Никита́

Когда я стала примериваться ключом к замочной скважине, меня сперва это немного смутило. То, что к входной двери тут же подбежала кошка, и то, что Натали меня ни о чём таком не предупреждала. Я остановилась. Кошка подняла голову. В выражении её лоснящейся мордочки было что-то человеческое. Мы обе смотрели друг на друга: она на меня снизу вверх, а я — наоборот, с высоты своего роста и каблука. Кошка определённо ждала, что я это для неё открою дверь. — Только не говори мне, что ты живёшь здесь. Кошка ничего не сказала. Её шёрстка отличалась довольно красивым бурым окрасом, и больше всего меня поражало то, как она двигала высоко поднятым хвостом. Я немного наблюдала животных, но в этом точно было что-то необычное. — Ладно. Так уж и быть. Заходи. Но не вздумай… — Я дверь приоткрыла, и прежде, чем забежать внутрь, кошка потёрлась о мои ноги. А я только хотела её предупредить о том, что этого делать не стоит. Я вкатила чемодан и поставила сумку. Можно наконец-то расправить плечи, поднять голову и осмотреть всё спокойно, пока дома никого нет. У нас дома, выходит. Почему-то мне казалось, что жить мы должны обязательно в доме, а не в квартире. Но это было совершенно точно квартирой, зато с высоким потолком, создающим впечатление, что здесь можно не задохнуться от тесноты. И даже если я ошиблась с тем, что мы с Натали в прошлой жизни обитали в квартире, я точно не могла вообразить. что с нами живёт ещё и кошка. Та, пока я разувалась, по-деловому уже нырнула за угол: ещё бы, даже животное знало, куда идти. Возле холодильника кошка так же спокойно и выжидающе смотрела на меня, опустившись на задние лапы и наклонив голову. — Я и кормить ещё тебя должна, боже мой… — Я открыла первый попавшийся шкафчик. — Где твои миски? Или ты вообще со стола ешь? Нет, у неё определённо был характер. Потому что кошка мне не подала ни знака. Просто застыла и всё, а дальше разбираться я должна была сама. Но я ничего здесь не знала: какую посуду следует брать, а какую нет, что кошка ест, какой корм или что-то снова особенное… Я стала копаться на самой высокой полке. И, чудо, среди пакетов с кофе и макарон нащупала небольшой свёрток с кошачьей едой. На нём всё было написано по-французски: я ни слова не поняла, но так как на пачке был изображён кот, а внутри пахло отвратительно и неаппетитно, я посчитала, что это для неё сойдёт на сегодня. А потом пускай Натали сама занимается этим бесполезным и наглым животным. Я налила для неё миску с водой и стала сыпать в другую корм. Когда я отвернулась на секунду, чтобы убрать остатки в шкаф, кошка успела запрыгнуть на стол. И она в самом деле начала есть прямо с него, не обращая на меня внимания: с мисок, которые я не успела для неё опустить на пол. Я недолго за ней понаблюдала и пожала плечами. Ну и ладно. Пододвинув стул, из холодильника я вытащила готовый магазинный чизкейк и села рядом с кошкой. Я дома. Я попробовала ещё раз и наколола первый ломтик на вилку: дом. Домой. Но мне не понравилось, как это звучит. Я приехала в место, в котором жила Никита, и использовала теперь слово, которое она сама использовала для его описания не один раз. Рано или поздно мой чизкейк, как и аппетит этого разбалованного животного, должны закончиться. Кошка первой закончила хрустеть сухим кормом, умылась, не сходя с места, и только тогда спрыгнула на пол. Я оставила всё как есть, только поставила свою тарелку в раковину и забыла о существовании своей ответственности в ту же минуту. Я стала осматриваться и свыкаться с мыслью о том, что это место как-то связано со мной настоящей. Даже если я не найду зацепки. Надеждами мне себя тешить не приходилось: раз до сих пор я ничего не вспомнила, почему должна именно сейчас. На кухне, задвинутым в угол, я нашла радиоприёмник. Краска