Никита́

Ты опоздал, я бы сказала если бы хотела. Сказала правду. Но мне бы всё равно. Ведь всегда можно ответить мне, что да нет, это ты слишком рано пришла. Тень упала на меня, и я подняла глаза. Никаких проблем со зрением и всё равно — на него по-особому трудно смотреть. Я улыбаюсь и переворачиваю страницу. Ещё немного, и я попаду на алфавитный указатель. — Ты мог бы поздравить меня, — говорю, — с тем, что я нашла для тебя время. Он натягивает рукава рубашки на пальцы и тут же отпускает, потому что они недостаточной длины. Его пальцы начинают что-то делать, перебирать воздух, устраиваться поудобнее на столе, как побитая псина, и это понемногу меня раздражает. Но так легко. Как какой-то посторонний, далёкий шум. — Что случилось? Его намерения серьёзны, раз он спрашивает это у меня — Карлито, Карлито… — Я насмешливо качаю головой. — Как ты думаешь, чем единственным я могла заниматься? Убивала, колесила по стране, выслеживала… Обычные вещи. — Пожав плечами, я прибавила. — А потом две недели провалялась в больнице с сотрясением и с отбитыми почками. Я заканчиваю небрежно, позволяя словам свободно выходить изо рта, свободно и без принуждения. У меня получается убедить — убедительно для Карлито. И это хорошо, если не задумываться о том, откуда я всё это беру. «Убивала, колесила по стране»? «Обычные вещи»? Может, он вообще подумал, что я шучу, и тем лучше. Выдавать правду наравне с ложью — это уже гораздо лучше и убедительнее, чем просто врать и выдумывать на ходу. Когда я собиралась с Карлито на встречу, я ничего заранее не готовила, ничего даже не загадывала наперёд. Придёт ли другой человек и я приму его за Карлито? Придёт он? Это смертельный номер? Всего не узнать, план всё равно строится в минуту речи. Даже не на минуту вперёд. — Для таких травм ты должна была неплохо постараться. — Карлито довольно подался назад и развалился на стуле, вытягивая ноги так, что они стали доставать мои. Пухлые губы тоже как бы расплылись и натянулись в улыбке так, будто вот-вот могут лопнуть и брызнуть прямо мне в глаза. — Porque esa clase de muchacha… — Ну, — я его перебила, — ты знаешь, кто я. Это самое главное. Потому что ты подумаешь несколько раз, прежде чем скажешь или сделаешь что-то. Чтобы не возникло никаких… недоразумений. Между нами, определённо, тайный язык. Но он не такой надёжный, как можно было бы понадеяться, потому что я легко подделываю его. — Это радует и меня тоже, Никита. Ты тоже знаешь, кто я и на что способен. Улыбка Карлито становится ещё шире — так он доволен. Из-под губ тогда показываются белые зубы, а между двумя из них — крупный скол. Я не могу отвести от него глаз. Изъян ли это? Или, наоборот, нечто привлекательное? — Итак, — Карлито подтягивает ноги к себе обратно и усаживается уже иначе, по-деловому, — за тобой должок. Я отрываюсь от книги, поднимаю глаза и удивлённо хлопаю ресницами — у кого-то я этот приём подцепила. — О чём ты? Карлито прищуривается. Ему не нравится, как я себя вдруг начинаю вести. Мне собой не нравится. Карлито улыбаться не перестаёт. — Я жду от тебя больше месяца как минимум тысячу фунтов. А за такую задержку, как ты понимаешь, полагается и того больше. Если бы я тебя не знал, Никита, и если бы у нас всегда не выходил такой безукоризненно хороший и сговорчивый бизнес, кто-то на месте тебя снова бы отправился в больницу, не только с отбитыми почками или с чем там ещё… Я внимательно его слушала и доверчиво кивала. — Но это ты, — закончил всё-таки Карлито. — И в этот раз я решил подождать. — Угрожаешь как девчонка, — награждаю я его. — Просто признай, — я подалась