Никита́

Это не было так-то сложно. В первый день я, можно сказать, отдыхала: всего-то сидела на лестничной площадке этажом выше и убивала время. И её я дождалась. Тогда я ещё не знала, что это она. Но, увидев, всё сразу поняла. К тому времени уже заметно стемнело, а в подъезде так и не зажёгся свет. Однако одна лампочка прямо над её дверью горела. Воровато оглянувшись по сторонам для начала, она только потом просунула в скважину ключ и, еле приоткрыв дверь, зашла внутрь. Меня она, конечно, не заметила. Плохо оглядывалась. Потом я посидела ещё час, наблюдая: много кто заходил в дом, но ни один не встал под заветной дверью. Когда я собиралась уже возвращаться, одно событие всё же меня задержало. Доставка еды. Дверь ещё раз приоткрылась для такой же невеликой щёлки и почти сразу невежливо захлопнулась. Доставщик не обиделся и припустил вниз. Я выждала минуту и бросилась за ним, перехватив уже под козырьком подъезда. — Подождите! — Я крикнула. — Моя подруга забыла забрать чек! Парень озабоченно потоптался на месте. — Он ведь должен лежать внутри заказа. — Да, должен, — я сказала. — Но его там нет, мы первым делом проверили. — Что у вас было в заказе? Он полез за телефоном, а я покосилась на прислонённый допотопный мотоцикл. — Какие-то роллы, я не помню названия… — Ширли Майер? Я кивнула. — Да, это моя подруга. Я ненадолго задержала доставщика, ставшего жертвой моего внимания. Чек он, конечно, не нашёл, и я извинилась и сделала вид, что ухожу. А потом правда ушла — только не в направлении здания, а к остановке. У меня теперь было имя, только оно снова ничего не дало, потому что никто, как оказалось, никто никогда не слышал. Ширли Майер, среднего роста, милашка с выкрашенными в красный волосами? Бесполезно. Я даже написала Натали. Но она тоже не поняла, о какой Ширли я говорю. Вот тут уже была загвоздка. Раз никто её не знает, что-то тут не так и надо двигаться впредь осторожно и скрытно. Чтобы спросить о ней, я выдумала историю. А, мол, бывшая одноклассница, справляется о моём здоровье — такая прелесть, я растрогана. Неужели вы никогда о ней не слышали? «Вы» как один на меня косо посматривали, но отвечали отрицательно. Видимо, что-то в выдумке им не понравилось. Появление загадочной одноклассницы или то, что я способна растрогаться? Не понравилось — ну и пускай. Август тогда находился в комнате, когда я расспрашивала Тао. Но его привлекать я не собиралась, совсем не собралась. Август выглядел как кто-то весьма далёкий от моей жизни и не особо питающий ко мне хоть каких-нибудь нежных чувств. Либо это было его обычным состоянием, потому что чувства он не проявлял ни к чему и ни к кому, а я к этому времени уже научилась их понемногу отличать. И вот тогда Август оторвался от экрана ноутбука, издающего при этом шум, видимо, от нагрузки, и произнёс: «Я понял, кого ты мне напоминаешь». Ну и кого же? Выскажи теперь своё мнение. Для Натали я одно, для Сороки — другое. Что придумаешь ты? «Куклу. Такую ещё подвижную, которую можно сгибать в суставах. У кукол всегда одинаковое выражение лица. Они словно застывшие». Август выдал это — и заткнулся, оставив меня ни с чем. Ведь я совершенно не поняла, что он имел в виду. Да я и не пыталась, видела — далеко. Используя сравнения и какой-то высокий язык метафор, Август открывал иной мир для кого угодно, только не для меня. Я всё равно что-то недоброе в этом замечании про кукол подсмотрела. Август не был прав: пускай я и двигалась, как кукла, моё лицо всегда оставалось подвижным. Таким подвижным, что иногда в конце дня какие-то мышцы начинали болеть и очередная