сползла с него в некоторых местах, и он достаточно резко контрастировал с обстановкой вокруг. Наверное, это потому, что он был старым. Я нашла, где его включать, и сделала звук погромче. Никто и не сомневался, что это будет французская музыка от французов и в французском эфире. Я проживала романтическую мечту в Париже и на понимала, чего здесь романтичного и что такое романтика. Это точно прямо противоположное тому, что я испытывала к другим людям: делать подарки и держаться за руки — это представлялось мне каким-то недоразумением. Открыв шкаф, я сразу увидела, какие вещи принадлежат Натали, а какие — Никите. Я всё чаще замечала, что говорю о себе в третьем лице. Я точно не Никита. Может, поэтому мне пора взять другое имя. О Никите я знала немного от других и достаточно — из собственных наблюдений. Никите не надо было работать и поэтому заботиться, скажем, о дресс-коде, подбирать правильную лексику или оставаться пунктуальной. Вместо этого её безграничное свободное время предлагало ей тысячи возможностей. Чем-то она должна заниматься, я понимала. Нельзя же бесконечно слушать радио и подчищать забитый едой холодильник. Её стиль отличался элегантностью. В таких обновках не встретишь обычно на улицах города. Но если и встретишь, то обязательно проводишь взглядом. В вещах Натали я правда тоже нашла пару классических костюмов, строгих блузок, но даже здесь какая-то полоса была проведена между тем, что выбирала она для себя и что выбирала Никита. Поначалу у меня не находилось сомнений. Но чем дальше я зарывалась в личные вещи, ящики, полки и вешалки, тем отчётливее становились очертания моего замешательства. Эти красивые и безукоризненно подобранные, роскошные вещи не были показателем вкуса. Это был выбор человека, который сам не знал, что ему нравится, поэтому он хватался за то, что было самым дорогим, отлично зная, что не прогадает. Никита не такая уж и загадка, как кажется, но я всё равно не смогу справиться с ней сама. Постель Натали утром не заправила. Я повалялась на ней немного, поглаживая скользящие под пальцами шёлковые наволочки, которые тоже, под цвет покрывала, напоминали кофе с молоком. Самого высокого качества — даже я это поняла. Когда я смотрела на потолок, идеально белый, без единой трещинки, я старалась представить, каково это — брать такую женщину на этих самых простынях. Я думала о Натали, стараясь не отвлекаться, но почему-то вместо лица я припоминала её рост, который редко какой мужчина даже мог перебить; я видела перед своим мысленным взором только выступающие колени и локти на чересчур вытянутом и худом теле: на нём, сколько ни ищи, не за что было даже зацепиться. Я могла бы нарисовать в воображении столько подробностей, но ничего мне особо не приходило на ум и ни одна фантазия не будоражила меня. Спать на кровати с Натали было нелепой идеей. Я встала с неё и пошла слоняться. Кошка давно развалилась в кресле и спала, потому что ничего другого кошки не делают, только удовлетворяют свои примитивные нужды и спят. Я изучала фотографии на полках или на стене, не всегда даже в рамках, но ни на одной из них я не нашла себя. Это было странно. Почему у Натали были фотографии себя, но не нашлось моих? Я — Никита — какой угодно человек — просто не могла их не делать. Ответ сам нашёлся, когда я вытащила на свет смешной по размерам полароидный снимок, вложенный между папкой и ежедневником на письменном столе. Я вздохнула почти что с облегчением: на нём были мы обе, в купальниках и с засвеченным фоном. И снимал нас явно кто-то третий. Я полезла глубже. В ящике стола я нашла потрёпанный, толстый конверт со снимками совсем не любительскими. Я себя не сразу узнала, но не только потому, что я здесь позировала в разной необычной одежде, с выразительным макияжем и