вперёд, чтобы ему легче было откровенничать, — что я тебе очень и очень нужна и у тебя не было другого выхода. — Может быть, — говорит Карлито расплывчато. Но я-то вижу, что он почти готов сдаться и согласиться. — Так ты принесла? Я хочу деньги сегодня. И желательно прямо сейчас. Нам не хватало только скрепить наш договор рукопожатием. Условия оговорены, никаких разногласий больше не возникнет. — Конечно, — я миролюбиво заключаю. — Прямо сейчас. Карлито распластывается по стулу обратно, и я пододвигаю к нему увесистый том. — Открой первую страницу, — посоветовала я ему. Он вздёргивает одну бровь: — А это умно… Я понимаю теперь, почему ты пригласила меня в такое необычное место. — Нам всем нужно образовываться? Не так ли? Карлито отворачивает от меня книгу и долго копается в ней, пересчитывая купюры, очевидно. Но на середине пачки он останавливается. — Здесь не хватает ещё двухсот. Ты специально положила сюда мелкие купюры, да? — В самом деле? — Я деланно удивилась. — Мы же остановились на восьмисот. — На тысяче. — Густые брови Карлито сразу же заиграли по-новой. Густые и чёрные брови — в контрасте с его совершенно светлыми кудрями. Я понимаю теперь, за что я так его обозвала — niño bonito. — За твою месячную задержку я бы потребовал и ещё больше. — От этой задержки тебе только прибавится, ты не подумал об этом? Карлито стал старательно шевелить мозговыми извилинами. Ему бы не помешало. Меня уже понесло, и только на нём теперь ответственность за то, чтобы следить за ходом моих мыслей. А я шла к этому несколько дней, не меньше. Я выбрала самое рискованное поведение, потому что я имела право рисковать и выигрывать — в отличие от некоторых. Карлито вздохнул: — Хорошо… что ты хочешь за эти деньги? — То, что ты продаёшь, в таком количестве, каком ты его оцениваешь. Сколько бы ты дал мне — Я наклонилась. — Они пахнут как я. Это, знаешь ли, бесценно… запах денег. И запах меня. — Тогда нам нужно… — Я хочу его. Прямо здесь и сейчас. — Это даже не требование: каким-то образом уже я ставлю условия, сразу после его. — Я согласен. Где здесь туалет? — Этого вопроса я и ждала. Открой страницу двести тринадцать. И ты найдёшь там не только двести фунтов. Лицо Карлито вытянулось — от уважения. — Ты просчитала всё заранее, не так ли? Нет. Конечно же нет. — Просто привыкла использовать деньги вместо закладок. — Тогда это пир за твой счёт, Никита. Встречай меня через три минуты, — сказал Карлито и кивнул, задвигая стул на место. Быстро и аккуратно, как мне и нравилось. Вкус к хаосу появится у меня ещё не скоро: для начала мне нужно пройти все этапы. Я уже не помнила, откуда я это взяла, но я бросила ему вслед: — Пир во время чумы. Точно так. Я не ждала три минуты. Я поднялась вслед за ним почти сразу, и книги, оставшиеся на моём месте, меня больше не волновали. В мгновение ока из такого нужного мне зрелища, разыгрывающего аппетит, они превратились в кучу бессмысленного старья. Я действительно не видела в них смысла. Я всегда сделаю это лучше. Когда я подумала об этом, оно снизошло на меня как открытие. — Это ты повесил табличку о том, что туалет не работает? Нога Карлито стояла на крышке унитаза. Он загадочно улыбнулся: — Может быть. Может быть, она уже была там… — Какую купюру ты выбираешь? — Самую красивую из всех, — сказала я. — Пятьдесят фунтов. — Карлито вытащил одну: её я и выбрала. — ¿Siempre te despiertas así de guapa? Я не поняла ни слова и мягко ответила ему, покачиваясь на каблуках: — Sí. У тебя есть на этот счёт сомнения? Мне никогда не будет мало, думаю я и смотрю на дорожку, которая пролегла между двумя