Никита́

Я открываю глаза. Несколько минут мне приходится лежать вот так, распластанной по кровати. Надо мной белый потолок, совсем как в больничной палате; я упираюсь в него взглядом и спрашиваю себя: То, что мне только что приснилось, это реально? Мне впервые снится что-то. До этого момента я даже не представляла, что такое сон. Но когда я его вижу, я уже не верю в то, что это только воображение. И первый мой сон начинается именно так. Я прижимаюсь к жухлой траве, когда над моей головой гремит взрыв. От него выбивает окна, штукатурка летит по сторонам. Меня тоже осыпает крошево, и к запаху острой еды явственно прибавляется запах гари. Во сне вообще… что-то чувствуют? За остальным следить мне уже гораздо сложнее. Всё происходит так быстро, что я успеваю выловить только какие-то кадры. Изувеченные взрывом гранаты тела. Смятые перевёрнутые столы, прибывающие и прибывающие люди. На нас кто-то стреляет из укрытия — на нас, потому что я вхожу туда не одна. В перестрелке у меня нет времени её разглядеть получше. Но когда мы заканчиваем и в помещении больше не остаётся никого живого, я уже знаю. Её зовут Одри, и это моя напарница на сегодня. Которую нельзя убивать. Почему-то я прибавляю: к сожалению. «Ты помнишь, о чём я тебе говорила?» Я возвышаюсь над скорчившимся телом какого-то мальчишки. Он трясётся и подаёт звуки. Под ним расплывается кровавое пятно. И мы оба знаем: помощь придёт слишком поздно. «Справишься?» Я поднимаю руку и выстреливаю мальчику в лоб. «А ты смешная, — говорю я ей. — Идём». С Одри вообще ничего делать нельзя. Она нужна мне для того, чтобы перебрасывать пистолет, когда мои патроны заканчиваются, и прикрывать мою спину. Вот и всё наше занятие на сегодня: убивать, убивать. Оказывается, я хорошо в этом. До того момента, как мы поднимаемся на второй этаж и что-то идёт не так. Нам нужно наверх, потому что здесь, в общем-то, ничего не было интересного для нас: только гора трупов, немного разорванных конечностей да посыпавшихся гильз. Это помещение ещё пару минут назад было обычным бедным мексиканским кафе. Но благодаря нам — стало кладбищем. И вот я ловко огибаю очередное препятствие и взбегаю по лестнице на второй этаж. Я слишком поторопилась. Либо Одри отвлеклась: она не успевает вовремя меня прикрыть, и я лечу на пол, искренне недоумевая: ну что, опять? Все мои кости разом болезненно соприкасаются с твёрдым кафелем, который не станет меня щадить. Тот, кто меня придавливает, отчётливо пахнет потом и прогорклым маслом. Я не вижу напавшего, так что я на ощупь просовываю руку и разряжаю пистолет. Наугад, лишь бы попасть куда-то. Я чувствую, как по мне разливаются щедрые тёплые брызги крови, и по этому я делаю вывод, что попала я успешно. Можно передохнуть. Пока я пялюсь на болтающуюся безжизненно голову надо мной, Одри стреляет, стреляют в неё. Я лениво ворочаюсь под телом и пытаюсь его сбросить с себя — не менее тяжёлое, чем при жизни. А потом голова надо мной взрывается — в прямо смысле слова. Я едва зажмуриваюсь: содержимое мозга, вылупленные помутневшие глаза, даже осколки зубов, — всё это выплёвывает на меня. Я по-настоящему злюсь на Одри, сплёвываю какой-то комок, попавший в рот, и обнаруживаю, что это кусок скальпа с волосами, как будто прожёванный или пропущенный через несколько мясорубок. Потому что если бы она не стреляла, этого всего не было. Я вся в крови, в мозгах и в чёрт пойми чём. В том, что выливается помимо крови из этой разорванной на части башки. Теперь мне нужно в ванну: не могу же я разгуливать в таком виде. Большее меня не волнует. Даже то, что мы делаем здесь. Ни Одри во сне, ни кто-то другой мне это не объяснил. Я даже и не задавалась этим вопросом, взвалив всякую деловую мишуру на плечи Одри. Стрельба и погоня — вот, что меня захватывало