глупая улыбка так и западала там до следующего утра. Чтобы начать всё сначала, конечно. «Если бы он был моей женой, а не Натали, я бы его убила», — сказала я по понятным причинам Тао. Он поджал губы и качнул головой, как бы согласившись и не согласившись со мной. «Да, ты бы это сделала. Но зачем тогда кому-то выходить замуж или жениться на том человеке, которого они рано или поздно убьют?» Тао тоже не был глупым и умел производить на свет разумные вещи. Мы такие разные, догадалась я. И между нами пропасть, которую ничем не заделать. После этого разговора я перестала представлять, как бы я захотела убить Августа. Так что и почти перестала думать о нём совсем. Он был далёким звеном — и достаточно редким. Не он нужен был мне сейчас. Когда мы ещё давно разговаривали с Сорокой, я не просто так спросила, кто бы это мог быть. Сообщений с загадочным содержанием от него мне приходило больше всего. Например, «Ты обещала половину месяц назад. Куда ты пропала?» Я обещала что? Я ему что-то определённо задолжала. И потом: «Ты же гораздо умнее этого, Никита». И следом: «Если бы не твои умения и твой опыт, я бы не стал столько ждать, ты же понимаешь? Я начинаю сомневаться, что какое-либо дело с тобой вообще имеет практический смысл». И стоило мне только написать, как ответ пришёл незамедлительно: «Где ты хочешь встретиться?» Хороший вопрос. Лёгкий. Но мне не так-то просто: в нужный момент у меня выпало из головы, где принято встречаться двум людям. И я решила удивлять. Удивлять себя, удивить его, кем бы он там ни был. Первая мысль — значит лучшая… Поэтому на следующий день я уже стою в читательском зале библиотеки — необычно же? — и ломаю голову над новым вопросом: — Что вы ищите? Вы что-то определённое хотите почитать? Я могу вам помочь. Я могу ломать голову сколько угодно. В ней всё равно только одно слово. Один ответ: — Пытки. Я разворачиваюсь и прибавляю уже решительнее: — Я хочу прочитать про пытки. Это был самый приятный час ожидания в моей короткой и насыщенной жизни, начавшейся с больничной койки и плача Натали несколько недель тому назад. Я, в отличие от многих, помнила, как родилась. Так это всё и смешалось. Так это и привело меня к тому, что я сделала. Я хотела разобраться с адресом на записке от прошлой меня — и с Ширли Майер, которая по этому адресу проживала. Она одна: я ловила её выходящей из дома ещё несколько раз. На всякий случай. Чтобы в заветный день не опоздать и не прийти слишком рано: достаточно свериться с её графиком, а у нас он всегда есть. Я ждала, на чём Ширли может проколоться, но Ширли никак не поддавалась. Пришлось приступать самой. — Привет, — говорю ей однажды и выхожу из укрытия, — Ширли. Ширли снова вернулась ночью. Ширли снова не до конца распахнула дверь в квартиру. Ширли как остолбенела. А мне только то и нужно было. Я сама не чувствую ничего, но догадываюсь, что она чувствует. Вот эти все клише с выпрыгивающим из груди сердцем, стадом мурашек и бабочками в животе. Или бабочки — это из другой оперы? — Давно не виделись, да? Я не утверждаю, предполагаю — это же несложно подсчитать. Мне только то и нужно — её узнавание. Ширли разворачивается и медленно пятится в квартиру. А потом вдруг начинает шагать в обратном направлении — мне навстречу: — Т-ты… Ширли не жила свою лучшую жизнь и выглядело потрёпанно. На глазах явно размазалась в нескольких местах подводка, взгляд запал за синяками, а уголки губ поползли вниз. Зато она заказывает ужин с доставкой. Зато — это много значит. Ширли шла мне навстречу, шла мне в лапы, и почти обрадовалась этому. Но дальше… — Сука… — придя в