пунктам — A и B. Между доступностью и невозвратностью. Я никогда не остановлюсь — это тоже проскальзывает у меня в голове. — Пропускаю даму вперёд. Карлито галантен и бесподобен. Но мне не нужно его разрешение и его уступки. Я могу взять это всё сама. Силой. Я обрела её прямо на глазах. Я начинаю с пункта A. Купюра в моих руках просто создана для этого. Не для того, чтобы платить ей кому-то, это точно, или отправлять на дно банковского автомата. Я втягиваю A до B и обратно и где-то на середине, в неизвестной точке, я начинаю чувствовать что-то. Без преувеличения. Я не могу сначала в это поверить. Я вытираю нос, я стряхиваю остатки. Карлито что-то говорит мне, но я не слышу: за это я готова потерять не только слух, но и зрение, и много что ещё. Дышать я уже не могу — так это ударяет мне по вискам. Пальцы Карлито маячат у меня перед глазами. Что он хочет? Он не даёт насладиться мне моим мгновением. Он нажимает мне на рот, пытаясь разжать челюсти. — Возьми это, — говорит Карлито. На языке приятно покалывает и холодит от его пальцев и остатка порошка. — Всё ещё недостаточно. — Я цокаю языком, будто хочу показать, что распробовала его новое блюдо на вкус и, может, не так впечатлилась, как он обещал. Но я-то впечатлилась. — Хочешь сказать, тебе нужно ещё? Карлито смеётся, и у него самого уже не тот взгляд, какой раньше. Виновато в этом было не освещение. Он втягивает свою дорожку, и я чётко знаю, что сохраняю ясность ума, какой никто не сможет похвастаться. Я полна сил и готова прочитать ещё книгу, не одну, а даже больше. Потом я могу забрать ещё несколько и прочитать дома. Я не устану совсем, даже если это будет скучная школьная программа: почему-то школьное время и навеянная им тоска вспоминались лучше, чем даже вчерашний день. Что было вчера? Какая разница? — Не будь такой жадной. — Карлито остановил мою руку. — Подожди хоть немного… — Не похоже на то, сколько я тебе заплатила. — О-о-о, правда? Я честно помотала головой и впечатала ладонь в стену рядом с Карлито. — Не похоже? Тогда иди сюда. Я полон сюрпризов. Или ты забыла об этом? Он даже представить себе не мог, сколько же я забыла. Я могла бы рассказывать об этом вечность. Его намерения не совсем мне были понятны до какой-то минуты. На губах Карлито зияла его обыкновенная улыбка. Он даже не моргал, так пристально он продолжал следить за каждым моим шагом. Все вокруг испытывали меня и хотели посмотреть, как я стану действовать в одиночку. Это касалось почему-то любого. А я смотрю на эти бесстыдные губы и чётко знаю, чего он добивается и чего я хочу. Достать свою добычу языком не так уж и трудно. Но Карлито меня всё время сдерживает. И пускай наш поцелуй чересчур затянулся, в этом и смысл, и я пытаюсь привыкнуть к новым ощущениям. И наслаждаюсь тем, что они приходятся на меня. Они мне теперь тоже доступны. Я отстраняюсь и победно демонстрирую язык — с плоской безвкусной таблеткой. Карлито почти готов захлопать. Но я сглатываю и толкаю его к стене. Этого недостаточно. Этого всё ещё мало для меня. Я не знаю толком, что на меня тогда находит. Я задерживаю взгляд — и я вижу это. Почему-то раньше ни у кого на шее так отчётливо не билась потайная жилка. Я точно заметила, если бы было у кого. Но у Карлито всё иначе. Жизнь бьётся в этом месте под дорожкой его мелкой и жёсткой щетины. Сейчас я держу на ней палец, пригвоздив эту маленькую пульсирующую жилку. А в следующее мгновение уже нахожу себя держащей всей рукой его шею, такую неожиданно напряжённую, но мягкую, потому что кожа легко продавливается там, где я этого хочу. Мне кажется, что если моим желанием