Никита́

Это было лучшим моим решением. Кажется, оно вообще стало первым в моей жизни. Я приняла его, я поступила так, как захотела, и мне понравилось это. Было приятно думать, что я это сделала для себя. Париж — это и есть отличное решение, потому что когда я приехала в него, я услышала, как стало тихо вокруг. Тихо — то есть без посторонних голосов, никогда не затыкающихся и знающих всё лучше меня. Мне стало так спокойно и уверенно, что больше я не хотела никогда это чувство терять. Проблема заключалась в самом малом: достаточно сменить окружение и выбрать, какие люди в него теперь войдут, чтобы обрести контроль над своей жизнью. А людей я в Париже стала видеть много. Не просто сталкиваться с ними на улицах и в метро. Видеть. Первым человеком, которого я выбрала, была Натали. Но это вряд ли можно назвать чем-то добровольным: пока я не услышала убедившую меня историю Никиты, я думала от неё избавиться. Но потом я узнала, какой была до того, как при загадочных обстоятельствах потеряла память, и даже зауважала себя. Чтобы выживать столько лет, явно нужно родиться с тем ещё стальным стержнем внутри. Я не считала эту историю и эту потраченную жизнь своей. Я не слушала больше никого и чётко разделяла, где начиналась я, а где теплились остатки Никиты. Она сжалась до крошечной точки глубоко в моём мозгу, какой раньше была я. Мы поменялись местами, и в этом нет ничего страшного. Это честно, что теперь я управляю всем. Я — это с самого начала лучшая часть Никиты, потому что пока она страдала от последствий своих ошибок и неизменно каталась в грязи, я за всем этим могла наблюдать и делать выводы. Совершенствоваться, в конце концов. И я самая терпеливая из нас: посмотрите, сколько времени прошло, пока она не отступила и не сдалась. Никита много наделала глупостей. Но главная из них — это её слабости. Подобно мне, она доверилась шуму и тем людям, которые создавали его. Они все ввели её в заблуждение. Сорока учил её одному. Натали, которая пришла следующей, тоже стала ломать и подстраивать нас под себя. Потом во вкус вошёл Тао, вошёл Август, — я не спрашивала, откуда они взялись и при каких обстоятельствах, но они однозначно сыграли в этом не последнюю роль. Я видела теперь, что они хотят сделать то же самое и со мной. Но хочу ли этого я? Каждый делал из меня то, что тому хотелось видеть. Из меня сделали жертву насилия — какую-то неудачную, потому что ничего не сработало и меня всё равно посадили за то, где меня следует благодарить. Из меня сделали убийцу, а потом расстроились, что я стала такой и поспешили исправить ситуацию. Натали заманила меня в ловушку, сказав, что я теперь ни то, ни другое и что я должна делить с ней свою жизнь теперь. Зато Натали наплевать, в чём я там нуждаюсь и что мне важно. Она отняла у меня то последнее. Натали ведь даже не жена мне, я знаю. У нас нет никакого свидетельства. Вообще ничего. Красивые фотографии в белых платьях и фате? Засушенная веточка из свадебного букета? Увольте. Натали даже посмотреть на меня спокойно больше не может. Где моё, чёрт побери, кольцо? И почему Натали не носит своё? Какие обязательства должны быть в таком случае у меня, если она сама ничего не делает, а только непрестанно врёт мне? Главное, что всё будет иначе теперь. Я ждала от этой вечно усталой и замученной женщины хотя бы… чего-то. Хотя бы искры — я вспомнила оборот, увиденный мной в одном тексте. Наше знакомство с самого первого дня не удалось, но я решила попробовать снова. Первое впечатление — это не приговор. В людях есть и второе дно, и третье. Я выдерживала компанию Натали сколько могла, напоминая себе, когда это становилось невыносимым: ты должна узнать, что нашла в ней Никита. Никита долго