и что могло задержать моё внимание дольше чем на несколько секунд. Помимо этого, во мне ощущалась какая-то неуязвимость. Особенная неуязвимость. Будто я знала, что раз я во сне, меня не одолеть и не убить. Поэтому меня так тянуло лезть вперёд и совершать необдуманные и рискованные поступки. Они тоже означали своего рода… жизнь. И когда ты её проживаешь именно так, это не скучно. Над кафе находятся одни жилые помещения. И в самом конце — ванная комната, дверь которой захлопывается, когда я равняюсь с ней. Я останавливаю Одри, собирающуюся стрелять. Откуда-то я уже знаю: за дверью кто-то есть, кто-то очень важный. И маленький. Одри спрашивает, решила ли я пожалеть ребёнка. Если бы только в этом было дело. Тактика Одри работает сносно, но недостаточно эффективно. У нас мало времени, и мы не можем его терять. Убивая всех вокруг, мы не добьёмся многого. И попросту уйдём ни с чем. Я прислоняюсь к двери, кладу на неё руку и начинаю говорить. Уговаривать. Просить. И девочка отвечает вполне понятливо на английском. Рано или поздно её пробирает на слёзы, и я пользуюсь этим моментом, чтобы нажать на ручку и войти. И тут случается странное. Потому что несколько десятков вооружённых до зубов человек не смогли меня задержать. А этой девочке удаётся и гораздо больше. Она визжит, и остальное пропадает в суматохе. Она, кажется, бросает в меня увесистый аптечный чемоданчик и успешно попадает в голову. Когда я прихожу в себя, девочка уже за дверью, и её прикладом удерживает Одри. Она наконец-то проникается моим планом. Как же так получилось, размышляю я и отвешиваю девочке пощёчину, чтобы она заткнулась и прекратила отбиваться. Кого-то она так стойко напоминает мне. Стриженный под мальчика подросток — что же, такая кого угодно могла напоминать. Я подтягиваю её к себе за майку: «Ты не захотела по-хорошему?» Девочка зажмуривается от страха. Я приказываю Одри зайти в ванну и проверить чемодан. Она неохотно повинуется. И тем лучше для неё: из ванны доносится победное «Нашла!» от Одри. «Тебе повезло, — говорю я девочке. — Мне не придётся из тебя выбивать признание. Ты знала всё это, да?» Девочка догадливая. Она сразу спрашивает: «Вы убьёте меня, да? Как и всю мою семью?» Конечно. А она на что рассчитывала? Я узнаю, сколько ей лет. Шестнадцать или восемнадцать — в каком-то таком промежутке был ответ, я уже и не помню детали. Одри торопит меня: делать нам тут больше нечего, пора по домам. Я согласна. Только меня дома никто не ждёт. Я бы предпочла ещё остаться. Поэтому я приказываю Одри, чтобы та заводила машину и ждала меня. А может вообще не ждать: я всегда знаю, куда пойти. Потом уже, вспоминая свой сон, я невольно спрашиваю: куда пойти, куда я собиралась пойти? «Что ты задумала?» И я охотно сообщаю Одри, что: «Преступление. Как и всегда». Одри уходит, и мы остаёмся вдвоём. Я ещё разок девочку оцениваю и складываю два и два. Во сне я думаю ещё яснее, чем в реальности. «Если отсосёшь мне, — говорю — примерно в таких формулировках, — и мне это понравится, я не убью тебя». И мы обе понимаем, что я имею в виду. У девочки, конечно, всегда есть выбор. И я даже не знаю, какой из них я ожидаю услышать в ответ. Вру ли я или нет? Да какая разница. Девочка всё равно не слишком сопротивляется. «Я девственница», — говорит она. «И что? Я не буду тебя жалеть, когда ты умрёшь девственницей». «Откуда мне знать, что делать?» Она, конечно, пытается набить себе цену. Я заталкиваю её в ванну — уже понятно, зачем, — и утешаю: «Ты узнаешь сейчас». Ну, что я ещё могу сказать… Немного странно было наблюдать за всем этим со стороны. Кажется, я недолго это терпела и просто сказала: «Херово работаешь языком. Вот-вот на ходу заснёшь». Может быть, на этом как раз всё и закончилось. Одри уже тут как тут, нетерпеливо толпится