дальше будет сломать эту шею, я легко справлюсь. Человеческое тело полно сюрпризов и бездонных возможностей. Когда-то я это знала, наверное. Но теперь мне будто бы нужно узнать всё заново. А для этого — перебить множество костей. Но зачем? Зачем нам это так было нужно — и сейчас? Карлито на вид сохраняет спокойствие, но не спускает с меня глаз. Улыбочка при нём. Пухлые губы избалованного ребёнка не лопнули пока от потуги и соприкосновения со мной. Я испытываю их ещё раз и ещё. Вдруг это тоже что-то, что мне необходимо? — Раньше ты этого не делала… — бормочет он. — Что? — я тут же спрашиваю. — Ты тоже думаешь, что я изменилась теперь? Карлито, должно быть, собирался покачать головой. Но он был зажат в тисках, так что вместо этого он лишь дёрнулся раз. — Трудно сказать обычно, что у тебя в голове. Откуда мне знать? — признался Карлито. — Всё похоже и не похоже на тебя. Даже если судить по тому небольшому отрезку времени, что мы знакомы… — И правда небольшому, — согласилась я. Для меня тем более. Я стала поднимать руку выше. Под его челюсть, прощупывая трахею и выпирающий кадык. Карлито не задыхался, но взгляд его уже непонятно мутнел, чем дольше эта пытка длилась. — Тебе страшно? — Просто отпусти. Я хмыкнула. — То есть тебе страшно? Карлито посмотрел на меня: — Нет. Это удобно, что мы одного роста. Мои рёбра врезаются в его. Как и его собственные причиняют мне неудобства. Две грудные клетки трутся друг о друга. Мои бёдра соприкасаются с его. Мы дышим почти рот в рот. Я как будто возвращаю его к жизни, только иным способом. Не могу определиться — дарю я её или только возвращаю. Единственное, что я могу сказать наверняка, это что мне нравится прижимать его так. Выдавливая панику, которой Карлито старательно не поддаётся. В этом есть что-то большее. Что-то… что я испытывала уже. Но так недолго, так мимолётно, сквозь толстый слой ваты. Чтобы почувствовать запахи, мне нужно встать вплотную; разглядеть — напрячь зрение; услышать — когда повторят несколько раз для меня, а осязать — только если до боли сжать пальцами. И причинять боль — это сразу обо всём и за всё. Я хочу это делать. И мне нужно это. — Я думала… — я протягиваю, но больше не вожу по воздуху свободной рукой. У неё тоже есть новое занятие — внизу его живота, сквозь плотные тугие джинсы. — Ты хотел сделать себе очень и очень хорошо. Насколько тебе позволяет твой занятой рабочий график. И насколько позволяет мне мой, конечно, — тут же поправила я себя. Хотя мне было всё равно. Слишком безразлично, и я научилась уже говорить и выдумывать то, что не сходилось с действительностью. Другие, я уверена, делала то же самое. Карлито тоже любил разное скрывать. Запертые в туалете, нам не так много оставалось места для лжи. — Это единичное предложение, верно? Я пожала плечами. — Может быть. Через минуту я уже захочу что-то другое. Ну, что думаешь? Я ему не предлагала. Я ни разу ещё ничего не предлагала ему. У Карлито легко одной рукой можно было расстегнуть пуговицу и ширинку за ней, чтобы спустить джинсы вниз. Они были просто созданы для этого. — Я думаю, что это очень странно, что у них даже в туалете стоит книжный шкаф. Я опустила и вторую руку. Бог знает, откуда во мне это и как я разобралась, но этому точно не нужно учиться. У Карлито давно уже стоит, и он не мог, прижимаясь ко мне, скрыть своё возбуждение, даже если бы очень захотел. Ангельские кудряшки, ангельские губки — он прозрачен, как стекло. — Тогда я хочу, чтобы ты меня у него трахнул. И тебе придётся постараться, — прибавила я. — Это очень трудно — заставить меня что-нибудь почувствовать.