к этому шла. И выбрала из всех возможных вариантов, плохих и не очень, именно Натали. У неё были на это причины. Как жаль, что она больше не сможет мне их растолковать. Я не разрешу Никите больше говорить, поэтому я должна разобраться с этим самостоятельно. Никита выбрала Натали для нас, и мне нужно понять, зачем. Чем Натали может быть нам полезна. Словом, назови хоть одну причину, почему Натали должна оставаться со мной. Или всё-таки порвать с ней, как я это сделала с остальными? Мне не хотелось больше целовать Натали, но я упорно продолжала это делать, пытаясь ощутить хоть что-то. Я не уверена, что она сама хотела этого. Натали уходила рано и возвращалась поздно. Это всё из-за её работы. Но какой толк в работе, если Натали не остаётся на меня? Неужели всегда так было? Никита её полюбила именно такой — отрешённой, взвинченной, далёкой? Мы засыпали на кровати на спине, потому что не хотели первыми выбирать сторону, на которую мы перевернёмся. Кто-то всё равно в итоге делал это во сне. Я смотрела в полумраке на умиротворённое лицо Натали. Я не могла делать это бесконечно: у меня начинали слипаться глаза, и я закрывала их. А в остальном мы строго придерживались границ и даже не перетягивали одеяло. Я чувствовала из-за этого себя неподвижным бревном по ночам. Когда я сказала Натали, что могу раскладывать диван и спать на нём, она отказалась. «Всё в порядке. Я не против». Но я же видела, как она против. Против меня. Натали предпочитала меня не замечать и избегала прикосновений. Это, правда, не значит, что она ведёт себя так нарочно: бывают же люди закрытые, плохо умеющие заявлять о своих чувствах. Я так думала о Натали. Пока не поняла, что ситуация прогрессирует всё больше. И это как-то не похоже на то, что она в ней не виновата. Потом я подслушала, как Натали тихо разговаривает с кем-то по телефону и признаётся: «Мне страшно оставаться с ней. Мне никогда не было так страшно». Я всё тогда поняла. Она к тому же прибавила: «После того, как она попыталась меня убить после скачек… да, я тоже жила в страхе, потому что думала, что она захочет вернуться и закончить начатое. Но я хотя бы могла запереться в доме. Хотя бы иногда… почувствовать себя в безопасности. Это не помогло бы, конечно, я этого ещё не знала, но… У меня было хотя бы это ложное чувство. А как я должна жить сейчас, если я боюсь того, кто находится в одном со мной доме?» Интересный ход мыслей. Как много, оказывалось, я не знала. Натали боялась меня не в первый раз, как и того, на что я способна. Она прекрасно понимает, что меня не остановит даже это — отношения, какие связывали её и Никиту. Иногда Натали снились плохие сны. Я бы ни за что не догадалась, что с ней происходит, если бы та не объяснила мне. Заснув, она могла снова начать беспокойно вертеться уже через час или два. Так она и сказала: кошмары. Больше Натали продолжать не хотела, хотя мне интересно было, что за сцены разыгрывались в её голове. Мне-то не снилось ничего. Один раз Натали пыталась меня успокоить. Она сказала: «Конечно же я всё ещё люблю тебя». Я и не сомневалась, что любит. «Ты любишь Никиту, — ответила я ей, — не меня». В другой раз я успела проснуться раньше, чем Натали ушла на работу. Я не шевелюсь и только открываю глаза. Помимо тусклого света из окна стоящую Натали освещает включенная лампа. В углу комнаты, возле шкафа, у нас находится зеркало в полный рост. Оно развёрнуто под таким углом, что когда Натали встаёт напротив него, я вижу её отражение. Я вижу Натали одновременно со всех сторон. Как она расчёсывается, как хватает с полки наручные часы и начинает переодеваться. Она закатывает футболку, в которой спит, и в этот краткий миг я вижу Натали без одежды. Под