Койнойокан

***

      На горизонте маячит точёная фигура, Намджун пристально глядит поверх солнечных очков и по одной только грациозности шажков и лёгкому размахиванию кистей на уровне бёдер в такт своим движениям понимает – идёт, нет… парит над землёй объект его вожделения. Изящной, по-своему торжественной поступью добирается до дверей университета (и Намджун даже не успевает понять, как за такой короткий промежуток времени Чимин смог так быстро преодолеть весь путь до здания), со своей привычной добродушной улыбкой приветствует компанию и тут же, без лишних слов и просьб, поджигает сигарету от поданной зажигалки.       — «Как шестерки его личные», — думает Намджун и совсем отказывается принимать ту мысль, что он сам, вообще-то, хотел бы оказаться на их месте. Носить ежедневно в кармане его любимые Africa Random Five (из-за фруктово-сладкого привкуса) или Malboro с двумя кнопками и подавать сигареты по первой же просьбе. — «Ох, какое же это проклятье – не иметь чести вблизи наблюдать этот процесс поглощения никотина, наблюдать, как он касается губами фильтра, слышать, как он тихо выдыхает из себя сигаретный дым, и вместе с тем не обладать возможностью и привилегией своими губами переловить этот дым. Из-за него я становлюсь зависимой тряпкой».       Пары Чимин, конечно же, не прогуливает, но каждый божий день стабильно опаздывает на них минут на 10-15, поэтому вряд ли о нём можно сказать как о человеке пунктуальном или ознакомленным с правилами этикета. По какой причине вызваны его регулярные опоздания, и так понятно, это же его ежедневный ритуал перед очередным учебным днём: затянуться одной сигареткой, погрузиться в очередные обсуждения, впитать в себя новые сплетни, напоследок обменяться парой ласковых слов и договориться встретиться на перерыве; и всё равно каким-то образом преподаватели его пропускают к себе на лекции. Студент-то он почти прилежный.       Намджун продолжает таиться в стороне, в тени деревьев – не доходя до лестницы, курит на углу, чтобы иметь хороший обзор на пространство перед университетом. Находиться возле Чимина, когда тот окружён своей шайкой приближённых, он почему-то не решается; у него отсутствуют проблемы с самооценкой или социофобия, однако эта мнимая публика, неизвестно с каким мотивом желающая приобщить к своему образу жизни Чимина (который для Кима – воплощение тотальной безгреховности), пугает своей шаблонностью лиц. Эти приверженцы инстаграм-реальности словно по трафарету вырезаны: носы одинаковые, взгляды по-глупому игривые, манеры в чистом стервозном стиле – в общем, полная противоположность его Непорочному Принцу. Он не такой, как все. А также, в поле их зрения Намджун не хочет появляться также по той причине, что те в курсе его некоторых секретов (на пьяную голову может и не держать язык за зубами даже касательно себя самого). Только его издалека замечают, а в глазах их уже мелькает издёвка.       Намджун ловит наслаждение от тяжёлых сигарет, чуть ли не в экстазной лихорадке затягивается ими, поглощает никотин при глубоком вдохе и с блаженным умиротворением на лице выпускает дым изо рта. Он сосредоточенно вглядывается то в здание через дорогу, то заново исследует небо над головой, прячущееся за изумрудной кроной деревьев. И на Чимина он не заглядывается, честное слово, даже мимолётно не кидает на него взгляда, но при этом свято верит в то, что тот на него, такого независимого юношу, имя которого вечно на слуху в этом университете, иногда обращает внимание, когда делает вид, что разглядывает в толпе напротив лестницы знакомые лица. Делает вид потому, что стесняется признать свои чувства. Да, Намджун свято верит, потому что по-настоящему круглый дурак. Он делает две контрольные мучительные (ведь ему придётся расстаться с прекрасным видом) затяжки и, точно отправив бычок в урну, направляется на пары; закидывает в рот жвачку, широко шагает, просовывая ладони в карманы штанов, и – проклятье! – запинается на ступеньке ровно в тот момент, когда его взгляд падает на пикантные объёмы. Сегодня предмет его обожания предстаёт перед всеобщим взором в довольно простом, но привлекательном образе: чёрные брюки в обтяжку, чёрная лакированная обувь, простая чёрная рубашка, а сверху на ней – портупея. Сдержанно и возбуждающе.       