Койнойокан

***

      Металлическая вилка гнётся в руках Намджуна. Там, через несколько столов, Чимин всё ещё продолжает жить в своём идеальном перламутровом мире, где нет места людям, которые этого не заслуживают. Таким, как Намджун. Тихая обида начинает закипать и бурлить. Как за один день кто-то может своим хладнокровием обесценить все чужие жертвы и унизить человека как личность, втоптать его в грязь маленькими каблуками? С того дня Чимин больше не смотрит на него, даже мимолётного взгляда не бросит и не сделает вид, что разглядывает ту самую стену за плечом Намджуна. Он просто громко хохочет, запрокидывая голову, и раз за разом поправляет свои перекрашенные волосы, стремясь привлечь внимание именно к ним и показать этим собственную независимость. Чимин всё ещё счастлив, и неважно, был в его постели Намджун или не был, он продолжает жить, будто его собственная жизнь не изменилась ни на йоту. А Намджуну досадно от того, что не сумел оставить хоть какой-нибудь след после своего присутствия: ни пятна, ни царапины. Будто посидел несколько минут на стуле, насладился близким присутствием Чимина и дальше пошёл по своим делам. Теряют смысл хранившиеся под кроватью деньги.       — Ты… это, извини, что я тебя по морде жахнул, — Юнги незаметно подкрадывается к парню со спины, глядит на Намджуна и, о чём-то догадавшись, садится напротив, понимая, что право сейчас на такое имеет. — Вспылил тогда что-то, — извинения его звучат довольно искренне, только Намджун всё ещё в прострации и в голове перебирает воспоминания того дня, будто это какой-то гербарий.       — Забей, было бы за что извиняться, — лениво реагирует Намджун и принимается протыкать листья салата погнутой вилкой, теперь её неудобно держать.       — А ты типа извиниться ни за что не хочешь?       — Мы и так с тобой оба понимаем, что я круглый дурак, что я постоянно несу всякий бред и мои слова всерьёз воспринимать не надо. Поэтому извини, правда.       — Вам так и не удалось обсудить всё?       — Да как? Он же не подпускает меня к себе. Постоянно окружён своими дружками, будто бы это его свита, блять. И хрен с ним, не надо ему – не надо и мне, самовлюблённый индюк.       — Всё в точности так, как я и говорил.       На этот раз Намджун не ведётся на такую справедливую провокацию, потому что понимает, что этот диалог ни к чему хорошему снова не приведёт. Юнги будет настаивать на собственной проницательности, а Намджун будто только злиться в ответ. Попытаться переубедить Юнги – это всё равно что попытаться вручную передвинуть с места слона.       Проходит ещё какое-то время, и Намджун встречает Чимина в одном из ночных клубов города. Он уже достаточно пьяный, чтобы позволить себе опозориться в очередной раз, но сдерживается, издалека наблюдая за чужими некрасивыми руками, что по-хозяйски обвивают талию Чимина с изящными изгибами. Тот активно двигается под ритм, который диктуют ему руки, и смущённо улыбается, когда пальцы касаются чего-то интимного. Его лицо светится от хмельного наслаждения. Намджун принимает позу полной боевой готовности, но путь преграждают несколько парней и девушек, крутящихся с цветными коктейлями в руках, они проносятся мимо него, и Намджун только успевает заметить в последнюю секунду, как Чимина поглощает толпа. В помещении душно, нечем дышать, а к горлу подступает приступ тошноты, парень грубо расталкивает толпу перед собой, боясь окончательно потерять из вида Чимина, но оказавшись на том самом месте, понимает: исчезли, растворились, сбежали. К нему прижимаются потные тела, вьющиеся в ритм мелодии. Музыка резко замолкает, софиты гаснут, зал на несколько секунд погружается в полную гробовую тишину, а затем колонки снова взрываются оглушительными басами, едва не сшибая с ног пьяную толпу. Разноцветные лучи бьют прямо по глазам, и от резких бликов приступ подступает быстрее. Намджун добирается до уборной, обхватывает голову руками, будто стремясь раздавить собственный череп, и ему начинает казаться, что стены помещения постепенно сближаются, вот-вот они раздавят Намджуна между собой, превратят в неясную кровавую массу. Тяжёлая дверь закрывается, а по ощущениям – Намджуна, такого неуловимого таракана, накрывают стаканом, изолируя от окружающего мира. Все звуки резко обрываются. Дышать становится легче, пульс приходит в норму, а на лице выступают капельки пота.       