её лопатками расходятся мышцы. Я могу пересчитать каждую из них по ней. Я вообще много что могу сделать. Но я просто продолжаю наблюдать, Натали поднимает голову и, наверное, догадывается, что я смотрю. — Я тебя разбудила? — спрашивает она, продолжая собираться. Слои одежды, один за другим, снова образовывают на ней плотный кокон, который прячет всю Натали под собой. — Слушай, пока я не ушла, у меня одна просьба… — Может быть, я ещё сплю. И я отворачиваюсь от неё. Жизнь не такая долгая, чтобы бездарно растрачивать её на Натали. Она даже не представляет, как надоела мне. В этом я пытаюсь понять Никиту и не могу. Что я действительно хочу, так это тратить каждый день на то, чего меня так долго лишали. Я пробую это, я пробую то, я довожу свои рецепторы до изнеможения и всё время спрашиваю: до меня ты хотя бы когда-нибудь испытывала нечто подобное, Никита? Мне хочется теперь, чтобы люди ко мне прикасались. Это моя новая потребность — чувствовать их настолько, насколько мне это позволяет кожа. И я хочу, чтобы они чувствовали меня в ответ и восхищались тем, что могут до меня дотронуться. И Натали не способна дать мне этого. В который раз, когда я прошу Карлито об одолжении, он доказывает, какой он всё-таки славный золотой мальчик. Я до сих пор могу только догадываться о том, какого рода деловые отношения связали его и Никиту до меня, но всё, что касается его волшебного мира порошочков и таблеток, идёт пока как по маслу. Его связи и возможности выручают уже несколько раз. Они делают дни легче и терпимее. Головную боль — менее заметной, как не бывает с препаратами, которые мне выписали врачи в Лондоне. Время и вовсе приобретает свойство податливости. То есть когда надо, я могу приостановить его или, наоборот, заставить часы бежать быстрее, закрыть глаза и просто наблюдать за всполохами на разноцветном звёздном небе, которые видела только я. Карлито удобно использовать, вот и всё, что я хочу сказать. Иногда я даже становилась как-то добрее. Иногда… ничего не могло помочь, поэтому я даже не сопротивлялась. Мне не нужно прятать себя больше — это так упрощает всё. Знала бы это Никита — она решилась бы на это раньше и освободила себя. Карлито далеко в Лондоне. Он даёт мне пару хороших контактов и выбор, а выбор я теперь так люблю делать. И я выбираю: немного веселья, понюшку чего-нибудь новенького и людей. Я же не просто так говорила, что только сейчас я по-настоящему стала видеться с ними. Я предпочитаю думать о них как о моих почитателях. Безымянные тела, которые со временем теряют даже внешность, какую-либо форму, созданы ровно для того, чтобы поклоняться мне и обожать меня. Они отличаются от тех людей, что я знала, и они точно отличались от Сороки, Августа и других, — они были будто бы настоящими, именно они. Я знакомлюсь с некоторыми из них и даже запоминаю по именам. Жером, Арман, Жанин, Бебе… С французами тяжело болтать, потому что с английским у них совсем туго. Я использую их не для разговоров, так что никто не смотрит на меня с жалостью, как раньше делала это Натали, и не говорит: «Неужели ты правда не понимаешь меня? Раньше ты знала французский. Попробуй ещё». Я нашла кое-кого на замену Карлито: роста в нём было примерно столько же, при себе он всегда имел то, что мне нужно, и больше их ничего не роднило. Что-то Карлито уже заранее наговорил Ксавье, поэтому недоразумений между нами не возникало ни разу. И если я хотела, я всегда свободно могла к нему прийти и остаться. Если же нет, меня никто не держал. Мы встречались с Ксавье по необходимости или просто так в просторных подвальных помещениях, затопленных трущимися друг о друга людьми, — ничего необычного, если не знать, что это была территория Ксавье