На звук падения и громкое «Сука» Чимин оборачивается незамедлительно, словно всё это время он находился в ожидании любого действия, которое смогло бы отвлечь его от дурацкого диалога, и наблюдает картину с перепачканными коленями и ладонями Намджуна. На его лице раздаётся слабая улыбка, сердобольная, но не насмешливая. Опаловые луки солнца путаются в чиминовских волосах, удачно выкрашенных в персиковый; из-за слегка взлохмаченных локонов, намеренно закреплённых лаком, и «неаккуратной» укладки создаётся впечатление, словно он совсем недавно выбрался из постели. В которой с кем-то провёл горячую ночь.       Чимин выглядит опрятно и ухоженно, в нём нет ни единого изъяна. Кожа чистая и на вид гладкая, губы вымазаны бальзамом или блеском, одежда идеально отутюжена и подбирается со вкусом, ювелирно. Всё в нём выглядит гармонично. Он блистательный, впечатляющий, фееричный, сладкий с виду и… незабываемый. Его хочется вдыхать, выдыхать, а затем снова вдыхать. Никогда не отпускать. Да пять лет, десять, двадцать пройдёт, а Намджун всё равно будет помнить – даже если у него появится семья и дети или неизлечимая болезнь – тот первый день, когда он впервые повстречал Чимина. Такие моменты из памяти не выходят, не растворяются в общем скоплении воспоминания, не высветляются, как фотографии на солнце. Они, выбиваясь из общей хронологии воспоминаний, занимают положение в какой-то отдельной географической точке поля, пронизывающей весь мозг.       Рука, пальцы которой так изящно держат тонкую сигарету, опускается к бедру, пепел, осыпаясь звездопадом, оказывается возле подошвы его обуви. Мир вокруг продолжает вертеться, а Намджун, кажется, перестаёт жить, не двигаясь с места.       Он оживает, встаёт на ноги и продолжает двигаться в том же направлении, по пути смущённо поправляет свою чёлку, оттряхивает грязь с одежды и по совершенной случайности напоследок глядит в глаза Чимина прямо перед тем, как зайти в университет, словно пытаясь перед ним оправдаться. А тот от него взгляда так и не отрывает, видимо, следит за каждым его движением, точно пытается разглядеть в нём что-то. Улыбка его становится шире, более распутной, и теперь она выглядит беспрецедентно неприлично! И это не предвещает ничего хорошего. Это та самая коварная улыбка, что вызывает дрожь в коленях. Да, Намджун влюблён, Намджун сказочно влюблён. Влюблён в человека, который, по недавним слухам в его группе, сделал минет кому-то прямо в университетской библиотеке. И ведь Чимина не беспокоит главное правило светской жизни: обсуждают с тобой, обсуждают и тебя. Взгляд был не хаотичный, не секундный, а продолжительный, глубокий и выражающий интерес к персоне. Только не ясно, какой именно интерес.       — «Я что, сегодня выгляжу лучше, чем в остальные дни?» — размышляет Ким, параллельно пытаясь записывать лекцию, но вдруг рука сама по себе замирает, ручка останавливается на середине предложения, он тупо глядит на доску, покрывающуюся записями преподавателя, и пытается развить свою мысль до конца. — «Или, может, ему кто-то опять очередную ересь про меня рассказал? Или я вызываю у него только жалость?»       Вдруг какая-то не физическая сила вырывает его из потока размышлений. Намджун оглядывается, стараясь переловить этот внешний фактор, но вокруг него только студенты с однообразным выражением лица – скукой. Это «нечто», вызвавшее исступлённое оцепенение, не имеет своего источника в аудитории, однако ощущения необычные – тело передёрнулось, и пошла волна вдоль позвоночника, вызвав табун мурашек. Может быть, где-то совершенно недалеко находится Пак Чимин — к примеру, в следующей аудитории, за стенкой (о чём тот, конечно же, в курсе), — и посылает лично ему свои импульсы? Может быть, они были созданы вселенной друг для друга, а после того случайного взгляда на лестнице проснулось то самое влечение, созданное связью предназначенных? Будто две красные нити, неуловимых для окружающих, пронизывающие середину груди, соединились в тот миг и объединили две жизни в одну? Намджун, выпучив глаза от перевозбуждения, бьёт себя ладонью по лицу, не понимая, о чём он вообще думает. Какие ещё предназначенные? Какие там красные нити? Что за влюблённые размышления? На него в упор глядят сидевшие рядом друзья, замершие в ожидании, и как только Ким разводит руками, продолжая вести в своей голове монолог, взрываются хохотом, который тут же пытаются подавить. Преподаватель оборачивается на шум.       — А что сегодня со мной не так? – шёпотом интересуется парень, ближе пододвигаясь к друзьям и игнорируя их едкие замечания в его сторону.       — Да подозрительный какой-то. Витаешь сегодня где-то целый день, — произносит Сольхён, хитро щуря глаза и подпирая подбородок подставленным кулаком, и поправляет лямку кружевного белоснежного платья. — На вопросы наши отвечаешь пассивно, думаешь постоянно о чём-то своём, даже в столовой ничего себе не купил и ни над кем не пошутил, язвительного в ответ не сказал. Мы уже волнуемся! — она по-девчачьи глупо хихикает и взгляд свой, сверкающий, направляет на Намджуна, отказывающегося принимать такой абсурд.       — Да-да-да, поддерживаю! Ты вообще как будто не с нами, а где-то на радужном поле скачешь в припрыжку с ядерным фениксом. Чё, втюрился в кого-то?       — Ч-чего втюрился-то сразу? — Ким тупит взгляд, задумчиво покусывая колпачок ручки. — А внешне я как-нибудь изменился?       Друзья снова взрываются хохотом, но им снова тут же делают замечание, призывая либо покинуть аудиторию, либо замолчать до конца пары; они тут же виновато опускают головы, делая вид, что всё ещё записывают лекцию.       — Гляньте только на этого горе-любовника, — задорно шутит Хосок, — даже о внешности своей задумываться стал. Вот говорю вам, скоро перед зеркалами крутиться и прихорашиваться начнёт, а в рюкзаке с собой бальзам для губ таскать, и всё, кирдык! Нашей цивилизации настанет конец, потому что тем самым наш Намджун нарушит мировой баланс!       — Да иди ты, опрятно я выгляжу, просто не вижу смысла в том, чтобы часами вертеться, как вы, перед зеркалом и по сто тысяч раз на дню поправлять свои волосы на камеру телефона. Нахрена мне это делать?       — Ну вот ты и спалился! Точно втюрился в кого-то по самые помидоры.       — Эй, ты, парень с отпечатком слова «компетенция» на лбу, я советовал бы тебе это почаще делать.       Намджун, шикнув, сердито трёт лоб и глядит на друзей, а те снова между собой начинают о чём-то переговариваться. Наверное, его обсуждают, но даже если так, ему это безразлично. Его обсуждают все, каждая группа на каждом потоке. Он всегда на слуху, но причины этого явления не совсем приятные. Почему его, среднестатистического корейского студента, не могут оставить в покое? Последний случай, вызвавший шумиху в стенах университета, – день, когда пьяный Намджун «одолжил» чей-то велосипед, чуть не оказался под колёсами грузовика, а под конец своего путешествия прихватил на обочине сонного полицейского и уехал с ним на другой конец города. Ему был выписан штраф, сделан серьёзный выговор, ему дали знать, что обязательно сообщат об этом инциденте в университет, а на следующей неделе на него многие с усмешкой глядели и, оборачиваясь, говорили что-то типа: «А это не тот сумасшедший по кличке Мусоровоз?» В школе, его, конечно, пару раз тоже обсуждали, но не так агрессивно и часто, как здесь. И для себя он навсегда уяснил одну вещь: если уговорил кого-нибудь заняться сексом в школьном кабинете, то надо уметь и дверь закрывать! Намджун, по правде говоря, уже боится, что однажды каждый его вздох или неправильный взгляд будут осуждать.       В столовой он сталкивается с Юнги, с которым он по чистой случайности оказывается рядом в одной очереди. Тот тянется за последней тарелкой с салатом, но Намджун опережает его, ловко крадя прямо из-под носа, и ставит к себе на поднос, самодовольно заглядывая на лицо парня, тот закатывает глаза.       — Больно надо.       