причёсками. Я видела что-то похожее, только это была реклама новой коллекции какого-то дизайнера: я гуляла по улицам, а тут она, так и кричащая на меня с табло. Моя фотосессия была ей под стать. Ей можно даже гордиться: я вышла неплохо. Горячо, я бы даже так сказала. Зачем в таком случае эти фотографии обязательно надо прятать под кучей другого неинтересного мусора? Это всё наводило на мысли, что Натали меня стеснялась. Только как можно стесняться что-то настолько прекрасное? В Париже уже начинает по-осеннему рано темнеть — мне всё ещё трудно свыкнуться с этим, — когда стучит своими башмаками в коридоре Натали, и так я узнаю, что она вернулась. Я уже жду её: голова замотана в тюрбан, чтобы излишки воды впитались в полотенце, а сама я одета во что-то совершенно изысканное и по праву принадлежащее мне. На кухонном столе лежит пистолет, и я неохотно встаю, чтобы Натали встретить. Вот она расшнуровывает кроссовки, а вот уже она поднимает голову и видит меня. Я не знаю, что пугает её, но Натали от неожиданности заметно вздрагивает. Дальше она только пытается эту неловкость замять и старается мне убедительно улыбнуться. — Я… я совсем не ожидала, что ты правда это сделаешь. С возвращением. Я склоняю голову. Люди делают так, когда отвечать не хотят, но собираются выразить своё одобрение или согласие. — Я надеюсь, ты не скучала. Я, конечно, очень спешила домой, но… — Я раньше тоже очень много скучала? — Натали, только наклонившаяся за пакетом, замерла. — Да? Вместе с её появлением, я замечаю, в коридоре появляется внушительных размеров переносная сумка. Я такие встречала на вокзале. — Ну… да. — Натали всё-таки выпрямляется. Я первой захожу на кухню и спиной встаю к столу, опираясь на него. — Почему ты спрашиваешь? Я пожала плечами. У меня не было никакого желания придумывать остроумный или хотя бы подходящий для Натали ответ. — Ты нашла что поесть, я надеюсь? — Я ждала тебя, — сказала я первое, что пришло мне в голову. Жалкая отговорка, не оправдывающая того, что я на самом деле просто не хотела заморачиваться и делать что-то самой. — Ты весь день голодной провела? Боже… — Натали открыла холодильник. — Ты могла бы меня хотя бы заранее предупредить. Ты так меня… — Она недоговорила. — Я начала даже переживать, что что-то случилось. — Август и Тао не выставили меня из дома, не переживай, — скривила я губы в усмешке. — Я сама ушла. Хотя мне кажется, я даже развлекала их своей компанией. Натали на миг обернулась, переставляя какие-то тарелки. — Что же тебя тогда заставило так неожиданно… сорваться и… Putain! Теперь Натали меня удивила. — Что ты сказала? Она продолжила что-то говорить на французском. Знала бы та, как меня это раздражало. Но Натали при этом выставила палец, указывая на что-то, и я хотя бы могла проследить за её взглядом. А показывала она на кошку, о которой я уже успела забыть: как хорошо, что она не возникала, не требовала многого и просто тихо спала в сторонке. — Откуда… как она сюда попала? Это ты её сюда взяла? — Ну да. А не должна была? Она стояла под нашей дверью. Натали тяжело вздохнула и потёрла лоб. — Это не наша кошка, Никита… У нас вообще никогда не было кошек. Потому что ты всегда против любых домашних животных. Я издала звук «о», и на этом мои слова иссякли. Я не видела большой проблемы конкретно в этом домашнем животном. — Что нам теперь с ней делать… Она стояла прямо под дверью нашей квартиры? Я кивнула. — Может, она перепутала… А коты вообще путают своих хозяев и свой дом? Я не могла ей ответить и вместо этого сообщила: — Я ей налила воды и дала корм. Я его нашла, между прочим. Но Натали как будто не слышала. Она продолжала бормотать: — Она точно не бездомная, посмотри на неё… — Она присела на корточки. Я закатила глаза. — Она даже меня не боится. Это кошка