под дверью. Я выхожу и многозначительно держу девочку за плечо, а другой рукой всё ещё не выпускаю заряженный пистолет. «Ты закончила? Только не говори, что ты её потащишь с собой». Я удивляюсь: «Зачем?» Одри машет рукой и говорит свернуть девчонке шею. Она нам не нужна, как и свидетели. Нам не нужны лишние проблемы. Девочку начинает заметно потряхивать. Она хочет что-то сказать и запинается. «Расслабься, — подбадриваю. — Повернись ко мне спиной. И закрой глаза». Девочка честно зажмуривается. До меня доносится её сдавленный шёпот — что-то на испанском, наверное, так сразу и не разобрать. Но это длится недолго. Правда одно мне не понять. Я оглушаю её прикладом, и девочка катится на пол и так и остаётся там. Почему-то я выбираю не смертельный удар. Почему-то — по какой-то причине — я выбираю сохранить ей жизнь. Условия договора из нас никто так и не выполнил, вот о чём я. Странный, чересчур подробный сон. Такое вряд ли вообще снится. Но мне приснилось. Будто я это уже проходила как-то раз. И неудивительно, что я всё возможное и невозможное проспала после такого. Я спускаюсь на первый этаж и застаю Тао. Он вызывается приготовить мне кофе. — Это так мило с твоей стороны — прислуживать мне, — одобряю я его инициативу и интересуюсь: — Ты случайно не знаешь, я ездила когда-нибудь в Мексику? Тао впечатляет мой выбор локации. — В Мексику? Не слышал, но всё может быть. Ты много где была. А зачем тебе это? — Жаль, — говорю я. — Тогда это скорее всего просто сон. На столе под чистой пустой тарелкой выглядывает сложенный в несколько раз листок бумаги. Он мне не принадлежит, но я выхватываю и разворачиваю его. — Что это? Кому записка? — Я не знаю. Хотел это передать тебе ещё вчера. Я читаю. Как хорошо, что печатные буквы не надо разбирать, а то бы я сломала голову над чьим-то заковыристым почерком. Но даже простые слова разбирать трудно и без него. На листочке, похоже, адрес, улица и дом. И странная приписка: сколько этажей и поворотов на лестничной площадке, «возм. дверь направо, окно во двор». Я немного не понимаю, что это должно для меня значить. — Ты попросила бумагу первым делом, когда к нам пришла домой. И написала это. Может, ты не хотела забыть что-то… важное? — Хочешь сказать, это моё? — Я перевернула записку. На обратной стороне ничего не нашлось. — Вряд ли это важное. Но хорошо. Моя записка — для меня. Что бы да это значило.

* * *

В этом простом деле помощь мне не понадобится. Ничего подобного: я вполне в состоянии подключить ноутбук к сети, запустить программу и нажать пару вполне ярко заявляющих о себе кнопок. Первую минуту помехи идут страшные. Но потом всё налаживается, и я машу в камеру появившемуся на экране изображению. — Теперь ты меня слышишь? — Да. Я всё ещё не уверен, что это безопасно… Точнее, я точно знаю, что это не безопасно и… Я только отмахнулась. Пустая трата времени на беспокойство. — Кому мы нужны? Даже если ты прав и, как ты говоришь, Август настолько умный, ему всё равно нет никакого дела до наших разговор. Зачем ему меня прослушивать? Я ни на что теперь не гожусь. Я поднялась с пола и потёрла колени с отпечатком рисунка паркета на них. Ноутбук стоял на краю кровати, и я ещё раз проверила, что меня видно. Сорока меня расстроил: я надеялась увидеть живописный пейзаж за его спиной, всё-таки такая удача — греться на пляже где-то в Марокко вместо того, чтобы прозябать и чахнуть от тоски в Лондоне. Но Сорока ничего мне интересного не показывал: он сидел в помещении в темноте, только его нос и блестящие очки болезненно освещались собственным монитором компьютера. Сорока очки с носа стянул, чтобы потереть переносицу. Даже на видео сносного качества я разглядела две красные отметины, оставшиеся от дужки. — Ты же знаешь, чем он занимается? — спросил он. Сорока