и его бизнеса. Иногда я попадала в его, наоборот, скромную квартирку под самой крышей многоэтажки, в которой он жил. Я приходила туда не за одними только коктейлями, куда Ксавье подмешивал для своих гостей более щедро, чем для людей незнакомых, и не за бесконечными дорожками, которые ровняли на любой свободной поверхности его девочки, девушки и женщины. Никто никогда не называл эти вещи своими именами. Никто бы не сказал: «О, я был в завязке несколько дней, но теперь я снова на игле зависимости…» Нет, я делала это только для того, чтобы что-то чувствовать. Но не всё было так радужно. Оказалось, что можно лишиться жизни или изрядно себя поранить. Какой-то приятель Ксавье учил меня тогда: в этой руке держишь ложку, в этой зажигалку, насыпаешь сюда — да кто в наше время уже делает так? неважно, тебе это не надо… И так далее, и так далее. Я смеялась и получала удовольствие от происходящего. Приятель сказал мне попробовать самой, а я ему наивно поверила. Я была очень пьяна, как и обычно, поэтому плохо соображала и плохо видела, что делаю. Я просто щёлкнула зажигалкой, а в следующий момент я уже вся липкая и мокрая от — я облизываю губы — молочного коктейля или чего-то ещё такого в сливках и сладкого. Капающий с меня молочный коктейль помогает мне как будто протрезветь. Я даже не злюсь, когда обнаруживаю, что зажигалку у меня уже забрали из рук, а через стол испуганно топорщится девушка с пустым бокалом, в котором коктейль, по-видимому, и был. Я догадываюсь, что произошло. — Tes cheveux étaient en feu, — бормочет она. Мне переводят, и я удивляюсь: в самом деле? Хорошо, что она не плеснула водкой, а то бы нам всем тут пришёл конец, не только мне с горящей шевелюрой. Становится только смешнее. Кажется, потом какая-то другая девушка меня пытается подстричь в ванной. Я смотрю на наше в отражение в зеркале и еле стою на ногах, сгибаясь от смеха. Никогда мне ещё не было так весело. Мы много что ещё потом с этой девушкой вытворяем, но на голове у меня всё ещё кошмар, потому что я пошла сразу же утром в первую открывшуюся парикмахерскую и попросила меня подровнять, так это всё было смехотворно. Мне показывали страницы из журналов, показывали фотографии. Я не знала, какую причёску хочу. Я совсем их не понимала. Мы расплатились, и я вернулась домой, застав Натали на кухне. Значит, ей выпал сегодня выходной. Я уже по опыту знала, как она встретит меня. С поджатыми губами, упрямо молчаливую, хотя я вижу, что ей хочется и напасть на меня, и накричать. Но Натали мало что может со мной сделать, даже запереть меня здесь. Вместо всего этого она бледнеет и почему-то прижимает пальцы к губам. — Что с тобой стряслось? Кто это с тобой сделал? Мне её трудно понять так же, как и любую другую француженку. С ними лучше разговаривать языками ртом ко рту. Я изображаю недоумение, мол, о чём ты. Натали встаёт и протягивает к моим волосам руки. — А… — выдаю, — я захотела подстричься. Только и всего. Чего здесь странного? Я уже не помнила, как до этого выглядела, поэтому я посмотрелась в зеркало. Мои волосы теперь доходили примерно до плеч. И ничего, я не была в таком шоке в отличие от Натали. Какой длины они были до этого? Кто знает. Теперь мне казалось, что так было всегда, сколько я существовала. Новая стрижка — новая жизнь, так они говорят, да? Я вернулась в комнату, бросила пару слов о том, что хочу спать, и рухнула в постель. Перед тем, как вырубиться окончательно, без вспышек, без звуков, без сновидений, у меня успело промелькнуть: кто обустраивал квартиру? Я уверена, что Никита, кто ещё. И такую кровать могла выбрать только она одна. Почему я тогда должна держать Натали в курсе всего, что делаю? Она сама в этом доме пускай