или кот? Я хотела бы добавить: я не хочу разрушать вашу идиллию или что угодно ещё. Но в том-то и дело, я хочу. — Натали, — говорю я и сглатываю. У меня уже начинается дёргаться глаз, я уверена. — Пожалуйста, сядь. В первый раз я её прошу. Во второй такой щедрости не будет. Натали видит, что я навела на неё пистолет, но в этот раз она не вздрагивает. Её пугает моё появление. Но дуло почему-то на неё такого же эффекта не производит. Я показываю на стул и повторяю ещё раз: — Сядь уже. — Ты же понимаешь, что я успею тебя обезоружить быстрее, чем ты снимешь предохранитель и спустишь курок? Боюсь, я ничего не понимаю, Натали. Между нами пропасть сейчас, которой не видно конца. Я постоянно говорю о своём. А Натали, не слыша, о своём. И то время, что мы провели с ней в разлуке, ничего в этой закономерности не изменило. — А ты понимаешь, что я сама себя не контролирую и не знаю, что могу сделать? — Я качаю пистолетом. Мне даже нравится играть им в руке. — После тебя. Мне не нужно добавлять, что это ведь всё ради твоего собственного блага: если у тебя есть хотя бы остатки чувства самосохранения, ты послушаешься меня, ты сделаешь это наконец и перестанешь меня раздражать, мельтеша и постоянно куда-то уходя в сторону. Натали и правда медленно отодвигает стул, чтобы сесть. Когда она кладёт руки на стол и напряжённо поворачивается ко мне, только тогда я к ней присоединяюсь. — Ты правда хочешь узнать, зачем я приехала? — Конечно. Натали иногда умела отвечать в такой манере, что я ей сразу верила. И тогда проще понимать, где она меня пытается задурить, а где в ней подаёт голос нечто совершенно иного рода. — Тогда я скажу. Я скажу, что я просто хочу поговорить. Я повторяла это столько раз… — Я покачала головой. — Что я уже просто устала. Я знаю, что вы что-то от меня скрываете. Точнее, я догадываюсь, что это именно твоя идея, а все остальные ей подыгрывают, стоит мне только о чём-то спросить. И нет, не о чём-то… — Я исправилась: — О себе. За всё время, что я продолжала говорить, Натали даже не моргнула. Подозрительно ли то, что она выдаёт себя чрезмерной неподвижностью, или, как остальные, она должна подавать какие-то признаки волнения? Я тут же вспомнила, с какой работы Натали только что вернулась, и успокоилась. — Ты очень удобно устроилась. — Раз Натали молчала, я решила не обрывать свою особо удачную речь: — Ты пытаешься сделать из меня другого человека, я права? Ты не рассказываешь о тех моих чертах, которые тебе не нравятся, и думаешь, что так они никогда не проявятся. Никто из вас, боже, даже не может сказать, сколько классов я закончила… Из вас такие хреновые лжецы. У каждого своя версия. Я усмехнулась и аккуратно отложила на край стола пистолет. Я не собиралась его применять всё равно. Пока. — Интересно, как же это я… догадалась? Тебе стоило нанять профессиональных актёров на роль моих друзей, Натали. Тех, которые смогут сыграть наивность и добродетель. — Хорошо. Она сцепила руки перед собой в кулак, и я тут же обратила на них внимание. Но нет, Натали пока ничего тоже не собиралась предпринимать судьбоносного. — Что ты хочешь от меня узнать? — Всю правду с самого начала, — я сказала. — Историю Никиты. Той Никиты, которую ты знаешь и которую ты любишь. — Тебя невозможно ничем шокировать, да? Я покачала головой: — Увы. — И ты не хочешь даже подождать? — Я достаточно ждала. — Уверена, что ты не… — Нет, я уверена. — Я зажмурилась. Терпение. — Даже кошка может подождать. Она в безопасности. В отличие от тебя. Возможно, эта самая кошка, зачем-то проникшая в мою квартиру хитростью, сама услышала, как шумно Натали в эту минуту сглотнула. Я подождала. Подождала ещё. А потом она подняла руки, и я тут же схватилась за пистолет. — Натали, почему тебе так тяжело… Я умолкла. Что бы мне там