себя, выдохнула Ширли. Она недвусмысленно замахнулась, и я цокнула языком, уворачиваясь. — Но-но-но. Аккуратнее здесь… — От дальнейших её попыток мне навредить я себя уберегла показавшимся чистеньким дулом. Ширли мигом присмирела. — Вот так ты встречаешь своих друзей, да? Я ведь уверена: раз мы не друзья, то кто? Я кивнула: — Заходи внутрь. Нам нужно потолковать. Не думала, что всё обернётся таким сопротивлением. Не думала и она, что я вернусь. Как оказалось. Или думала? Поэтому к себе домой она просачивалась преступницей и воровкой? Если она боится, я её понимаю. Я бы тоже себя боялась. Особенно после последних моих изменений. — Или мы враги? — Я на всякий случай допускаю две вероятности. Я же ничего не помню — Ширли мой кладезь и язык. — Что тебя больше устраивает? И потом она делает это. Я немного в недоумении. Ширли сплёвывает передо мной на пол. Зачем она так? Что это значит? Тао и Август дома никогда не плевались. — Твоя смерть. Только она меня и устроит. Я сразу всем говорила, как с тобой следует поступить… Ну, я подумала. Оставаться милой и общительной явно не к месту. Как и пытаться поправить с ней отношения. Поэтому я сразу меняю тактику и с улыбкой сообщаю Ширли: — Тогда хорошо. К тебе вернулся твой самый худший кошмар. Что-то подмывает меня: — Сколько раз я тебе снилась, сладкая? А я ей снилась. Если бы это не было так, Ширли бы не стала на меня снова нападать. И я даже удивилась: откуда в ней столько прыти и кто её этому учил? И сразу же: а кто меня учил? Откуда это тело знало, как ему уворачиваться и куда бить? Потому что я не знала, но оно — да. Ширли сгибается пополам, держась за живот. Я смотрю на пистолет и думаю: пора. — Я просто хотела с тобой поговорить. Но если ты не хочешь… я могу тебя разговорить. Мне не сложно. И Ширли падает на пол без сознания. Время повеселиться. Когда она приходит в себя — достаточно быстро для такой побитой усталой девушки, лишённой сна, — я уже доедаю второй кусок пиццы, которую Ширли разумно заказала раньше, чем добралась до дома. Пальцы сплошь в муке и сыре, но мне лень искать салфетку. Поэтому я делаю сразу две вещи одновременно. Разговариваю её и ем. Ширли, увидев меня в комнате, начинает дёргаться, истошно звеня наручниками. — Что ты так на меня смотришь? — Я развела руками. — Что нашла у тебя, тем и приковала. Я бы положила тебя на кровать, но на ней не оказалось спинки. Правда, ну что не так? Это ещё удобная поза — на полу с запрокинутыми руками, накрепко сцепленными с батареей. А батарею Ширли не вырвать, как бы она ни пыталась. — Ты ждала меня. Я уверена. — Я ткнула в её сторону уже третьим куском пиццы. Просто объедение. — Ты же не надеялась на то, что я за тобой не приду? Ширли стала меня крыть ругательствами, но я помотала головой и ответила: — Нет, прости, но если ты из-за голода такая злая, я не стану тебя кормить. Не хочу лишиться пальцев. В прошлой жизни я, может, была добрее и могла сочувствовать… — Я мечтательно закатила глаза. — Но не в этой. Я новая теперь, ты знала? И спросила ещё: — Не благодаря тебе ли я новая случайно? Ширли меня не понимала и понимать не хотела. Она тут же попыталась ногами дотянуться до меня и выбить стул, когда я его к ней пододвинула. Но я предусмотрительно села от неё на очень хорошее расстояние. Комната была просторной. Почти как зал. В отличие от остальных помещений, тесных и убогих. В ванной кто-то даже грязь размазал по стене и не задумался вытереть. Прямо на уровне моей головы. Что-то тёмное, похожее на засохшую кровь. Но это могла быть и моя неожиданно проснувшаяся фантазия, кто знает. — Твоя