показался мне довольно усталым. Я не знаю, всегда ли у него такой несвежий и помятый вид или только при особенных случаях. Наверное, было что-то в последнее время, что не давало ему отдохнуть и поспать как следует. — Конечно. — Я тут же оживилась и стала перечислять: — Я про него столько всего читала, потом стала читать про Тао… потом стала расспрашивать Тао, он тоже много интересного рассказал мне. Ты знал, что мы познакомились в театре? — Я усмехнулась, вспомнив: — Ну и совпадение… Живот от смеха надорвать можно. Я любила театр, наверное, да? Сорока положил теперь ладонь на лоб и о чём-то задумался. — Я разобралась, не переживай. Удивительно, что мы вообще все вместе подружились. Я, может быть, чего-то не понимаю, но мы ведь такие все разные, правда? Я подвинула к кровати распахнутый чемодан. Мне все эти дни ещё не выпадало возможности залезть в него поглубже, посмотреть на все вещи. Одним словом, выпотрошить. — Хочешь сказать, что ты так до сих пор ничего не вспомнила? Я помотала головой и сказала: — И всё ещё я считаю, что его достаточно загружают на работе. Его дома почти не бывает. — Ты права, — наконец-то проронил Сорока. — Какая теперь уже разница… Немного не поняв, о чём Сорока задумался, я поскорее перехватила течение разговора в свои руки: — Как там в Танжере? — Удивительно общительные люди. Только вчера ко мне подсел и стал мило общаться какой-то писатель. — Знаменитый? Сорока пожевал губами: — Нет, не думаю. Хотя здесь все довольно дружелюбные вокруг, привыкать всё равно тяжело. Даже спустя почти… два месяца? Выходит так. — Зачем тебе вообще уезжать? — поинтересовалась я. — Разве в Лондоне со мной было плохо? Со мной в Лондоне — понятие размытое. Все те пару раз, что Сорока приходил меня навещать, я валялась в палате и совершенно изнывала от скуки. В какой-то день мне даже пришлось украсть детскую раскраску с парой карандашей, настолько невыносимым это стало. Правда это заняло меня на несколько минут и быстро полетело в мусорку: страницы раскраски — размалёванные и разорванные на клочки, карандаши — сломанные. Мне не хотелось сосредотачиваться на чём-то одном долго ни тогда, ни сейчас. Сорока начал снова мямлить про работу, про людей, которые тут в нём нуждаются — без него совсем как без рук. И я уточнила: — Ты от меня ничего не скрываешь? Он захлопал глазами честного преступника. — Вы не поделили с Августом что-то, да? Мне удалось произвести на Сороку впечатление. Для него это не было шоком, видимо, как и для всех остальных — секретом. — Если бы только не поделили… — Этот конфликт был настолько ужасным, что заставил тебя бежать в другую страну, на другой материк? А, я догадываюсь… — Я протянула руку в одно из отделений чемодана: кроме одежды пока ничего любопытного не попадалось. — Август просто не терпит людей, которые умнее его. — Думаешь, я умнее? Я пожала плечами. Откуда мне знать? Я хотела что-то по этому поводу добавить. Всё-таки странным это казалось — ссоры главного директора крупной IT-компании и какого-то скромного случайного программиста. Мир был таким тесным. Либо я их познакомила и стала причиной, по которой разразилась война. Я бы много что ещё сказала, но тут я вытащила наружу следующую свою находку. Тянула я её долго: им оказался чёрный кружевной бюстгальтер, у которого в многочисленных завязках запутались ещё и чьи-то почти прозрачные стринги, уже не чёрные, а розового цвета. Я подняла их повыше, повертела и показала Сороке: — Ничего себе комплект. Твои? Сорока ничуть не смутился: — Почему мои? — Потому что даже мне они великоваты. Что там про Натали. Смотри. — Я приложила бюстгальтер к себе. — Теперь понял? Откуда это здесь взялось? Я снова полезла в карман. Что-то ещё лежало на дне. — Ну? Что ты там нашла? Отделение было узким, и я не