ни показалось на мгновение, она поменяла позу, сев ко мне вполоборота, и запустила пальцы в волосы, в свои короткие, каштановые волосы. — Видишь? На этом месте больше никогда ничего не вырастет. Это было внезапно. Но завораживающе. Игнорируя Натали, я сама потянулась к этому шраму, будто не верила, что он настоящий. Под волосами, оказывается, вполне успешно скрывалась целая отметина. — У меня осталась и ещё один, только поменьше. И шишка к нему вдобавок. Хотя врачи меня заверяли, что всё должно было давно пройти. Потом небольшой шрам на виске… Это уже было интересно. Я выпрямилась. — Кто это сделал с тобой? Натали честно так на меня взглянула и посмотрела: — Ты. И вы ей верите? — Я?.. Хочешь сказать, я тебя раньше избивала? Почему ты тогда от меня не ушла? Шрам показался внушительным, и я немного пришла в замешательство. Что-то тут не сходилось. Никто не будет жить вместе с тем человеком, который так умеет на тебе отрываться. — Не уверена, что слово «избивать» подходящее… — Натали задрала подборок и показала в этот раз на изгиб шеи. — Здесь тоже кое-что осталось. Наверное, уже плохо видно, но оно там есть. Тебе удалось мою кожу в трёх местах прокусить. Я вскинула брови. — Тебе нравится жёсткий секс? Натали фыркнула. Её лицо наконец-то оживилось ради каких-то смутных эмоций. — Это всё было не от секса. Мы пытались друг друга убить, и поэтому… Вот это поворот. — Убить? — я на всякий случай переспросила. — Да. Первые несколько наших встреч заканчивались этим. И ты технически не избивала меня никогда, а защищалась, потому что я всегда нападала… первой. — У меня тоже остались шрамы? Какие из них? Мне было так необходимо это узнать. Но Натали мне ничем не помогла: — На тебе шрамы заживают лучше, чем на мне. Я стреляла в тебя и ранила ножом. Больше всего меня поразило именно это. От пули и от ножа могут не остаться шрамы? — У меня было сотрясение мозга, вывих кисти, ко мне приставили психиатра, который говорил, что у меня депрессия и посттравматическое расстройство, но я даже не узнаю теперь, так это или нет, потому что я быстро от него избавилась. У меня денег не хватало на терапию. Я остановила её: — Давай просто сначала. Начни рассказывать обо мне. Я плохо понимаю сейчас, как это всё… должно быть связано. — Я тебе не врала, когда говорила, что ты почти ничего мне о себе не рассказывала. Я помотала головой: — Быть не может. — Почти всё, что я о тебе знаю, я узнала от Сороки, а он… — Натали смутилась. — Наверное, это дико для тебя, но он знает всё о тебе, не я. — Это нестрашно. Просто рассказывай. Я жестом тоже поторопила её и тогда только отложила пистолет на прежнее место. И ещё пальцем поправила, чтобы тот лежал строго уголком к уголку стола. — Ты, наверное, помнишь, как я говорила тебе, что ты много лет прожила в Лондоне. Но я не говорила, что ты родилась не в нём. А в Ирландии. Как и вся твоя семья. Вы оттуда родом. Это только потом вы стали, по сути, эмигрантами и бежали… — Почему? Это был самый очевидный вопрос. — Почему вы сбежали из Ирландии? — Да. Почему люди вообще становятся эмигрантами? Натали, чтобы избежать тяготы очередного потрясения, кашлянула. — Я не уверена, почему твоя семья так решила сделать… Но существуют разные причины. Плохие условия для жизни… Я повторила для себя лично: Ирландия. Я мало что о ней знала, если знала вообще. Я примерно представляла, где она находится, и чувствовала, что это слово мне знакомо. Вот и всё, что осталось от места, где я… От моей родины? — Ты не можешь вспомнить, да? Почему-то этот безобидный вопрос меня привёл в бешенство. — Откуда я могу знать? Тебе легко судить. Ты не была на моём месте тогда, ты не знаешь, каково это справляться мне сейчас и каждый день мучиться сраными головными болями. Ты считаешь меня тупой, да, раз