Койнойокан

***

      Намджун снова занимает своё привычное место, под деревом раскуривая бюджетные сигареты и думая о том, как ненавидит и их, и себя, и жизнь. Юнги после той беседы каких-то серьёзных психологических и моральных повреждений ему не нанёс (всё же, Намджуну не 10 лет), просто заставил усомниться в самом себе и приоткрыл глаза, чтобы проще было взглянуть на картину реальности без лишних накладных фильтров; без утрирования, без лжи или злобных намерений – он за раз высказал всё, что думал о нём и его планах, радикально прямолинейно. Сначала Намджун таит тихую обиду на своих друзей, которые почему-то скрывали от него правду о нём же самом, но после понимает, что поступает неправильно по отношению к ним, ведь он таких запросов-то и не делал.       Чимин снова парит над ступеньками лестницы, встречает своих друзей и поджигает тонкие сигареты от чужой зажигалки. Намджун со страху мог бы решить, что это всё день сурка, но на Паке, слава Богу, одежда ежедневно меняется. Он где-то читал, что если начать тратить на себя любимого больше денег, то в какой-то момент уровень твоей жизни заметно поднимается. Жаба парня не душит, просто он старается рационально подходить к распределению полученного дохода, и обычно к концу месяца ему удаётся отложить что-то, но это так, какая-то мелочь, на которую будет сложно купить какую-нибудь хорошую обувь. В ушах Чимина красуются два маленьких аккуратных гвоздика, на которых закреплено что-то сверкающее под солнцем. Намджун, хмурясь и выпуская дым изо рта, бросает под ноги не до конца докуренную сигарету, потому что его вдруг здорово начинает тошнить от того, насколько у них дешёвый вкус. Понурив голову, бредёт в универ, и у него даже не возникает желание хотя бы на долю секунды взглянуть на предмет обожания, убедиться в том, что он для него ещё хотя бы существует. Но ему стыдно, позорно, у него и вправду нет шансов на него.       Но если здравый рассудок твердит, что шансов и вправду нет, то почему на нём идеально выглаженная клетчатая рубашка (она ровно заправлена в брюки)? Почему кроссовки, под городской пылью таившие свою белизну, блистают ярче прежнего? Почему щёки идеально выбриты и покрыты лосьоном? Почему чёрные волосы красиво уложены и разделены ровным пробором, на который ушла не одна минута?       Он и вправду не может дать на этого ответа. Что-то глубоко в душе засевшее, что-то бессмертное продолжает согревать крохотную, совсем жалкую надежду так, словно эта вера – единственное, что держит Намджуна в этом мире. Как бы отчаянно-печально это не звучало, но любовь к Чимину ему ещё удаётся сохранить, уберечь под руинами прежде разрушенных чужими словами наивных любовных сооружений. Ему становится безразлично, что Чимин сменил десяток партнёров, он ведь человек, у которого функционирует здоровый молодой организм и тело которого требует отдыха и удовольствия, плотских утех. И будет преступлением, если он этой божественной красотой ни с кем не поделится и будет ожидать, пока Намджун расцветёт и наберётся решимости. Он не посмеет даже косо взглянуть на Чимина, на его единственное солнце.       Шум в столовой. Звон приборов и беззаботный или моментами истеричный смех. Чимин занимает место в конце в очереди в окружении своих друзей, о чём-то шутит, веселя всех вокруг, и сам улыбается, когда какие-то парни, хватая его за локоть, начинают дурачиться и кривить лица в ответ. Намджун, стоя возле кассы, с огорчением разглядывает свой выбор, ему не стоит стыдиться той еды, которую он потребляет ежедневно, но почему-то думает, что Чимин к такому не прикоснулся бы. А затем кидает неловкий взгляд в его сторону. Они точно хотят его, стараются всевозможными способами добиться его расположения. И становится интересно, подозревает ли Чимин об этом, это крохотное создание? Намджуна окликают. Он расплачивается, оглядывает столовую, поправляя лямку сумки, и ищет свободное место, а там, в углу, снова прячется тот самый тихий Мин Юнги, обладающий информацией почти про всякого обучающегося в этом университете и стремящийся слиться с предметами интерьера. И в этот момент поиска свободного стула, когда взгляд прыгает от одного столика к другому, боковым зрением случайно замечает, что лицо Чимина повёрнуто в его сторону. Ким впадает в лёгкую панику, едва не потеет, неужели тот смотрит в его сторону, на его потуги где-нибудь присесть? Жалкий, жалкий, жалкий. Мимо Намджуна проходят его друзья, зовут с собой, но как только присаживаются за занятый ранее столик, оказывается, что не хватает одного места. Жалкий. Парень жертвует собой, отходит, говорит, что на этот раз посидит отдельно и что переживать о нём не стоит, на него недолго с сочувствием глядят, но вдруг Хосок произносит очередную невинную шутку, и все переключаются на него. И так даже, пожалуй, легче.       — Я присяду? — Намджун ожидающе стоит возле Юнги, обхватив спинку стула напротив, а тот, обескураженный, отрывает взгляд от супа и, онемевший, раскрывает рот.       — А, эм, ну, да, конечно, — тот поспешно вытирает салфетками рот.       — Спаси… ай, проклятье, столовые приборы опять забыл!       Намджун, с присущей ему неповоротливостью, разворачивается с подносом, неудачно совершает резкое движение телом, и это становится фатальной ошибкой, которую, возможно, можно было бы и избежать. Кто-то в тот же самый момент идёт в том же направлении, что и Ким, мощно задевает парня плечом. Это можно считать случайным стечением обстоятельств, как плату за какие-то удачные моменты жизни, но Намджун, больно приземлившийся на пол, так не считает – это очередное начало череды неудач, которые время от времени возникают на линии его судьбы, усыпанной множеством поражений, несчастий и проблем. Остальные студенты реагируют на грохот, вызванный падением подноса, телом взрослого человека и стула. Звон тарелок создаёт совершенно ожидаемую тишину, что резко прерывает чужие диалоги и смех, это вынуждает крохотную и потерявшую свою уверенность намджуновскую душу постыдно сжаться до мизерных размеров. Разбитые осколки возле ног – как неопровержимый факт реальности происходящего, а не как плод больной фантазии мозга под воздействием фобии стать позором на публике. Перед ним даже не извиняются. Взгляд Хосока очень пристальный.       — Охренеть, чё за бессмертные микроорганизмы тут с горящим факелом в заднице носятся? — это уже такой знакомый голос Юнги, который тут же подаёт руку одногруппнику и пытается поставить его на ноги.       Первая мысль, звоном раздавшаяся в черепной коробке Намджуна: «Чимин! Чимин всё видел!» Студенты вновь возвращаются к своему делу. Взгляд хаотично проносится по чужим лицам, обладатели которых потеряли интерес к происходящему. И вот одно единственное, не отвернувшееся. На нём царствует непонятная эмоция, неясная, её определённо нельзя назвать жалостью, насмехательством или безразличием – ничего из этого. И при этом невозможно определить по ней, что именно испытывает в данный момент Чимин, а может быть, он просто бессмысленно и слепо смотрит на Намджуна и при этом думает о чём-то своём? Да нет, взгляд ясный, не отсутствующий, глаза привычно блестят, по ним уже можно сказать, что парень явно присутствует в этой реальности, а не в какой-то параллельной. Он определённо наблюдал ужасно неуклюжее падение. Юнги перелавливает беспокойство парня, разглядывая отчаяние и чувствуя безнадёгу. Его рука, обхватывающая чужую ледяную, застывает.       — Теперь он точно думает о том, какой ты неудачник, — он тут же бросает взгляд на Чимина, но, увидев его лицо, сводит губы в тонкую полоску и усаживает парня на стул, пихая ему салфетки. Кое-чего он ещё не понимает. — На, вытрись, а то вся твоя еда сейчас на тебе.       Сюжет дешёвого клишированного мультфильма с диалогами, написанными на колене во время езды на тракторе, деформируется до сюжета настоящего чёрно-белого драматического фильма. Намджун останавливается возле входа в общежитие, обдумывая, стоит ему сразу лечь спать перед тяжёлой сменой или прямо сейчас дойти до ближайшего магазина за сигаретами, и он даже не замечает, как мысль о незначительной прогулке перетекает к размышлениям о том, насколько незначительна его роль в чужих жизнях. Мотает головой, чтобы вывести сознание из негативного состояния, а на замену прошлым приходит мысль о Чимине, который буквально не даёт ему покоя днём и ночью. «Я хочу быть с Чимином, хочу долго целовать его, прижимая к стене, а затем повалить на кровать, чтобы продолжить в горизонтальном положении. Хочу укусить мочку его уха, потому что слышал, что она – одна из наиболее чувствительных зон на его теле». В его голове существует множество сюжетов развития их отношений, созданных разбушевавшейся фантазией: как горячих и страстных, так и унылых и безразличных. Исход предполагается разнообразный, но при этом актёрский состав каждый раз остаётся неизменным, настоящая трагедия только заключается в том, что реальность не меняется ни на йоту.       