трепещет и боится, а не я. Когда я просыпаюсь, её уже нет и дело идёт к вечеру. Я рада наконец свободно вздохнуть и побыть в одиночестве без пререканий и жалостливых больших глаз Натали. Я принимаю душ, выбираю, что мне нравится, в холодильнике и начинаю собираться. На руке у меня почти стёрлась надпись чёрной ручкой с адресом. Я не помню, кто это оставил и куда эти письмена ведут. Но я никогда не против проверить и испытать судьбу. Я крашусь перед зеркалом и только сейчас замечаю синяк на скуле. Это точно синяк, потому что засосы у меня чуть ниже — есть с чем сравнить. А ещё синяк побаливает, когда я на него нажимаю. Пожав для себя плечами, я просто замазываю его, как и замазываю заметно пролёгшие за последнюю неделю красные круги под глазами. Они выглядят опухшими. Портит ли это меня? Ничуть. Ничто не способно эту красоту изуродовать. Я закрываю за собой дверь квартиры, когда ко мне подбегает и начинает неистово тереться что-то знакомое. Кошка эта та же самая, со странными переливами запёкшейся крови на шёрстке. Хотя мы один раз уже выставили её, она вернулась. Я стояла в раздумьях насчёт того, как теперь с ней поступить. Кошка в нетерпении мяукнула и уселась передо мной. Нагло ли это? Здесь не её квартира. И я не хочу её впускать. Одного пинка ногой достаточно, чтобы кошка запомнила, где её место. Она убегает, а я спускаюсь по лестнице и ловлю такси. Адрес приводит меня не в самое лучшее место Парижа. Неподалёку рынок, и помои после неудачного дня выливают прямо в канавы, чтобы весь район пах потом всю ночь помойкой. Меня впускают в квартиру, а это даже не чей-то дом, а настоящий притон в несколько комнат. В прихожей и в ванной меня встречают прикорнувшие подростки. Они не просыпаются от шума и голосов, поэтому кажется, что они лежат или сидят без сознания. Тихий час в детском саду. Идеальное место преступления. Я вспоминаю, как приятель Ксавье вчера старательно меня пытался уломать на то, чтобы «угостить по вене», и я поняла, что с ним нужно вести себя повнимательнее. Этого приятеля звали Антуан, но я каждый раз ломала речевой аппарат, пытаясь его позвать, поэтому сразу предупредила: ты для меня Тони и всё, смирись. А для Тони вряд ли есть какая-то разница. Он хреново корчит из себя радость, приглашая меня к себе в комнату. Я успеваю себе что-то налить и опустошить стакан за пару глотков. Я правда не отличала ни виски, ни коньяк, ни ром. Всё такое одинаковое. Как в жизни. — Слушай, ты чего пришла? На широкой белоснежной постели, что аж режет глаз, сидит девушка. Её кожа словно специально подобрана под простыни — она прямо противоположного цвета. — Ты меня немного застала посреди, э, важного дела… С её плеча спущена лямка тяжёлого платья в искрящихся пайетках, между колен зажата подушка, а на той снова ложка и зажигалка. Знакомая картина. — Отличная причёска, — говорит та, обращаясь ко мне. — Я тоже тебя помню. — Я киваю. — Это же ты на меня вчера вылила молочный коктейль. — Зато у тебя теперь новая причёска и никаких ожогов. И я с ней согласна. Впервые даже не хочется возникать и выяснять что-то. — Давай я тебе помогу. — Я подсаживаюсь к ней на кровать. Тони оживляется: — Ты забыла, что вчера из твоей затеи вышло? — Тебя кто-то спрашивает? Давай. — Я снова её уговариваю: — В прошлый раз это была случайность. Если у меня с зажигалкой проблемы, не значит же, что со всем. Поколебавшись, девушка вкладывает мне в руки шприц. И Тони больше не мешает. Наверное, глотает слюнки в предвкушении следующего светопреставления. Я завязываю у неё над локтем импровизированный жгут. И без того видно, куда нужно засовывать иглу. Спрашиваю: — Как тебя зовут? — Делфин. — Какое прекрасное имя. Я почти что воркую с