квартирка воняет. Как и ты, — решила я ей рассказать. Вдруг она уже не замечает. После роскошных высоких потолков и педантичной чистоты в доме Августа и Тао, у которых даже в подвале жизнь показалась бы раем на ближайшие пару лет, с чем-то другим сравнивать было бы… преступлением. И вдруг Ширли успокаивается: она только продолжает какое-то время тяжело дышать. — Что ты хочешь от меня? Ширли сдалась. Я это вижу. — Я не знаю. Я думала, это ты скажешь мне. И я никогда не была такой честной. Ширли уже дала мне ответ. Встретив меня, первым делом… это ведь она бросилась на меня? Значит, ей было за что. И я не могла выйти уже из роли. — Я хочу услышать, — говорю я, — всю историю. — Глазам Ширли предстаёт кусок кожи — её же пояс с полки в шкафу. — Ты когда-нибудь слышала об одной казни, практикуемой очень долго в Англии… Она называлась «повешение, потрошение, четвертование». Именно в таком порядке. Ширли не проронила ни слова. Я приблизилась, и тогда она попыталась исподтишка толкнуть меня ногами, но я быстро поумерила её пыл. Ширли взвыла, свернувшись так, чтобы защитить своё уязвимое место, и я опустилась на корточки, быстро накидывая ей на шею пояс. Толстый. Крепкий. — Я тебя не боюсь, — слышу я. — Делай со мной всё что угодно. И я сделаю. У меня много живописных картин теперь. Дыба, груша… Только где мне грушу достать? Это только начало. Груша просто интересовала меня больше всего после тех иллюстраций рядом с описаниями орудий пыток. — Это будет заслуженно? Как думаешь? Я не задушу тебя первым делом. Так, чтобы помучить тебя. Легонько. Пока перед тобой вся жизнь не пронесётся. Удивительно, да? А потом я снова верну её тебе. И проверю, достаточно ли заточены твои ножи. Иначе это затянется на очень долго… Ширли смотрит на меня пусто и по-своему болезненно. Я не сразу замечаю уже струящиеся по её лицу слёзы: она не краснеет, не произносит ни звуки. Просто становится мокрой. Ширли говорит: — Ты уже забрала всё самое дорогое, что у меня было. Я не хочу больше жить. И я спрашиваю: — Что я забрала? И всё. Ширли уже начинает говорить, заводится. Не нужно было час штудировать тему пыток и насилия, чтобы выбить из неё это признание. Потому что Ширли сама хочет мне всё рассказать — от ненависти. — Твоя жалкая жизнь не стоит и половины одного из них. Они мне были как братья… Не было никого лучше них. Я знаю. Ниточка соплей тянется у неё из носа. Вот чего для реалистичности не хватало скорбящим женщинам на картинах, которых я столько видела, набирая в интернете «горе». Или «оплакивание». «Скорбь». — Я любила каждого из них. Я поддерживала их во всём. И вообще… это было моей идеей. Делать с тобой всё, что они делали. Я поторапливаю её глазами: ну, что же это? Что со мной делали? Я жадна до деталей. — Я сказала, что тебя лучше было бы убить. Они меня не послушались. И зря. Да, думаю, зря. И я слушала, и я слушала, и я слушала её. Ширли захлёбывалась. Мне почти ничего не приходилось из неё вытягивать. Про захват театра и про прекрасную неделю, во время которой меня лично держали в этом самом месте в заложниках, насиловали и били, я узнала у неё ничего не спрашивая. Один раз, уже на грани, она снова плюнула меня, попав прямо в глаз. Мне пришлось оторваться и вытереть его. — Знаешь, что ещё я придумала? — продолжала Ширли. Я как раз отвернулась к столу с заготовленными инструментами. Даже было жаль, что они могут не понадобиться: все как на подбор, блестящие новенькие ножи и ножички. — Мы накачивали наркотиками тебя несколько раз. Дозы было достаточно, чтобы свалить здорового мужика. Но с тобой ничего не случилось. С