Он двигает поднос дальше, приближаясь к супам.       — Эй, эй, постой, Юнги, — Ким, поняв, что таким образом Юнги ему не удастся расшевелить, переставляет тарелку на поднос одногруппника, ближе подстраиваясь к нему. — Ты ведь знаешь Чимина? Пак Чимина?       — Эту выскочку пусанскую? Кто ж его не знает. Можно мне вон тот суп с лапшой? Спасибо. — Юнги расплачивается наличными, скупо пересчитывая купюры, вручает их кассиру; в последнее время с деньгами у него туго, по вечерам иногда приходится ограничиваться горячим чаем с сахаром, чтобы обеспечить себе в будущем проезд в метро. Парень, будто позабыв о Намджуне, скромно усаживается за самым дальним столиком в углу, стараясь избегать открытого пространства, где его кто-нибудь мог бы разглядывать, и стать незаметным пятном в этом мире. Старается, чтобы его за фантом принимали и не глядели в его сторону с интересом, а Намджун разрушает его идиллию, со звоном ложки и вилки опуская поднос на стол и усаживаясь напротив. Раздаётся обречённый вздох.       — Ну чего тебе ещё?       — А ты слышал про недавний случай в библиотеке?       — Ну да, и что? Кто не слышал? — он опускает взгляд на плавающее в бульоне яйцо и давит на него, опуская на дно тарелки.       Весь его вид, худощавое тело, тонкие запястья, увешанные браслетами и фенечками, и костлявые пальцы, крепко держащие столовые приборы, отбивают аппетит. Намджун внимательно глядит на парня, не скрывая жалости во взгляде, и ему вдруг совестно становится за то, что у него и первое блюдо имеется, и второе, а ещё и булка с корицей.       — А что это за парень, ну, который с ним был, знаешь его?       — Не знаю его имени, но он, вроде, с пятого курса.       — Его типа старшики привлекают?       — Ты чё думаешь, он падок на всяких взрослых папочек? Не, маловероятно.       — А какая-нибудь информация о нём есть?       Этот вопрос вводит Юнги в ступор; рука его, держащая ложку, замирает, он глядит из-под чёлки слишком серьёзно, слишком опасно и напряжённо, давая собеседнику осознать нелепость данной просьбы. Намджун сглатывает и заполняет рот овощами, трусливо отводя взгляд в сторону, а затем сухо добавляет:       — Просто спросил.       — Вот я не понимаю, ты за кого меня принимаешь вообще? Я так похож на ходячую книгу с персональными данными? На каждого досье имею?       — Просто ты здесь про многих знаешь…       — Блять, Намджун, с какого кривого хуя я должен делиться с тобой такой информацией? Ты ко мне подходишь всегда только тогда, когда тебе от меня что-то требуется. Каждый, сука, ко мне подходит и начинает говорить о чём-то своём, требует что-то, выпрашивает, просит об одолжении, — его голос звучит твёрдо, с примесью сильной обиды, которую он давно уже носит в себе, и вдруг отпадает желание дальше вести диалог. Намджун в панике продумывает план отступления, уже хватается за поднос, когда Юнги, сдавшись, говорит: — Эта шваль подстилочная с головой не дружит.       — В смысле?       — Да я вот одну тенденцию выявил. Чимина, как и всех обладательниц промежности между ног, на всяких отморозков тянет. Да у него у самого образ такой… знаешь, весь такой послушный и приличный мальчик, а как в одной постели с ним окажешься, так живым не выползешь и таких извращений повидаешь.       — А ты откуда знаешь? — с долей скептицизма интересуется Ким.       — Мы с ним на посвящении в уборной пересеклись, он был ужасно пьяный. А я чуть-чуть. Малость самую.       — Погоди, ты чё–       — Нет.       — Но-       — Нет, Намджун. Нам–       — Ты гей, что ли? — на выдохе произносит парень.       — Нет! — взвывает Юнги, всплеснув руками.       — Так ты же только что–       — Знаешь, один раз – не пидорас. Он вообще на бабу похож со своими выкрашенными паклями и штукатуркой на лице. Одно отличие – хуй между ног и отсутствие сисек. А мне в пьяном угаре было без разницы, в кого совать. И не смотри на меня так, у каждого свои секреты. Про ту ночь никто, кроме меня и Чимина, не знает. Так что попробуй только свою варежку открыть. И дам тебе один совет: шли ты эту давалку далеко и надолго, счастлив будешь, — Юнги ненадолго прерывается, чтобы до конца обдумать свою мысль, сцепляет пальцы в замок и продолжает: — Почему? Да потому что он тебя ни во что ставить не будет. Ты в курсе вообще, сколько одно его только бельишко стоит? Нет? Сидит он тут, головой мотает, как болванчик. Есть такой тип баб, который в народе кличут «золотоискательницами», вот Чимин из таких, его деньги и запах всего дорогого привлекают. Нет, он, конечно, не станет отсасывать каждому с наликом, но в первую очередь посмотрит именно на покемона с бабосиками, чем на тебя, обычного провинциального гуся. Это не просто мнение скромного Мин Юнги, это аксиома, детка. Или ты что, рассчитывал, что он тебя увидит всего такого «охуенного» с богатым прошлым и бросится к тебе в объятия? — Намджун чувствует неловкость от того, что его мысли оказываются раскрыты за один диалог, настолько примитивно. К лицу приливает кровь, и он в очередной раз мотает головой. — Ну да, пизди больше, наверняка уже во всех красках эту сцену в голове расписал и теперь надрачиваешь по вечерам под душем. Если любовь в мире и существует, то для Чимина это всего лишь пустой звук, а если признаваться в чувствах начнёшь, в лицо рассмеётся со слезами на глазах. Чимин в своей сказке живёт, про принцесс всяких. Помешанный. Он ожидает, когда же за ним приедет какой-нибудь принц на белом лимузине и увезёт с собой на виллу в горячую Испанию. А пока наша принцесса своего благородного дожидается, время от времени любит полакомиться простолюдинами. А те любят большие надежды строить. Ну, как и ты. Ты пока не заработаешь денег столько, чтобы отправить его в какой-нибудь круиз, он вряд ли вообще тебя в толпе разглядеть сможет. Ты для него не существуешь, когда от тебя не разит запахом роскоши. А на данный момент… — Юнги приближается к парню, принюхиваясь к его рубашке на груди, и тот смущается, пальцами цепляясь за подлокотники стула. — А на данный момент, — повторяет он, отодвигаясь, — от тебя пахнет обычным одеколоном из супермаркета, причём с явным содержанием спирта, который даже не пытались заглушить, — Юнги морщится.       — Что, неужели всё так серьёзно? — поникнув, бубнит Ким, и чувствует, как испаряется весь его энтузиазм.       — Я тебя щас реально ударю. Ты думаешь, я это из башки своей взял? Выдумал этот бред, чтобы тебя потешить? Парень, это обычное наблюдение, наб-лю-де-ние. Ну и сбор информации под прикрытием. Так, чтобы факты более достоверные и объёмные вышли. Он ведь нигде не работает, а новые цацки на нём каждую неделю появляются. Вот откуда они у него взяться могут?       — Так у него же типа родаки богатые.       — Пхах, ну-ну, а ты продолжай думать, что ему мамка разную хрень из золота покупает, пока будет драть его во все дыры какой-нибудь студентик-мажорик. Ну и ещё он красивых любит, — и последнее замечание будто камень в огород Намджуна.       Он не считает, что обладает какой-то незаурядной внешностью, но своим лицом пока, вроде, доволен, да и до этого никто не жаловался – лицо как лицо. Но в словах Юнги читается какой-то укор и требование снять свои розовые очки. А Юнги просто человек простой, прямолинейный: что в голове, то и на языке. Но тем диалог с ним и полезен, потому что к критике у Намджуна иммунитет имеется, даже ценит её, но… сможет ли он вытерпеть всю правду о себе, если дело касается его и Чимина и возможности быть с ним? Тут он и вину ощущает, и досаду от того, что Господь не наградил его смазливой внешностью. Так что же он, по всем пунктам проигрывает? Так дело не пойдёт.       — Значит, его идеальный тип – это мудак с дерьмовым характером, красивым личиком и набитым кошельком в кармане?       — В точку, брат, смотри-ка, как мы легко и быстро пришли к такому умозаключению, что ты по всем фронтам проебался, — Юнги победоносно улыбается, радуется чужому горю и подпитывается отрицательными эмоциями, потому что возвращать людей обратно в реальность, где он и сам страдает, ему доставляет наслаждение. Он даже приборы откладывает в сторону и принимается разглядывать впавшего в размышления Намджуна. — Получается, и козырей у тебя никаких нет.       — Да… пожалуй… — и он почти был готов прикончить эту болезненно-невыносимую консультацию обидным «ты прав», но вдруг парень опоминается, когда перед глазами встаёт кадр, подобно возродившемуся фениксу, с улыбчивым Чимином, когда тот всё своё внимание заострил на его падении. — А вот нихрена! Он сегодня на меня так заглядывался! А! Как тебе такое?       Юнги, опешив от такого возбуждения и экспрессивности, сначала дёргается на стуле, слегка отпрянув, а затем возвращается в своё полуразваленное положение, так пафосно раздвинув ноги, словно к ним вот-вот должны весь мир положить.       — Пф, насмешил. С чего ты решил, что он на тебя пялился? И вообще, ты же клоун ёбаный. Ты разве не замечаешь, что на тебя окружающие смотрят, как посетители в зоопарке на экзотическую зверюшку?       — Ну… ну!.. Уверен! Я на лестнице споткнулся, поднялся, а он на меня непрерывно смотрит, — и он копирует выражение лица Чимина, Юнги поспешно прикрывает рот ладонью, делая вид, что пережёвывает пищу, но на самом деле за пальцами скрывается улыбка умиления, только Намджун про неё знать не должен.       — Вот видишь, он посмотрел на тебя потому, что ты споткнулся и выставил себя посмешищем. На тебя и другие таращиться могли. Какой дурак вообще сумеет споткнуться на лестнице университета?       — Ага, как же. Что-то по нему нельзя было сказать, что он надо мной насмехался. Знаешь, смотрел на меня так, будто что-то увидел во мне. Ну бывает ведь такое, будто в один момент у тебя весь мир с ног на голову переворачивается, и ты замечаешь, что в этом человеке, оказывается, есть куча привлекательных достоинств и личная вселенная. Прям как будто в тебя купидончик стрельнул, вжух! — восторженно тараторит Ким и принимает позу, целясь из невидимого лука в Юнги, раздвигает пальцы и отпускает тетиву.       Для Юнги это становится последней каплей, он не выдерживает и начинает гоготать во весь голос, заходиться в смехе и задыхаться так, что на него оглядываются остальные студенты, и это вгоняет Намджуна в краску.       — Пиздец ты фантазёр, конечно! Пха-ха, купидончик сраный! Вот ты как выкинешь, Намджун, я чуть не обоссался со смеху! — отдышавшись и ухватываясь за бока, на одном дыхании произносит Юнги, а затем возвращается в своё безынициативное состояние. — В общем так, советую тебе либо на помойку выкинуть ту серую массу, которую называют обычно мозгом, чтобы тот такую редкостную херню не выдавал, либо начинать пахать в поте лица. Только себя позоришь. Подработку там найди какую-нибудь, хер на учёбу положи. Большой такой. Тебя только это спасёт. Если бы ты был бабой, то тебе бы проще пришлось: на трассу вышел, в юбчонке минут пять помёрз, а потом тебя прихватил бы какой-нибудь дядечка с ролексами на запястье, вот тебе и несколько десятков тысяч в кармане. Одна проблема – у тебя бы тогда вообще не было шансов на ненаглядного своего. Он не по вагинам. А ещё над внешностью своей поработай. Принца из тебя, конечно, не сотворишь, но хотя бы лохом деревенским перестанешь быть. К профессионалам запишись тогда.       — В-в смысле деревенским?       — «В-в-в-в смысле», — повторяет за ним с безобразной мимикой Юнги, а Намджун, сжимая ложку, подавляет в себе желание ударить одногруппника и засадить прибор в глазницу до упора, потому что за последние пять минут тот успел превратиться в омерзительного собеседника, который не только совета дельного не даст, но и унижениями покроет на прощание. — В прямом. Ты постоянно будто непричёсанный ходишь. Если у Чимина это выглядит красиво и профессионально, то у тебя на голове словно пьяный дятел гнездо попытался свить. Побрейся нормально, — он обхватывает подбородок парня, проводя по коже большим пальцем и указывая на лёгкую щетину, которую Намджун в спешке утром упустил. — Одежду, блять, брендовую приобрети, а не этот ночной кошмар стилиста. Или ты что, Лидер сопротивления моде? Горбиться перестань. Подкачайся, что ли. Над походкой поработай. За речью своей следи. И перестань так дико ржать на всю аудиторию.       — А последнее тут причём?       — Да не причём. Сука, бесишь просто, я твой ржач даже через наушники слышу.       Намджун ненадолго «глохнет», пока его мозг пытается переварить поступившие замечания в сторону его внешности, которые он за собой не наблюдал. И друзья ведь о таком не сообщали, Иуды. Если быть честным, о себе в подобном ключе он ни разу не думал, Юнги хоть и выставил его самым неопрятным в Корее человеком, но к советам его прислушаться стоит, всё по делу, словно тот месяцами разрабатывал программу по улучшению личной жизни Намджуна. И в голове меркнет картинка, где он, счастливый, дарит Чимину поцелуй, потому что ему становится стыдно даже представлять такое. Выдуманная сказка разбивается в одно мгновение. Эта дикая наивность заставляет ощутить себя ещё более ничтожным. Не достоин Намджун его, жалкий он, и посмей только встать рядом с Чимином – его засмеют, у виска пальцем покрутят. Абсолютно безнадёжный случай. Однако парня всё ещё гложет мысль о том, что же тогда являлось настоящей причиной той длительной нескрываемой заинтересованности. Юнги всё ещё продолжает восседать в своей победной позе, только ноги сдвигает, почувствовав себя немного некомфортно из-за этого. Он наблюдает за намджуновскими метаморфозами, и вся эмоциональная гамма так точно отображается на его лице – непонимание плавно перетекает в безнадёжность. И становится понятно, о чём тот ведёт свои рассуждения. О том, какой же он неудачник.       — Правильно думаешь, — Юнги пихает ложку в рот, неторопливо поглощая свой остывший суп.       — М?       — Ну ты ведь сейчас думаешь о том, что я оказался прав, да?       — Нет.       — Себя хотя бы не обманывай. Я своё сказал. Чувак, не послушай ты меня. Брось ты эту затею, только время зря потратишь, учёбу испоганишь и здоровье надорвёшь, если вдруг как обезумевший возьмёшься за пять работ одновременно. Неужели тебе так сильно хочется трахнуть эту подстилку? Ну вот давай гипотетически порассуждаем. Окей? Вот он, наконец, тебя замечает, при деньгах, в красивом костюмчике и с лаком на волосах, отдаётся тебе однажды где-нибудь в клубе или в тачке после ужина в ресторане, просит тебя в качестве подарка прикупить ему какое-нибудь красивое колечко, хлопая своими ресничками, а затем начинает период тотального игнорирования. И потом ты уже наблюдаешь его в объятиях очередной жертвы, которая и не подозревает о своей роли в этой постановке. А ювелирные украшения он собирает как дань. Ну не просто же так он тебе своим телом позволяет пользоваться. Отличная перспектива, да? Всегда найдётся кто-то лучше тебя. Кто-то богаче, красивее, моднее, умнее. Брось эту затею и дай шанс тому, у кого действительно имеется возможность одержать победу в этом конкурсе. Тебе не удержать возле себя Чимина надолго, может, неделя выйдет, месяц, ну полгода! А потом ты просто поймёшь, что не стоило это твоих усилий, ведь ты-то любви хотел взамен получить, да? Лучше… знаешь, — его голос внезапно становится нежным, влюблённым каким-то, сентиментальным, — лучше вокруг себя посмотри, оглянись, приглядись к окружающим, возможно, рядом с тобой есть кто-то, кто любит тебя всем своим сердцем. Даже в этот момент на тебя может кто-то смотреть и думать о том, насколько же ты прекрасный человек со всеми своими недостатками.       Намджун прислушивается к его словам, поддавшись тихому голосу. Почему-то ему кажется, что слова Юнги идут из самого сердца, будто он старается донести до него чужую мысль. А что, если в универе его и вправду кто-то считает привлекательным? Только никто в его сторону даже не смотрит.       — Ты так и будешь продолжать буравить в стене дырку взглядом?       — Спасибо, что помог разобраться, что ли… Хоть и унизил.       — Не обессудьте, милорд. Надо думать, к кому подходить.       Всё ещё пребывая в своих размышлениях, Намджун, даже не доев свой обед, встаёт из-за стола и направляется сдавать посуду, и Юнги в последний момент успевает выхватить выпечку с корицей, тут же жадно откусывая от неё кусок и на прощание размахивая ложкой. Возможно, хоть чью-то жизнь он спас, сделав её лучше.