* * *

Пару дней потом я ещё держусь. Я вообще замечаю, что держусь я куда дольше. Месяц своей новой жизни. Несколько недель на свободе. Я держусь во сне, я держусь, когда меня будят, я держусь, когда на пешеходном переходе кто-то проезжает прямо передо мной. Но после встречи с Карлито и после того, как я убиваю Ширли, я думаю, я распробовала что-то на вкус. И я не хочу больше сдерживаться. Оно приходит так же внезапно, как и остальные вещи, приключающиеся со мной. Я понимаю, что нет ничего и никого, способного меня остановить. И что я, в общем-то, могу всё. Я всемогуща. В тот день всё и начинается. Я не сижу больше и не завтракаю с кем-то из них двоих обязательно, я не слушаю, что говорит Тао или Август, и не подключаюсь к беседе так, как будто мне очень интересно. А мне не интересно. Они не понимают этого. И не поймут, если я буду продолжать притворяться и потакать им, так что наш обмен выходит неравным: пока они требуют от меня всё, я только пользуюсь их ванной комнатой, в которой умерла Никита, и сплю на их простынях. Это очень неравный обмен. Я почти ничего не получаю, кроме скуки и лёгкого оттенка раздражения время от времени. Я даю ему проявиться, и тогда это уже не простое раздражение. Новые ощущения становятся сильнее, и они захлёстывают меня. Я делаю очередную пометку. Именно из-за них я сдерживала и это. Теперь ясно: не могло и быть по-другому; понятное дело, что я взорвалась. И я всё сделала правильно. Видимо, не в первый раз. Моё тело знало что-то. Остальные знали что-то. Безмозглый красивый Карлито даже в курсе того, о чём не знаю я. Поэтому лучший выход — довериться тому, кто помнит лучше всех моё прошлое. И чётко дать этим неудачникам понять: может, раньше я и была тупой, но больше так не будет. Вашей Никиты нет в живых. Всё, она умерла. Сгнила! Раз — и нет никого! С людьми случается такое, представляете? Никиты больше нет, оплакивайте её на здоровье и занимайтесь самобичеванием. Есть я, и я не занимала её место. Я просто вычеркнула максимально удобным способом, без шума и крови, бесполезный кусок мяса, каким Никита была, потому что она всего-навсего занимала много пространства — судя по вещам — и любила внимание к своей персоне — судя по рассказам. Никто о другом не рассказывал, поэтому я делаю вывод: всё было настолько скверно, что им даже стыдно об этом вспоминать. Ничего. Я лучше. Понравлюсь я им или нет — какая разница. Что одно, что другое значит, что я уже Никиту превзошла во всём. Пока я познавала саму себя, все оказывались чем-то заняты. У всех есть свой распорядок дня, знакомства, цели, планы, начальники и сотрудники, маленькие падения и маленькие успехи, а у меня не было ничего. Август работает — с его-то состоянием, работает Тао, работает Натали. А я не делаю ничего. Меня бросили за борт этой кипящей славной жизни, которую показывали по телевизору и в фильмах, и в передачах, и даже в паузах между ними, в рекламе. Я много смотрела на них, когда делать было уже невыносимо нечего, так что я знаю, о чём говорю. Со мной снова обошлись несправедливо. Даже скучнейшую обязанность на меня не могли навесить. Мне отовсюду доносилось это слово, а что под ним скрывается, я так и не поняла. Я стала уходить и приходить, никого не предупреждая, а потом мне надоело находиться в доме у Августа и Тао окончательно, и я решила для себя, пора оттуда выезжать. Натали любила звонить и спрашивать: «Зачем ты сделала это?» Я думала: о чём ты, что ты несёшь? Ты самое мёртвое, чем я сталкивалась: неужели ты не видишь, что стоит тебе только войти в комнату, как даже мухи сваливаются замертво от тоски? Натали была просто ужасна, если честно. Поначалу я приняла её… нет, поначалу всё как раз было слишком плохо, ничего нормального не нашлось тогда о ней. «Что произошло тогда между тобой и Кэрри? Расскажи мне». Меня корёжило от этих «расскажи» и «поговори со мной». Снова всем чем-то должна, снова одно и то же. «Ничего не произошло, — пришлось мне ответить, — это просто была я настоящая». И я настоящая, и потрясающая внутри, неизведанная. Я спускаюсь однажды по лестнице и беззвучно тащу чемодан за собой, как умею. И доносящиеся с первого этажа голоса не впервые останавливают меня: я предпочитаю сначала подкрадываться, слушать и