тобой, сука… Я усмехнулась. — Я объясню тебе, почему. Вы, наверное, на глаз отмеряли количество, да? Вы только зря потратили хороший товар. Лицо Ширли побагровело. — Больше тебя ничего не спасёт. И это говорила мне психованная красотка на полу. Вот это угроза. Я выложила пистолет и потянулась за самым большим ножом. Этого Ширли из-за спины не могла видеть. Всё прояснилось для меня: голову заполнили яркие образы, услужливо подброшенные моей разом встрепенувшейся фантазией. Вряд ли воспоминаниями. И становилось понятно, что значила записка — вообще всё это представление. Я должна отомстить за себя. И не может быть ничего другого. — Вам это, наверное, никто не говорил. — Я села рядом с Ширли и стала наматывать ремень на кулак. Её зрачки истошно задвигались: она пыталась увидеть, что я делала. — Но я скажу, пока не поздно. Вы такие тупые, господи. Вы худшие в своём деле. Вы никогда об этом не задумывались? — Кто ты такая, чтобы об этом судить, а? — тут же выпалила Ширли. — Кто?! Ты прожила нашу жизнь? Ты была с нами? На нашем месте? Ты всё время рыдала в театре! Ты умоляла тебя отпустить, потому что ты была беременна! Это ложь, не так ли? Все твои слёзы, дешёвые и неубедительные приёмы — ты рассчитывала, что тебе поверят? — Если я здесь, — сказала я, — значит, вы поверили. И вы ещё более тупые, чем я думала. И я исполняю первую часть своего правосудия. Повешение. Первую минуту она отбивается вполне ясно и осознанно. Свирепо. Только лицо её меняет цвета, наливаясь кровью. Сначала Ширли пытается достать до меня ногами. Но чем скорее она понимает, что отпускать я её не собираюсь, тем больше она задействует уже своё тело. Она извивается и бьётся об пол, как упитанная большая рыбина. Ширли издаёт сотни звуков и, главное, не может дышать. Первую минуту я ещё могу посчитать. На второй я так сильно увлечена, что забываю о счёте. Я думала, это всё будет быстро. Но вроде как уже прошла вечность, а Ширли всё никак не могла успокоиться. Я уже начинала думать, что это шутка какая-то, когда, наконец, я одержала над ней верх. Глаза закатились, но она продолжила двигаться, теперь в конвульсиях. Лицо Ширли стало совсем нездоровым. Она утихла, и я её отпустила. Я уже успела проголодаться за время нашего откровенного и эмоционального разговора. За ней наблюдать — это же утомительно. Настоящее самоубийство. Я ем ещё пиццу. Прохожусь по комнате, заглядываю по разным углам. Распахиваю дверцы настенных шкафчиков на кухне. Вышло так, что я немного наследила пиццей, но это нестрашно, раз тут больше никто не будет жить. После такого-то. Думаю: кто хуже, она или я? Ответ очевиден. Меня даже не в чем обвинить, ни сейчас, ни тогда. Ширли приходит в себя и с трудом начинает откашливаться. — Хреново, да? Сильно болит? Таблетки от горла принести? И я сама заливаюсь смехом. До Ширли всё быстро доходит, когда видит, как я поигрываю ножом. Она что-то простанывает, но это скорее похоже на предсмертный хрип. — Ничего не могу понять, — отвечаю я совершенно потерянно. — Ужасно жаль, да? Может, тебе помочь? Ширли мотает головой, но это мне ничуть не помешало ударить её прямо в самую середину груди. Как точно. Я тяжело вздыхаю, а Ширли уже не может. — Не помогло? Какая жалость… — я прибавляю и не замечаю уже, что повторяюсь. — Хочу, чтобы ты знала. Когда ты будешь мертва, я почувствую радость. На словах это легко. В действительности… я ожидала большего. Понравилось мне скорее то, что произошло за тем, как я вонзила в Ширли нож, обхватив его двумя руками, и потащила вниз. Хрен бы там. Нож вошёл, а идти дальше за моей рукой не собирался. Я