могла видеть, что нашарила там. Но когда она дотронулась до него и взяла в руку, почему-то в голову тут же пришла догадка о том, что бы это мог быть за предмет. Я уже хотела снова ошеломить Сороку новой загадкой — мол, смотри, что тут у меня, но рука так просто мне не поддалась. Я задумалась: а хочу ли я ему это показывать? Я погладила приклад и — точно — сразу безошибочно нашарила курок. — Продолжение банкета. Ещё чьи-то трусы. Ладно, потом с ними разберусь. — Я мирно затолкала всё это на место. Тот, кто спрятал под ненужным нижним бельём оружие, правильно поступил. Мне не было ни мерзко, ни страшно. Я просто решила, что не стану ломать голову над этим сейчас. — Знаешь… — Я на молнию закрыла это отделение. — У меня порой голова начинает болеть. Типа… по-настоящему. Сорока на экране зашевелился. — В каком плане болит? От чего? — Мне столько каждый день информации приходится впитывать. Я будто какая-то ужасно заторможенная и недоразвитая ученица, полгода пропустившая из-за болезни. И теперь я даже должна заново учиться тому, как… — Я фыркнула: — Писать. Мне трудно писать, представляешь? Хотя считается, что это сама собой разумеющаяся вещь. Ну, только не для больных. Этой… — Дислексией, — подсказал Сорока. — Точно. Вроде неё. Я даже левой пыталась писать. Так же коряво выходит. — Это должно быть связано с твоей травмой. Ты восстановишься. Не… — Сорока неожиданно запнулся. Я подняла на него глаза. — Не переживай. Не думаю, что я не переживала. Это не доставляло мне никаких проблем. — Позавчера мне пришлось, ты не поверишь… просить Тао объяснить мне, чем мыться. Чем мыть голову… Он говорил что-то, говорил, но это как будто бы в моей голове совсем не задерживалось. Он вышел, и я тут же всё забыла. Тао ещё так себя вёл… — Это как? В чемодане на самом дне я раскопала ещё и книжку. До этого я отложила её в сторону, а теперь снова подняла. Я сразу в ней что-то не то заподозрила и встряхнула: она была совсем не книгой со страницами, которые нужно читать. — Ну, знаешь… Он стал говорить, что именно в той ванной комнате они меня нашли. Я долго не выходила, не выключала воду, они постучались, но я ничего не ответила. Я лежала на спине рядом с лужей крови, которую душем не успело смыть. Не знаю, моей или чужой крови. И потом они вытащили меня и увидели все мои синяки… У меня уже что-то гноиться начало, кажется. — Да, это я слышал. Я скрестила ноги на ковре и села. — Мне только жаль, что их вряд ли смогут поймать теперь, потому что я ничего не помню. За то, что они сделали… Я засунула обратно последнюю вещь, кроме книги с тайником, и прибавила: — Я бы своими руками убила их. Понимаешь? — Да уж. Это то, что ты всегда… На кровати издал звук мой телефон. Сорока тут же умолк. Но мне ведь тоже было интересно узнать продолжение. — Всегда — что? Я потянулась за телефоном. Если бы не Натали, разблокировать я его бы не смогла: как и обычно, когда я взяла телефон первый раз в руки, ни одна из первых пришедших в голову комбинаций пароля не оказалась верной. Я ничего не смогла вспомнить. Натали же просто сказала: попробуй два, пять, восемь и ноль. И оно сработало. Я просматривала новые сообщения — у меня их ещё было много, я все оставляла на потом — а Сорока никак не продолжал начатое предложение. — Как думаешь… — Я подпёрла голову рукой. — Я сильно изменилась? Ты ведь мой друг. По крайней мере, был им. Сорока только плечами пожал. — Иногда мне кажется, что изменилась. А иногда… как будто всё ещё ты. Это сильно путает. Моментами даже не знаешь, что сказать. Я вспомнила, как Сорока иногда реагировал на мои слова, и попыталась подделать его мимику. Не ту, что выдавала его растерянность. Но его удивление. Я подняла брови, наморщила лоб, пошире раскрыла глаза и спросила: — Почему? Тебе не нужно от меня