ней, готовя её руку. — А откуда ты? — Вообще-то, — она взглянула куда-то поверх меня, — я родилась в Уганде. — Хорошо… Я ввожу ей в вену иглу. Это не так уж и сложно. Немного вытянуть поршень на себя, а потом резко в обратную сторону. Вот и вся моя помощь. Тело Делфин теперь совсем податливое и приятное, что его хочется прижимать к себе. К тому же, куда я ни дотронусь, её кожа ещё и как шёлковые скользящие наволочки, на которых мы с Натали спим. — Ты расскажешь мне про свой дом, Делфин? По одному задумчиво сладостному взгляду Делфин можно понять, что она бы сделала это сиюминутно, если бы только могла. Я не успеваю увидеть всего, потому что она прячет глаза за веками и откидывается на спину. Я заботливо убираю с кровати её вещи. — Принеси мне чего-нибудь выпить. У меня такая жажда, — жалуюсь я Тони. — Что мне будет за это? Я вскидываю на него брови и даже не знаю, как выглядеть: угрожающе, оскорблённо или просто удивлённо. — Ты должен быть уже счастлив, что я вообще пришла. Разве ты сам не хотел этого? Пока Тони нет, я наблюдаю за переменами на лице Делфин, но их мало. Она добилась того, чего хотела, и пока что до неё не достучаться. Тони приносит ещё, но этого так мало. Я слишком много соображаю в один момент. — Откуда ты знаешь Ксавье? Это неожиданный вопрос. Я хмыкаю: — Тебя это вчера не слишком интересовало. — Но сегодня ты в моём доме, а не у Ксавье. Конечно же меня это интересует. И тебе лучше ответить. — Мы друзья. Я решаю ответить просто. — Какие друзья? Думаешь, я в это поверю? У нас нет никаких друзей. — У меня есть друг, который приходится другу Ксавье. Друзья друзей — тоже друзья. Такого закона ты не знаешь? — И кто он? Это кто-то, кого я… — Не могу разглашать имён, — перебила я. — Вдруг он против и хочет остаться инкогнито? Последнее слово ко мне приходит как-то само, хотя я плохо понимаю его значение. Делфин наконец спасает меня из этого унизительного положения: она словно знает, что именно сейчас ей нужно так судорожно вцепиться в мою руку, как если бы ей предстояло куда-то карабкаться вверх. — Как ты себя чувствуешь? Я пытаюсь её пальцы разжать. Но как только я до Делфин дотронулась, мне резко перехотелось. Я смотрю на её атласную тёмную кожу под своей. Делфин точно светится при этом, как бы мало света ни попадало на неё. Такую хватку не ослабляют. Я думаю, что именно поэтому я дожидаюсь, пока глаза Делфин сфокусируются на мне, и прижимаюсь к её губам. В них чуть меньше мягкости и послушности, и мне больше всё ещё нравится трогать её, чем целовать. Делфин, я знаю, не откажет. А кто бы сказал мне «нет»? Она на грани сна и сновидения. Вспомнит ли Делфин, что станут делать с ней? Помнит ли она каждую ночь, когда Тони выдумывает всякое, чтобы заплатить ему? С гладких плеч Делфин я спускаю последнюю бретельку. Грудь показывается из-под соблазнительно поползшего платья: есть ли в этом вкус или я только выдумала его себе? Делфин оживает только тогда, когда я пальцем зажимаю её оголившийся сосок. По её телу, которое я могу почувствовать своим, прокатывается очередная судорога. Делфин стискивает меня сильнее бёдрами и подстраивается под мои прикосновения. Она может не думать ни о чём, но если Делфин думает, то она думает о том, о чём только что гадала я. В этой комнате мы не одни. Нам и не нужно быть. Я слышу, как пружинит матрас, когда к нам подсаживается кто-то ещё. Тони свешивается через плечо и дышит странной смесью жвачки и гнили прямо мне в лицо. Стоит ли оно того? Стоит ли оно хоть чего-то? — Я должен прервать вас, девочки, — говорит Тони. — Потому что вы, кажется, так увлеклись друг дружкой, что забыли про меня. Так легко забыть. Кто бы знал. По щелчку пальца. С одним падением вниз.