не предполагала, что мне придётся так пачкаться, потому что кровь брызгала на меня, когда я снова и снова вытаскивала и вонзала его в Ширли, превращая всё вокруг в сплошное месиво. Мне хорошо было видно: я заранее закатила её майку, оголив интересующие меня места. — Если бы я знала, что всё так серьёзно, — я призналась в паузе, — я бы всё-таки ограбила музей, чтобы принести пару интересных штучек и испытать на тебе. Это так… малость. Ширли, конечно, орала, но так как с горлом у неё теперь были проблемы и ремень до сих пор туго там сидел, выходили безуспешные звуки. Не крики. — Когда я вопила, кто-нибудь хоть раз пришёл? Почему меня никто не слышал? Я покачала головой и приготовилась к новой попытке. — Ни за что в жизни не поверю, что у тебя такие хорошие стены. В этот раз всё пошло куда лучше. Я приложила всю силу под нужным углом. Я не увидела сразу внутренности: под кожей шёл ещё какой-то окровавленный слой, но когда я избавилась и от него, мне предстала та сама картинка. Как из толстенной детской энциклопедии, которая тебя убьёт и весом, и знаниями. Вытаскивать её кишки было отдельным испытанием. Они плотно набились в её нутро за несколько десятков лет. Я жадно ловила каждый звук, каждое движение, превратившись вся в нервы, так что я уже не замечала Ширли. Наверное, она быстро потеряла сознание и в какой-то момент её сердце остановилось. Конечно, она бы не дожила до четвертования. А когда настала его очередь, мне стало уже скучно. Картина выпотрошенного тела произвела на меня… впечатление. Сильное и стойкое. Не приятное, но и не отвратительное. Это было властью. А власть — это всё. Уходя, я взяла коробку с пиццей и перевернула её прямо на то, что раньше являлось Ширли. Последние несколько кусочков жалко шмякнулись в лужу и на её внутренности. Туда же я бросила коробку. Застегнула куртку, чтобы спрятать пятна крови, и вышла, закрыв на замок квартиру, а ключи выбросила в ближайший мусорный бак. Всё самое интересное кончилось. Как и тайны. Дома я успела проскользнуть мимо, снять грязную одежду и засунуть в стиральную машину. Спасёт ли её это или нет — кто знает. Я не особо надеялась. Вернулся Август, и я спустилась на первый этаж, свежая, переодетая и, как принято говорить, сияющая. Обновлённая. Я могла подобрать множество синонимов — последние дни я только этим и занималась. — Где ты сегодня так допоздна загуляла? Это спросил Тао без упрёка, спокойно, как будто исключительно из интереса. И вежливо. Я открыла рот, но заговорил первым Август: — Серьёзно? Я же тебе говорил. Три часа угробил в Вулидже. Переезд лаборатории. Точнее, её… — Это не тебя спрашивали, — встряла я. — Всё хорошо, Тао. Просто навещала старого друга. — Друга? Август грозно упал на диван, потянулся за галстуком и зачем-то расстегнул ремень на брюках. — Ну да. Да вы её не знаете. Всего месяц знакомы. Я опомнилась и прибавила: — Ну, были. Вряд ли мне поверили. Но Тао переключился уже на другое: — Ну и как переезд? — Снос, — нахмурился Август. Я тут же стала неистово скучать и пропускать мимо себя все подробности. Зачем Тао вообще у него что-то спрашивал? Неужели ему настолько интересно общаться с нудным человеком, который умеет портить настроение одним только кривым взглядом? Или это тоже какие-то правила вежливости, которые я не изучила пока? Они говорили и говорили. Я вклиниться в разговор не могла, потому что я не знала, что должна сказать. Я хотела, чтобы они уже замолчали, но никто из них даже не собирался останавливаться. Я прочистила горло, открыла рот один раз. Они вообще помнят, что я рядом? — Слушайте… нам нужно