ничего скрывать. Чем больше я узнаю, тем скорее стану собой. Вот Натали… — Я пробежалась глазами по тексту, вновь отвлёкшись. — Она несколько раз замечала. Что я какая-то другая, что я те или иные слова не использую и что вообще… Вот это да. У меня деньги на телефоне закончились. Я повернула экран к Сороке, как будто он там что-то мог увидеть. — А как у вас Натали? Она всё-таки уехала? По моему телу прошла дрожь, и я передёрнула плечом, чтобы это скрыть. Мне не нравилось разговаривать о Натали — слишком многое вертелось вокруг неё. Но в итоге избегать её всё равно не получалось. Как она уехала, я писала ей несколько раз по делам. На этом наше общение ограничивалось. Да и не нужно было что-то ей рассказывать: я уверена была, что Натали всё докладывает Тао. Я не один раз ловила его на этом и даже успела подслушать пару разговоров, содержание которых, правда, без контекста не так-то легко понять. Кажется, Тао теперь тоже узнал про то, что случилось в больнице. Если бы не эти их постоянные намёки как бы между строк, я бы обо всём благополучно забыла. Но мне не давали покоя. Я почему-то могла перевернуть эту страницу жизни — они же, пускай это к ним не относилось, не могли. — Да, она уехала. Её работа важнее меня. — Я открыла новое сообщение. — У неё не такая уж и простая работа. — Я верю. Но я не верю в то, что группа захвата, с которой она связана по рукам и ногам, не может без неё обойтись. Не захватывают же они что-то каждый день. Это даже смешно звучит… Сорока вздохнул так, что его микрофону некоторое время ещё пришлось приходить в себя. — Я так интересно подписывала номера в телефоне. Так сразу и не догадаешься, что это значит… Вот ты знаешь, например, кто такой… М-м-м… Это испанский? — Сорока явно не понимал. Я попробовала: — Здесь написано: «Нино…» Нет, «Карлито Ниньо Бонито». Ты знаешь такого? — Нет, не думаю… — А почему он тогда требует у меня денег? Сорока сразу напрягся. Этого я и добивалась. Если кто-то требует деньги, значит, это уже серьёзно. — Тогда игнорируй его, — придумал Сорока. Я усмехнулась: — Твой ответ на всё, да? Сбегать и игнорировать — два его главных принципа, я это уже заметила. Но говорить вслух не стала. — Если я вдруг тоже захочу поехать в Танжер… — Я выключила телефон. — Ты меня встретишь? Сорока как всегда: две его брови-гусеницы поползли по лбу, чтобы сложиться в знак вопроса. Но ответил он несмотря на это уверенно: — Конечно. Я буду только рад. Я кивнула и подвинулась к ноутбуку. — Кажется, у Тао уже готов обед. Мне пора. До следующего раза? Я приготовилась сбрасывать звонок, отлично зная, что у Тао ничего не было готово. Его вообще не было здесь. Просто мне правда пора. И, если уж на то и пошло, мне начинало становиться скучно. Я переоделась, собрала волосы и только на пороге вспомнила об обнаруженном тайнике. Я вернулась в комнату и приоткрыла обложку найденной книги. В небольшом углублении под размер страниц лежали свёрнутые толстые банкноты, яркие фиолетовые и номиналом поменьше, голубые, все сплошь с довольным лицом королевы. Одна тонкая пачка состояла из долларов, но я её и не собиралась трогать. Как же мне удобно это всё подвернулось. Мой чемодан был сокровищницей, пока я сама не имела на руках и гроша. Но теперь владела кое-чем побольше. Захватив один упитанный рулет, я вышла на улицу. Теперь я носила с собой и ключи, которыми могла распоряжаться как хотела, открывать и закрывать двери и калитку сколько угодно раз. Выбрав одно направление по улице Рохамптон Гейт, я ещё раз проверила, всё ли с собой взяла. И, главное, вытащила сложенный листок бумаги и прочитала то, что там написано, снова. Раз уж теперь на мою память нельзя было полагаться, у меня всегда с собой есть это доказательство — место, куда я должна рано или поздно прийти.