Намджун приводит себя в чувства, споласкивает лицо холодной водой, шатается и хватается за любые выступы, лишь бы на месте устоять и не разбить голову об острые углы. Но в голове – непроглядная пустота, его голова напоминает ему квартиру, из которой срочно съехали квартиранты и вынесли за собой абсолютно всю мебель, и в ней настолько пусто становится, что эхо звучит громче собственного голоса. На какой-то момент Намджун даже забывает, для чего он вообще тут находится. Приглушённое освещение в уборной позволяет наладить связь с реальностью, спокойные оттенки имеют некий релаксирующий эффект, но Намджун не может разглядеть каждую черту своего лица, оно мутное и такое… непривычное, как будто не его личное.       Дверь одной из кабинки мощно раскрывается, и удар ручки о плитку точно бьёт по мозгам, каждый звук сейчас кувалдой сокрушается на намджуновское самообладание. Пространство напоминает ему желе, сквозь которое пробираться очень неудобно, взглядом он пытается проследить за уходящим юношей, не имеющим какие-то чётких человеческих очертаний. От удара все мысли снова соединяются в единую массу, переплетаются друг с другом и начинают активно пульсировать, с новой силой изнутри ударяя по черепу. Намджун хватается за голову и видит перед собой лицо.       — Чими-и-и-ин…       Парень вытягивает руки вперёд, но пальцы упираются в какое-то незнакомое и холодное лицо.       — Во-первых, мне было бы приятно, если бы ты называл меня моим собственным именем, а не именем всяких крыс, — это голос Юнги, раздающийся будто бы из-под толщи воды. — Во-вторых, ты под спидами, что ли? Ты куда так ломанулся? Я, блять, чуть в драку не встрял из-за тебя. — но перед собой Юнги видит только Намджуна, который смотрит словно сквозь него, словно в этом помещении присутствует кто-то третий. Наверняка это очередной фантом Чимина. — Приём!       — А почему… у нас такие разные руки? Пальцы… почему пальцы на руках разные? — Намджун икает и заливается хмельным смехом, сильнее хватается за раковину, но сил ни на что больше не хватает, он сползает на пол.       — Так, старик, надеюсь, ты ничего тут реально не употреблял? Здесь нариков много, ты следил за своими коктейлями? — серьёзно спрашивает Юнги, щёлкая перед лицом парня пальцами, ему не раз приходилось сталкиваться с наркотическим опьянением, поэтому различить это состояние от остальных умеет.       Только выражение лица Намджуна совершенное другое. Он походит на самого приличного в мире буддиста, в миг отпустившего все свои проблемы. Будто эти проблемы находились всё это время у него в кулаке, а он только пальцы разжал — и все источники негативных эмоций разом растворились. Улыбка человека, сломленного каким-то никчёмным горем и отчаянием, но пытающего сохранить крупицы собственной гордости, выглядит как-то не обнадеживающе. Никакой трагедии, просто теряется вера в человеческую стойкость.       — Он меня тогда спросил, почему я веду такую жизнь, — начинает вдруг Намджун, его язык заплетается, но он всё ещё старается звучать разборчиво, взгляд направляет в пол, на то место, где, вроде как, находится Юнги прямо сейчас. — И это его такую прозвучало так… так… не знаю, так унижающе. Будто мне грош цена. Как вообще можно одним словом человека на место поставить? Я думал, это возможно только во всяких боевиках Гая Ричи. Но эта фраза была настолько оскорбительной, я это не сразу понял. Только через какое-то время. Я никогда себя ещё не чувствовал так уязвлённо, — он пьяно выдыхает, — это была моя единственная причиная гордиться самим собой. Не знаю, гордиться уникальностью своего разгульного образа жизни, ведь она неповторима. Каждый может чем-то гордиться, какими-то навыками, друзьями или карьерой, мать твою. А у меня ничего совсем не осталось, будто меня догола раздели и пустили с голой задницей бежать через всё поле. Помню, учился я как-то с пустоголовой девчонкой, которая хвасталась перед всеми тем, какая же она хозяйственная. Оценки у неё отвратительные, родители её недолюбливали, парни не обращали внимания, подруг было мало, но она всё ещё гордилась собой! После того вечера… он просто раздавил эту крошечную причину.       Юнги строит жалобное выражение лица, чувствуя в его словах что-то знакомое и жизненное, он не решается приблизиться к Намджуну.       — Я… й-я не тряпка, честно, но меня так задело это его такую! Какая грубая сила.       — И как, мать твою, связаны Чимин и твоя неспособность в таком юном возрасте найти собственное предназначение в этом мире? — выгибая бровь, недоумевает Юнги.       — Ваще не понимаю, о чём ты. Не понимаю даже, почему Чимин… может быть, он просто… Я ведь знаю, что он любит секс, постоянных и серьёзных отношений у него никогда не было, — Намджун трёт руками лицо, глядит сквозь пальцы, замолкая, а потом, поразмыслив, продолжает: — И меня до глубины души поразил тот факт, что он уже несколько месяцев встречался с тем избалованным уродом. А я всё понять не мог, как же это так? Чтобы Чимин позволил себе находиться в чьей-то власти. Блин, а я ведь и вправду влюбился в него. Хотя нахуй этого Чимина! Он настоящая сука, которая не думает ни о ком, кроме себя!       Намджун, возбуждённый собственным признанием, поднимается на ноги, упираясь руками в колени, и убеждает себя в том, что сегодняшний вечер должен стать самым безумным в его жизни. Он действительно слишком пьян, но если воспользоваться уловкой с двумя пальцами, то можно ненадолго продлить эту ночь. И ему прекрасно известно, что алкоголь является отличным антидепрессантом. Воодушевлённый, он разглядывает себя в зеркале, поправляет чёрную обтягивающую рубашку, стряхивает с неё блёстки, и на его лице возникает самодовольная улыбка, такая обнадёживающая, как бы говорящая за хозяина: «Посмотрите, со мной всё отлично, и не спрашивайте меня о произошедшем, потому что я собираюсь напиться до беспамятства!»       Оставшиеся блёстки переливаются под лампами, Намджун мало что сейчас соображает.       — Ты ненавидишь Чимина, и он именно тот, кто не достоин тебя, а не наоборот, ты это понимаешь, дружище? — Юнги крепко обхватывает плечо парня и видит, как того всё ещё штормит.       Юнги продолжает неосторожно сокращать между ними расстояние, пока Намджун глядит на него, потупив взгляд. Выглядит он наивным и таким беспричинно счастливым. Вестибулярный аппарат работает неважно, Намджун чувствует себя юлой, которую продолжают раскручивать, устоять на одном месте сложно, но ещё сложнее – противостоять Юнги, что заталкивает его в свободную кабинку. Ему становится трудно дышать, и он расстёгивает верхние пуговицы на рубашке, в кабинке максимально тесно. Их губы находятся на таком крошечном расстоянии друг от друга, они могут ощутить дыхание. Намджун не выдерживает давления со стороны парня и падает на крышку унитаза.       — А знаешь, кто ценит тебя настолько, насколько ты этого заслуживаешь? — шепчет Юнги парню на ухо, хватаясь за воротники рубашки.       — Мать?..       — Не хочу показаться высокомерным, но…       Вместо того, чтобы закончить предложение, Юнги уверенно заглядывает в глаза напротив, раскрытые от удивления и непонимания. Он знает, чего заслуживает Намджун, он знает, как дать ему знать, что Намджуна просто недооценивают, что его просто окружают сплошные дилетанты. И тогда Юнги, опускаясь на колени, расстёгивает ремень на брюках Намджуна.