что-нибудь купить в магазине? Странное дело: они не просто перестали говорить, они замерли. Двигались лишь их зрачки: Тао и Август напряжённо переглядывались. Потом Тао качнулся на стуле и спросил у меня: — Прости, что ты сказала? Я повторила, не особо поверив, что он правда не расслышал. — Вообще-то ничего не надо, но… — Тао замялся, и я с жаром на него набросилась: — Да нет, совершенно точно что-то надо! Давай я схожу. — Зачем тебе… Тао сразил приступ кашля. С каких это пор он такой чувствительный и нежный? Это просто приём из одного фильма, который я видела: под невинным предлогом на самом деле уводить человека для важных дел. — А Август мне с этим поможет, — подхватила я и взглянула на Августа. — Правда ведь? Ты ещё одет. Поможешь мне с сумками. — Я одет? — Август показал свою голову из-за спинки. — Давай просто закажем, что тебе нужно. Я соглашался на комфортную жизнь, я не хочу никуда… — Отлично! Все двое ко мне тут же обернулись. Я и сама хотела: кто это сказал? Неужели я? — Тао, ты же не против? — Да нет… Не знаю? Зачем тебе..? — Я тоже уже одета. Пошли скорее. — Я сразу начала Августа поторапливать: — Давай, поднимайся. Тао только что попросил тебя о такой мелочи, неужели ты ему откажешь? Мне не показалось в этот раз: челюсть Тао медленно поползла вниз, но он быстро её подхватил. И даже Август как-то не похоже на него резко и неестественно прямо выпрямился. Я начинала понимать язык тела. — У меня совещание через десять минут, — как бы извиняясь перед кем-то, объяснил Тао. — Совещание? Что? Это с кем ещё совещание? Я подтолкнула Августа по направлению к двери — он всё никак не прекращал медлить. — У нас разные часовые пояса… — Если я приду и ты всё ещё будешь работать, я его закончу, — пообещал Август. — Что купить? — спросила я. Тао махнул рукой. — Я сейчас пришлю вам список. Только не в самый ближайший магазин. Там продают… Август, только развернувшись, снова упёрся ногами в пол. — Это не была просрочка, — сказал он. — Это. Был. Мой. Кефи… — Удачи на совещании, Тао! — крикнула я, перебивая Августа. И подтолкнула к выходу снова. Пока я обувалась, он прошипел: — Что ты хочешь от меня? — Помочь с сумками. — У Тао хватит фантазии только на свой вонючий тофу и всё. Ты не донесёшь сама тофу до дома? Ты думаешь, что я настолько… Мы вынырнули в свежий, прохладный воздух — совсем не такой, как внутри. Улица освещена фонарями, и соседние дома, почти все дома, тоже горят. Август ведёт меня не торопясь, потому что только он один знает, куда идти. Я засовываю руки в карманы шорт и подстраиваюсь под его шаг. — Тебе не холодно? — Я мотаю головой и что-то отрицательно мычу. — Уверена? — Это не проблема для меня. — А что проблема? Я удивлённо смотрю ему в затылок, и Август, как чувствуя, оборачивается ко мне. — Ты о чём-то хотела со мной поговорить? — Возможно, — отвечаю я и пинаю какую-то деревяшку с тротуара. Всё в остальном чистенько и не нуждается в представлении: самый прилизанный и безопасный район Лондона, чего уж тут. И самым опасным объектом тут был больной на голову Август. Но я неплохо ладила с больными, когда мне это нужно. Я уже начала читать одну книгу. Не про психованных, но близко к тому. И читала я по несколько страниц в день — вот на столько меня обычно хватало. — Что ты выдумала насчёт подруги? Ты разучилась убедительно врать со своей амнезией. Вот это как раз-таки правда, Никита. Я не расстроилась. Искусство лжи тоже требует времени. — Нам сюда? — Ну, сворачивай. — Это… — Я уточнила: — Самый ближайший магазин? Август пожал плечами. — Он не узнает, ведь так? — Съешь чек, — посоветовала