* * *

Эта ночь всё никак не заканчивается, и на машине меня потом перехватывает Ксавье. У меня снова хорошее настроение, так что хочется кричать. Я так и делаю. Я выгоняю Ксавье на соседнее кресло и сама сажусь за руль. По моему сумасшедшему взгляду — а он у меня точно должен быть, я же психопат, как и Никита, — и так должно быть понятно, что я способна на то, о чём сама не подозреваю. Мы весело, в такт моему настроению, несёмся по пустынному городу. Я то плетусь, то выжимаю скорость. И я хохочу, когда меня выравнивает, вспотев, Ксавье или указывает, куда поворачивать дальше. — Куда нам ехать вообще? — Я игнорирую светофор и только прибавляю ходу — всё равно никого нет. — Ко мне домой мы не можем, у меня там… У тебя ведь тоже девушка есть, Ксавье? — Пожалуйста, води осторожнее. Ты точно не хочешь пересесть? Может, хватит? — Какой смысл водить так, чтобы ничего не чувствовать? — Я хмыкаю и опускаю до конца окно. — Ну так что там по девушкам? Только не говори, что ты тоже… — Нет, у меня есть девушка. Я всплеснула руками так, что случайно задела что-то и машина просигналила. — Неужели! Неужели верный мужчина! Или это не про тебя? Колись, ты же совсем не похож на… — Остановись! Я поздно реагирую, но на тормоз жму. Потом я обращаю внимание на то, что так перепугало Ксавье. Ну да, пешеходный переход теперь не пустой. Ну да, там стоит прохожий. И что с того? Я бы проскочила прямо перед его носом. Или переехала — какая разница, это всё равно был очередной мусор. Никто бы о нём не пожалел. Но это оказалась женщина. Я издали рассмотрела её. И не то чтобы мысль такая промелькнула для начала в голове. Как-то само так вышло, что моя нога снова оказалась на педали газа. И не соскользнула, нет. Нарочно. Я рванула на неё и дала нам всем второй шанс. Женщине повезло, и она отшатнулась. Я смеялась, когда тормозила. Мы оба с Ксавье пару раз чуть не влетели в лобовое стекло от таких проделок. Ксавье так и не переставал ругаться, невыносимо оглушая меня побольше надрывающихся шин. — Эй! Я высунулась в окно и изо всех сил крикнула, насколько мне охрипший голос позволял: — Подвезти вас, мадемуазель? Ксавье насильно втянул меня обратно. Я уже не могла успокоиться. — Ты совсем головой поехала?! Что ты творишь?! Он тряс и тряс меня, не переставая. Отблески фар на асфальте неистово качались передо мной. — Ты чуть не убила её, Никита! Ты чуть не убила нас всех! — Не трогай меня, — я только успеваю ему сказать. Больше синяк на скуле не одинок. Мне не больно, но я осознаю, что произошло. Я перестаю смеяться. Ксавье всё ещё отчитывает меня. Я думаю о том, куда я бросила сумочку. Протянув за ней руку, механически и неторопливо, я залезаю в неё правой рукой. — Ксавье… — А другой я откидываю растрепавшиеся пряди с лица, пряди от своей новой причёски. — Ты уверен, что сказал бы всё то же самое человеку, который не знает даже, сколько убивал, но знает, что слишком много, столько, может быть, сколько никто этого не делал? Мне недавно стало интересно носить оружие с собой. Весьма полезно при некоторых обстоятельствах. Но не пистолет, конечно, тот слишком громоздкий; лезвие заточено прямо под горло Ксавье. И под его застывший кадык. — Так вот, если этот человек — я, что бы ты сделал? Тебе не кажется, что я заслужила извинения? Или извиняться придётся мне? Почему-то Ксавье закрывает глаза. Даже не жмурится. У него это выходит до раздражающего спокойно. Я с минуту смотрю на него, а потом отстраняюсь. По дороге навстречу нам едет тоже ещё одна поздняя машина. И я трогаюсь с места, прибавляю газа и сворачивая прямо к ней на полосу. Ещё никогда я так не смеялась.