только потом решать, надо ли мне заходить в этот момент. Тао и Август звучат так, будто они разговаривают на языке, который я знаю слишком плохо: до меня доходят только первые и последние слова, пока я не подбираюсь ближе и не застываю на последней ступеньке. Я реагирую так по одной причине, потому что слышу, как Август говорит: «Это и её вина тоже». Я немного знаю о женщинах в их жизни. Но я точно знаю, что я там одна единственная. Не будут же они разговаривать о своей уборщице, скажем. И я права: они обсуждают моё новое поведение — это я тоже подслушивала. Они обсуждают, что делать со мной, как будто я была неудачным выбором мебели в их интерьере, громоздким и уродливым. Кроме этого, Август много трепался о своих машинах и приборах, видимо, по работе, а Тао жаловался на то, что у него голова разболелась, пока он пытался придумать, что Августу подарить на его следующий Новый год, и на то, что какие-то из комнат выходили окнами не на солнечную сторону, ещё на целиком бракованную пачку презервативов, короткое лето, остывшую еду, на слетевшие запонки в самый ответственный момент, на неизвестного мне Хьюго и на… Так что разговоры обо мне — это ещё что-то нормальное. Давно пройденная тема вдоль и поперёк. Обо мне приятно ещё слушать, а вот от всех остальных тем уши могли натурально завянуть. Так в чём же я там виновата? Или не я? Тао немного послушал возмущения Августа и решил не вставать на его сторону: — Ты ищешь на кого всю вину свалить, так, получается? Каким местом она причастна к тому, до чего твой Пётр довёл себя? Ух ты, это имя мне ещё не приходилось слышать. А может я и слышала, только забыла, оно ведь непривычное и такое дикое для моего рта. Я шёпотом пытаюсь его повторить несколько раз, как бы заучивая. Когда Август его произносит, у него оно вообще звучит иначе. У кого мне учиться? — Мой… Пётр? Ты назвал его моим? Уже по одной интонации голоса Августа я догадалась, что сейчас всё устремится совершенно не в то русло. Он любил придираться к словам. — Да, он твой. — Если я говорил, что дорожил его жизнью, значит, я именно это и имел в виду. Сколько раз тебе повторять? И если… Они хотя бы не кричали друг на друга и не били посуду. А то это совсем будет жалкая картина. Я откуда-то тоже её взяла. Не из головы. Из фильмов каких-то, наверное. Тао снова начал: — Вместо того, чтобы признать, что ты тоже ошибся, ты ищешь виноватых. — А их нет? — Есть. — И кто это? — Это Пётр. Повисла тишина. Меня случайно не заметили? — Ты его недолюбливаешь, поэтому ты так говоришь. — У меня есть на это причины? — Да что такое. Откуда мне знать? — То есть ты не знаешь? — Нет. — Уверен? То, что творится в голове у Петра, ты почему-то знаешь, да? И то, что Никита хотела ему навредить, это ты тоже знаешь наверняка, но ты не можешь даже предположить, что я думаю? Да! Я торжествовала. Они всё-таки обо мне. Я виновата, потому что сделала что-то с Петром, и так считает Август. — Ты такой умный, что даже тошнит. — Меня тоже от тебя тошнит. — Вот и договорились. — Просто прекрасно. — Да, прекрасно. Теперь освободи мне проход. — Август… Я ждала продолжения, задержав дыхание. Без него всё казалось умноженным по силе в несколько раз. — Тебя сейчас будет тошнить. Я не удержалась и хмыкнула. — Я понимаю, что ты переживаешь из-за того, что с ним случилось. Никто не мог даже подумать, что он сделает это. — Он проводил с ней слишком много времени. Я же говорил, что это ненормально. Она не заводит друзей. Она ничью компанию рядом с собой не выносит и всячески это демонстрирует. Ты можешь себе представить? Они познакомились в спортзале. — Да, ты говорил. И что они вместе много занимались. — Ей не нужна груша для битья, если ты об этом. Она общалась с ним по другой причине, это точно. Потому что Пётр мне как-то признался, что в жизни не подумал бы, что она может его убить. Ему нравилось с ней, а ей с ним, только почему? Кто мне теперь это скажет? — Ты сам только что всё сказал. Никита не могла бы его на это уговорить… — Нет, кто мне это скажет? Она не помнит ни черта теперь. А Пётр, очевидно, больше не может говорить. Пётр ничего не может. А у него была целая жизнь впереди. Он что угодно мог бы выбрать для себя. — Август вдруг показался мне неожиданно и остро