я задаю такие вопросы? Натали помолчала: — Я так не говорила. — Я зато знаю, что ты именно так и думаешь. Я хочу разобраться. И в отличие от тебя… — Какое-то просветление снова настигло меня. Объяснять что-то Натали — это пустое дело. — Продолжай. Мы переехали в Лондон. Что дальше? Я стянула полотенце с головы и стала расчёсывать пальцами волосы, распутывая какие-то из прядей. Но я не теряла самообладания. — Очевидно, этого было мало. Жизнь не стала лучше. Ты выросла не в самой благополучной семье. — Называй вещи своими именами. Ты боишься меня задеть? Давай уже сразу. Это была ужасная семья, так? Натали осеклась. — На мой взгляд, так. Ты росла без отца… у тебя нет родных сестёр или братьев. Тогда не было, по крайней мере. Сейчас не знаю. — Но у меня есть мать, верно? — Есть. Но ты никогда… не любила её особо. Я деловито уточнила: — То есть ненавидела? — Да. — Видимо, ты в отличных отношениях со своей семьёй, раз тебе так сложно о чужой разговаривать правдиво и не смягчать всё. Будто бы все вокруг тоже должны быть такими святыми. Я Натали подловила. Она сжала зубы, но продолжила: — Наверное, в детстве в твоём поведении было что-то… не так. То, что в тебе это появилось ещё с рождения, это мы наверняка знаем. В школе ты была одним из самых проблемных детей. Я опять преуменьшаю, наверное, но я не знаю, как ещё это объяснить, и не знаю, в каких это масштабах проявлялось. Имея болезнь, можно некоторые симптомы предположить. Мне понравилось, как Натали заговорила. Болезнь. У меня на глазах рождалась болезнь. — Ты была жестока к детям, поэтому, вероятно, ты истязала животных, тебе нравились поджоги… — Да они всем нравятся, — вставила я. — Не в том смысле. От твоих поступков кто-то страдал. И ты не осознавала этого. Либо осознавала, но ты не испытывала тех чувств, которые должны были тебя останавливать. — И каких же? — Вину. В первую очередь. Сострадание… У тебя не было угрызений совести. Даже страха. Ты была ребёнком, но ты абсолютно не стремилась даже создавать видимость того, что ты следуешь каким-то нормам и правилам. Тебе нужно было их нарушать. Постоянно, иначе… Я не знаю, почему. Это твоя главная потребность. Поэтому чем ты старше становилась, тем больше это всё прогрессировало. Это вряд ли возможно было остановить. Ты стала агрессивной, импульсивной, ты не переставала врать. Тебя не интересовала учёба, ни один предмет. Ты крала, ввязывалась в конфликты… Ты доводила всех, и своих учителей, и сверстников, и тех, кто постарше. — Я ужасным была ребёнком, да? Я думала, она именно об этом. Но Натали посмотрела на меня и сказала: — Нет. Ты родилась ужасным человеком. И ты только больше превращалась в него. Сорока сказал мне как-то раз, что в одной школе, пока тебя не выгнали, тебя водили к психологу. Твоя мать по-хорошему должна была лучше заниматься тобой. Если она вообще занималась… — Она била меня? — вдруг пришло мне в голову. Так, наугад, но Натали это подтвердила сухим кивком и сдавленно продолжила: — Ты попала в новую школу, а это продолжилось. Ты много прогуливать начала, конечно. Гуляла с кем-то по ночам, сбегала не раз из дома. Ты хорошо знала улицы. Наверное, это тоже был свой опыт, когда… Даже не знаю, как об этом сказать. — Так и скажи. Вот она, завязка. До этого было не начало — так, просто сказка. — У тебя появился отчим. Не первый, на самом деле. У тебя были с ним очень плохие отношения, потому что… Мне стало смешно: — С кем у меня вообще тогда были хорошие отношения? Это ожидаемо. — Он тебе надоел, — прибавила Натали. — Он тоже бил тебя, видимо. Сорока сказал, что по твоим словам он тебя домогался. Поверить не могу до сих пор, как столько ненависти собралось в одном доме, но однажды ты выдержала и после какой-то ссоры… ты убила его, убила жестоко. Явно не в целях