я и, в общем-то, согласилась. Мы зашли в скромный супермаркет, в котором холодильники, наверное, работали на максимальную мощность. Я это заметила только тогда, когда опустила глаза на голые колени: по ним бесновались уже очень крупные мурашки. Удивительная вещь — эта кожа. В голове тут же всплыло яркое и приятное воспоминание кожи Ширли. И всего остального, что за ней пряталось. — Ну где его список? Август потряс телефоном: — Нет его. — Что делать, если он про нас забыл? — Всё очень просто. Покупать то, что нам хочется. И это было разумно. Мы, как сговорившись, шаг в шаг направились к морозильникам. — Что ты хочешь? — спросил Август. — Я уже ела. Давай… — И, клянусь, мы оба посмотрели в том направлении. — Мороженое. Он открыл морозильную камеру и засунул в неё руку. Из щели даже не пошла дымка. — Какое? Я наморщила лоб. Нет, я не задумывалась. — Давай все. На пробу. — Притащи тогда сюда тележку. Мы нагрузили её мороженым и какими-то сладкими и замёрзшими десертами, когда написал наконец Тао. — Список из единственного пункта, цитирую: «что-то, чтобы ты не был голоден и не потребовал тебя кормить в два часа ночи», — считается разрешением на то, что я могу брать всё что угодно? — Абсолютно. — Я закивала и покатила тележку дальше, налегая на неё грудью. — Знаешь, что я ещё хочу? Чтобы ты ответил мне предельно честно, знал ли ты о том, где я была после нападения в театре и что со мной делали. Август спокойно поправил грозящее выпасть мороженое на палочке. Потом он подошёл к отделу с молочными продуктами и стал искать, что ему всё-таки нужно купить. Он ничем не выдал себя, так что я засомневалась: это ли хвалёное самообладание или его совесть чиста? А бывает так, что у людей совесть патологически отсутствует? — Ты проверила адрес с записки? И кого там оказался? — Девушка. Она была последней в живых. — Ты говоришь о ней в прошедшем времени, — заметил Август. — Да. А что? — Она всё рассказала тебе? Отвечаю: — Да. — У тебя остались какие-то вопросы? — Нет, — говорю, — а какие вопросы? Август откуда-то всё знал: он поставил на дно тележки бутылку молока и положил пачку с тофу. Почему только такой набор имел столь большую важность? Ничего, мне на руку. — Ты убила шесть человек. И сегодня седьмого. В больнице ты напала на медсестру. Она выжила и вполне в порядке, но тебя вряд ли интересует её самочувствие… Он снова прав. Вряд ли. Если вы прекратите напоминать о Кэрри, ничего страшного не произойдёт. Потолок на нас не станет сыпаться, а куски мяса не оживут и не нападут, чтобы порвать на мясо нас. — Ты не хочешь узнать, зачем ты это делаешь? Я вкатила тележку на единственно работающую кассу. Женщина, пробивающая товары, уже шла у нам. — Зачем? — Я откликнулась. — Я и так знаю. Это заслуженно, разве нет? Я должна была отплатить ей. Мы выходим, и я возвращаюсь к воспоминаниям — моим драгоценностям, за которыми я ухаживаю: серебро я чищу, с золота сдуваю пылинки, камни попроще кручу в пальцах, — и эти воспоминания уже не о Ширли. За день до последней встречи с ней я сидела в библиотеке и была занята совсем другим. Если читать я уставала, у меня всегда оставались иллюстрации, и я наслаждалась тем, что просто могла сидеть, упёршись локтями, и листать, листать. А где-то могла задержаться и повертеть книгу под разным углами. Идея уже созрела во мне, когда тень упала на одну из последних страниц. И незнакомый голос произнёс: — Здравствуй, Никита. Тень прошла, и тень упала теперь на стул напротив. Руки почти достали до моих. — Ты вернулась ко мне. Я не знала, кто я, а кто — он. Но я определённо вернулась.