взволнованным. Почти как любой другой человек. Он тоже это умел. — Честно, я не врал, когда говорил, что я не хотел его использовать, это он настоял… — Я знаю. — Я постоянно предупреждал его о последствиях. Я ему напоминал. Я его отговаривал. Он сначала просто соглашался на эксперименты, а потом и этого ему стало мало. Кажется, Август сам себе противоречил. Он только и говорил об этом загадочном Петре. Так что правда: я тут причём? И эксперименты — вот это что ещё? — Не вини никого в этом… Я беру снова чемодан за ручку. Август прибавляет вдруг тише: — Знаешь, что ещё я всегда находил забавным? — Что? Ну давай, Август. Что ты находишь забавным, над чем ты смеёшься? — Ты никогда не задумывался над тем, что мы вынуждены общаться друг с другом на совершенно чужом для нас языке? В плане… кто-то из нас мог бы теоретически выучить родной для нас язык и разговаривать на нём, а не разговаривать на английском. Ты представляешь, как много бы это поменяло? Я хмыкаю и начинаю обратно поднимать чемодан по ступенькам на второй этаж. — Я думаю об этом всё время, — слышу я Августа до сих пор. — Это как будто ещё одно препятствие, которое нам никогда не преодолеть. Но когда я разговаривал с Петром… И я обрываю всё, захлопывая дверь в свою комнату. Гораздо позже, когда все уснут — по моим ощущениям, потому что я изучила их жизнь достаточно хорошо, и Август, например, был слишком беспокойным и мог неожиданно встать посреди ночи и больше уже не вернуться, — когда все уснут, я спускаю и себя, и свои вещи, без лишнего шума и задержек расправляюсь с замком, воротами, и качу чемодан на остановку, чтобы там дождаться такси. И уже потом я буду думать о том, что делать дальше. Сорока сказал, что я вольна делать всё что захочу. Уехать, скажем, к нему в Марокко. Я не должна терпеть чужой дом, в котором Август и Тао совершенно не привыкли его с кем-то делить. Я не должна была никого слушаться и изначально оставаться с ними — почему я тогда не сказала так? Они пользовались тем, что я не знала свободы, я не знала своих пределов, не знала вообще ничего. Я была как пустая оболочка от куклы, которую можно чем угодно набить. Причём не просто кто-то со мной это хотел сделать. А Натали. На остановке я просидела пятнадцать минут. К приезду машины я же знала, куда мне ехать и что делать. Моя проблема — это не отсутствие крыши над головой. Пока в аэропорту стоят рамки металлоискателя, а багаж проверяют тщательнее, чем паспорта, свобода передвижения резко ограничивается. — Вы не знаете… — Мне полюбилось размышлять вслух: — Это же возможно — доехать до Франции на автобусе? Я знаю, что возможно. Вот и отвезите меня на автовокзал. Пускай это займёт в несколько раз больше времени. Пускай на этом вокзале бегают крысы, а сумки теряют навсегда, эта атмосфера как раз по мне. Подарки Карлито спрятаны надёжно, так что их там уже не найти. Пистолет мне стоило выложить и оставить на волю судьбы. Не заматывать же его в фольгу — только настоящий идиот решит, что это не вызовет никаких подозрений потом. Мне стоило сделать много что. Но я не могла. Когда пистолет опускался в мою ладонь, своим весом он умел пригвоздиться так, что его трудно было потом убрать. Пальцы знали, куда им лечь. Тело помнило, что делать, как снимать предохранитель и куда стрелять. Я только ни разу не стреляла. Патроны лежали забитом до отказа магазине такими, какими я застала их впервые. И повезёт же кому-то. Если я так и не выпущу их. Выехав из городка Амьен, я набрала Натали, разбудила её и обрадовала: — Тебе нужно как-то передать мне ключи. Я буду через час или два в Париже. Я так соскучилась по тебе. Ты бы знала. Заранее заготовленная речь так и не прозвучала: я что-то вспомнила, я что-то не углядела. Так бы я сказала Натали куда больше. Прячься, убегай. Не пускай меня лучше на порог. А раз уж пустила, будь честной. Потому что если я решу, что ты достойна того же, что и Ширли в тот день… Натали мало чем отличалась от неё. А если и отличалась, то пускай докажет мне это. Улизнув в туалет, перед самым приездом я втянула длинную растолченную дорожку мутного цвета и содержимого, посмотрела в зеркало и вспомнила о том, за что же я так люблю своё отражение. Потому что там всегда стою я, я одна: ясно же, за что.