самозащиты. Ты даже не особо против была попасть в тюрьму. Ты не оправдывалась, как только тебя поймали. Тебя признали виновной. И всё. Что значит всё? Я вернулась в этот мир из своих раздумий. — Это конец? — Здесь начинается самая тяжёлая часть. — Как меня в тюрьме насиловали и избивали? Я должна была это оценить. Это ведь единственное моё увлечение. — Ты не должна была выйти из тюрьмы. Уже никогда. За твоими проявлениями агрессии там следили пристальнее, чем в школе, и наказывали соответствующим образом. Тебе даже в тюрьме удалось заслужить ту ещё славу… Тебя, наверное, водили к врачу, но это не слишком помогало. Я внимательно слушала. Моя прошлая жизнь была такой насыщенной, что я точно подробности из неё уже не забуду. Насыщенной и текущей почему-то по руслу, которое легко можно отгадать. — Я убивала кого-то в тюрьме? — Возможно. Я не помню, честно. — И когда я, выходит, вышла? Я же должна была, раз я на свободе. — Скажем, ты не вышла. Официально ты мертва. Никаких сведений о тебе сейчас не существует. Всё чисто, потому что… тебе кое-кто помог. Ты привлекла внимание. И для одной цели из множества других людей выбрали именно тебя. — Цель? Натали охотно поделилась: — Из тебя сделали наёмного убийцу. И снова вопрос: — Кто именно это сделал? — Ты работала на разных людей. У тебя было много заказчиков. Тебя подготовили для этой роли, тебя обучили, тебе устроили великолепную и комфортную жизнь и обеспечили деньгами, чтобы ты могла делать то, что у тебя получалось делать лучше всех. На эту роль нужен именно такой человек, как ты. Кто угодно не вытерпел бы и нескольких таких заданий. Его бы просто раздавило… бремя, вина, отвращение… Но ты не чувствовала ничего из этого. Тебе не жалко людей и не жалко убивать. Новость меня не шокировала. У всех были свои скелеты в шкафу. А я, оказывалось, умирала и заново возрождалась не впервые. Вот только одна странность: мне показалось, что логичнее было бы, если в этой истории участвовал какой-то посредник. Одно лицо. Кто рассказывал о моих услугах? Кто снабжал меня информацией? Для своей же безопасности вряд ли кто-то из мира сильных сего захотел бы болтать со мной лично. Но раз Натали так говорит, пускай всё в таком виде и остаётся. — Вау. — Я хмыкнула. — Меня действительно использовали. Я начинаю догадываться, как мы познакомились. — У нас обеих было задание. Я защищала того человека, которого тебе поручили убить. К нему много кого их охраны приставили, но просто я оказалась поблизости к нему, когда ты напала. — Я? Ты говорила, я никогда первой не нападала. — Я напомнила: — Технически. Натали наморщила лоб. — Ну да, я выстрелила в тебя первой. — То есть ты пыталась поймать меня, у тебя, вероятно, не получалось… — А потом я осталась с тобой. Ты этого добивалась. Лишила меня работы, так что я больше практически никуда не могла устроиться. В полицию бы меня не приняли снова. Я допустила слишком много ошибок. И все почему-то боялись за моё… здоровье. — И мы убивали вместе? Натали явно недовольно втянула воздух ртом и притихла. — Я бы не назвала это так… Я иногда прикрывала твою спину. — Ты знала, что я убийца и что я продолжаю убивать, но ты оставалась со мной, ещё и защищала. И кто тут из нас ужасный человек? Посмотрев сейчас на Натали, я увидела в этой женщине отражение того слова, что она не раз сегодня уже назвала. Вина. Натали точно бы не справилась с моей работой. Моим хобби? Моим предназначением? Что это вообще было? Может, если бы меня не наняли в первую очередь, я бы занялась в итоге чем-то другим. Или сгнила в тюрьме — чем не выход. Я поднялась со стула, захватив с собой пистолет, и потянулась. Натали проследила за мной. — Где ты его нашла? — Этот? — Я качнула на пушку головой. — Нигде. Он сам меня нашёл. Не беспокойся, это не