Вдалеке он замечает Юнги, что, привычно понурив голову, шагает в сторону общежития; облачённый во всё чёрное, скрывающий глаза за солнцезащитными очками, заткнувший уши наушниками с музыкой на максимальной громкости. Он пытается изолировать себя от окружающей действительности – человек, который ненавидит остальных людей так же, как и себя самого. Намджун вздыхает, понимая, что проблема ненависти к себе самому гораздо страшнее, чем односторонняя любовь. В голове он быстро прокручивает недельной давности диалог, а ведь Юнги был прав: к нему обращаются по надобности, пожалуй, его можно сравнить со многими вещами повседневного пользования, есть проблемы – существует и Юнги, проблемы отсутствуют – и он растворяется где-то в однообразии человеческой массы. Намджун, замечая, как на одногруппника едва не наезжает автомобиль, хмурится, тот только шугается, не напуган до смерти. Он ведь и вправду никогда не интересовался его личной жизнью. Хотя тот, наверное, её тщательно скрывает, боясь осуждения, чужой зависти или бессмысленных советов. Но в чём смысл утаивать подобное? Неужели он ни с кем не делится ни эмоциями, ни переживаниями, ни победами, ни поражениями, ни страхами? Намджун на его месте с ума сошёл бы, вряд ли его телесный сосуд смог бы выдержать внутреннее давление от скопившейся энергии ¬– будь то агрессия или ликование. Наверняка Юнги уверен – продолжает рассуждать Ким, пока объект его разглядывания всё ещё неторопливо плетётся по тротуару, – что он никому и не нужен вовсе, да и себе самому, возможно, не нужен. Насколько паршиво он должен сейчас ощущать себя в тот самый момент, стоя у светофора и ожидая зелёного света? Товарищами по несчастью их не назовёшь – масштабы трагедий разнятся, и если Намджун может самостоятельно это переварить, эту обиду и горечь, то Юнги нужна помощь из внешнего мира.       Наконец, тот подходит ко входу, Намджун бросает бычок в урну. А Юнги проходит мимо, ни слова не произнеся, только взгляд серьёзный строит, опуская очки на кончик носа, и смотрит мимолётно на парня, пытаясь либо понять, что он тут делает, либо думая о чём-то своём. Оказывается, читать чужие эмоции не так уж и легко.       Они вдвоём стоят в одном лифте, и Ким начинает первый:       — Как думаешь, я стал выглядеть более опрятно? — на неожиданный вопрос Юнги только бровь вздёргивает, этим действием как бы спрашивая: «Парень, ты чего?» — Ну ты ведь сам говорил, что мне следует начать с внешнего вида.       — То, что ты волосы прилизал и рубашку заправил, не говорит о глобальных изменениях, — он пихает руки в карманы, и в рюкзаке гремят бутылки, Намджун озирается, и Юнги делает вид, что не замечает этого интереса. — Одна опрятность не сделает из тебя красавчика из журнала. Да ничто тебя красавчиком не сделает. Природа как могла, так и постаралась.       — Но я ведь столько раз среди айдолов видел такие чудесные преображения.       Парни выходят из лифта и шагают по коридору. Единственное окно, освещающее бесконечно длинное помещение, находится в самом конце, и Намджун едва может разглядеть свою обувь.       — А ты больше телик смотри, там тебе и не такое показывать будут. С них краску смой – всё, пропал образ знойной красотки с сиськами. Это во-первых. Во-вторых, над ними профессионалы работают. А ещё операции, косметические процедуры, спорт, здоровое питание, диеты. На это уходят годы, а не несколько дней.       — А может и ты надо мной поработаешь? — вдруг произносит Намджун, и он даже сам от себя такого не ожидал, только к возникшей тишине прислушивается, пытаясь вспомнить, насколько неуверенно звучал его голос. В рюкзаке раздаётся бренчанье.       — Я чё тебе, имиджмейкер студенческий?       — Да ты просто сам столько деталей подметил, я даже удивился такому списку.       — Не нужно быть поваром, чтобы оценить блюдо. Я тебе уже всё сказал: зарабатываешь деньги, покупаешь красивую обёртку, закидываешь подарки в тележку — и стартуешь! Чувак, внешность – это не твой конёк, — он мнётся на мгновение, кусая губы и отводя взгляд в сторону, как бы смутившись своих слов.       — Ты пессимист.       — Блять, заебался уже повторять, я реалист, а не пессимист. И это совершенно разные понятия. Я вижу твой шанс, и знаешь, какой он в процентах? Ноль целых три десятитысячных.       — Так, значит, не поможешь?       — Да с чем? — Юнги, взревев на весь коридор, агрессивно раздвигает руками, пытаясь намекнуть Намджуну на несуразность его просьбы. — С работой, что ли? Ты, вроде, мальчик не маленький, газетами и интернетом пользоваться умеешь. Всё, не зли меня этим своим Чимином.       — Но Юнги.       — Я щас в тебя бутылками кидаться начну!       После этих слов он резко разворачивается, добегает до своего блока и буквально за одну секунду скрывается за дверью, и только в этот момент Намджун понимает, что он вышел не на своём этаже.