твой. Да и вряд ли вам разрешается приносить оружие домой. И, в общем-то, рассказ у тебя милый. Видишь? Правду не так уж сложно говорить. Ничего не случилось. — Я ждала подходящий момент. Не могла же я сразу это всё на тебя вываливать… — Натали начала оправдываться. Лучше бы она ответила мне на кое-что другое. Но я не могла пока сформулировать вопрос. Я повесила полотенце на спинку стула, чтобы то подсохло. — Я уже нашла место, куда его спрятать, — сказала я, имея в виду пистолет. — Хорошо. Натали теперь вела себя слишком покладисто. — Хорошо? Ты не будешь пытаться у меня его отнять? — Я уже привыкла к зрелищу тебя вместе с каким-нибудь оружием. Я надеюсь на твою благоразумность. Ты уже уходишь? Не хочешь дослушать историю? Я призадумалась, остановившись у холодильника. — Я и так всё уже поняла. Мы можем теперь ужинать. Или что ты там собиралась делать. А, и ещё… — Я вновь притормозила Натали. — Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя? Слова вырвались у меня неожиданно. Я вспомнила о чём-то — и вот результат. Натали, только встав на ноги, сама опускается на стул обратно. Я предприняла попытку себя объяснить: — До того, как я потеряла память, как я встречала тебя? Разве не поцелуем? Или чем-то другим? Натали показалась мне на минуту загнанной в угол. Её зрачки тяжело бегали, но не по мне. Вся её упрямая откровенность куда-то снова запропастилась. — Иногда, — ответила она наконец. — Хочешь, чтобы я это сделала сегодня? Я жду, пока Натали встанет и сравняется со мной. Хотя мы никогда не будем равными. И дело не только в росте или в том, что у нас разный цвет глаз. Глаза? Что за ерунда порой приходила мне в голову вместо действительно путных мыслей. Натали не отвечает ничего. Для неё тоже странное всё это. Неужели никто до этого не спрашивал разрешения её поцеловать? Ни за что бы не поверила в это. Спрашивала ли она разрешения, прежде чем открывала огонь по мне? Тоже интересно. Натали отступает на шаг, но ей некуда уходить. — Наверное… — вырывается у неё, но я уже сминаю губы и, получается, целую её в первый раз. Мне не с чем сравнивать. Но она знала меня несколько лет. Мы снова не в равном положении относительно друг друга. Натали превосходит меня, и это злит. У меня много внимания, но оно разбегается, стоит мне только на мгновение забыться и потерять над ним контроль. Я возвращаюсь к нашему поцелую и стараюсь не потерять его из вида. Это — напряжение не только мышц, но и ума. Психическая вовлечённость — я цепляюсь за возникший откуда-то термин, который мне ни о чём не говорит. Натали ни сопротивляется, ни проявляет энтузиазма. Это даже не поцелуй, а трение губ, смазанных слюной. Тело Натали, если надавить, поддаётся, но не больше того. Я отстаю от неё и показываю: — Пистолет немного мешал. В спальне, где до сих пор неразобранным лежит чемодан, я беру телефон и падаю с ним на кровать, пока Натали возится с едой — она даже не попросила меня о помощи — и подогревает что-то. Мне всё равно, что она предложит есть. Я игнорирую сообщения Тао — я пока что не планирую с ним общаться, — и Сороки. Игнорирую какую-то активно написывающую мне каждый день «Эймс Почту», с которой я всё никак не могла разобраться, и смотрю, чего нового от Карлито. Натали зовёт меня с кухни, и я уже печатаю ему на ходу: «Не хочу, чтобы ты меня с кем-то знакомил. Я приехала в Париж, познакомь меня с кем-нибудь лучше здесь». И, чтобы Карлито точно понял, я добавила: «Последние колёса у меня ушли ещё вчера. Мне нужно больше». И так сразу захотелось стать честной, болтливой и вот это всё. Открыть душу, как принято говорить. И обо всём Карлито поведать. И зачем мне эти колёса так нужны, и почему это такой трудный период в моей жизни. Любому станет ясно: под одной крышей с Натали иначе не выжить.