Койнойокан

      Намджун притягивает к себе заливающегося смехом Чимина, пытается усадить того, игривого, к себе на колени. А тот только сопротивляется, отцепляет от своего запястья чужие пальцы и мельком поглядывает на тлеющую сигарету, боясь, что та может прожечь его блузку.       — А мы с Намджуном, кстати, на следующей неделю отдыхать улетаем! — торжественно щебечет Чимин, облизывает губы и оставляет на намджуновской щеке след от поцелуя.       — Ого, это ещё куда?       Взгляд Намджуна падает на одинокую фигуру, незаметно примостившуюся в тени дерева. И он даже не может разобраться с собственными эмоциями, что он испытывает? Вину, грусть или безразличие? Чувства смешиваются внутри него, щемит в душе тоска, сердце тяжелеет. Юнги точно так же, как и Намджун месяцами ранее, смотрит на них издалека, и его, наверное, трясёт от обиды и несправедливости, просто скрывает под маской равнодушия острую боль, и почти докуренная сигарета вызывает какую-то тревогу. Намджун сильнее сжимает талию Чимина, пропуская мимо ушей то, что он говорит своим однокруппникам, только шикает от дискомфорта. Юнги выбрасывает через плечо бычок, а затем… Намджуну буквально на несколько секунд кажется, что тот вынимает из кармана пистолет, идеально начищенный специально для него, и поднимает его в воздух. Но это оказывается всего лишь ещё одна сигарета. Юнги не торопится её поджечь, глядит под ноги смертельно устало и думает о том, как хочет перерезать Чимину горло, чтобы никогда в жизни больше не слышать его голоса или смеха.       Было бы так удобно, если Намджун так и не смог бы добиться его внимания. Было бы чудесно, если они до окончания университета сидели бы на этих бетонных блоках и выкуривали бы по одной сигарете на перерывах. Было бы так волшебно, если они вместе напились бы до беспамятства и просто поцеловались бы, мокро и с языком. Юнги испытывает ненависть только по отношению к тем людям, которые, воспользовавшись его доверием, совершали какие-нибудь отвратительные поступки или предавали его. Но Чимин – первый в его жизни человек, которого он ненавидит просто за то, что тот существует. Хочет затолкать его в гроб, с грохотом забросить в глубокую яму, станцевать что-нибудь энергичное на деревянной крышке, вмещая в удар маленького каблука всю свою ненависть, и засыпать землёй под звуки чужого рыдания.       Юнги приходит в себя, мотает головой, отходя от яркой вспышки разыгравшейся фантазии, и нервно приставляет сигарету к губам с остекленевшими глазами. Эта картина было настолько реалистичной, что Юнги успел прочувствовать запах свежей почвы и насладиться чувством собственного превосходства. Быть может, через какое-то время ему было бы совестно за свой поступок, но он обязательно как-нибудь справился бы с этим.       — Юнги, наверное, нам стоит поговорить.       Юнги отвлекается от внутренней истерики и растерянно поднимает голову.       — Ну, садись, если надо. Покуришь? — он раскрывает пачку, и Намджун, выкуривший за этот перерыв слишком много, всё равно принимает сигарету.       — Тот случай в клубе.       — Угу, — произносит Юнги, зажимая сигарету между губ, подносит раскрытую зажигалку.       — Я…       — Ты говори-говори. Я слушаю.       Юнги с прищуром выпускает первую струйку дыма.       Намджун виновато глядит на друга, понимая, что тот даже не собирается его перебивать какой-нибудь дежурной фразой по типу «Это всё в прошлом, дружище», и от этого ощущает больше психологическое давление. Чимин наблюдает за парнями издалека, пытается определить общий уровень тревоги, видит, насколько взволнованно ощущает прямо сейчас себя Намджун. Это видно по его глубоким затяжкам. На самом деле, Намджун и не знает, что ему следует говорить в такой ситуации. В своей голове дальше этих слов он свой монолог не прописывал, каждый сюжет как-то банально обрывался на том, что Юнги по-дружески хлопал его по спине. Но Намджун не учёл тот факт, что Юнги вечно непредсказуем.       — Даже… даже не знаю, как…       — И при этом ты подходишь ко мне и утверждаешь, что нам следует что-то обсудить? Насмешил, клоун, блять.       — Я люблю Чимина. И ты это прекрасно знаешь. И когда я разозлился на него, послал куда подальше, это всё было не по-настоящему. Я любил бы его даже в том случае, если он столкнул бы меня с лестницы, а я провалялся бы в кровати весь семестр со сломанной ногой. Мы ведь были пьяны, и… думаю, ты просто решил мне помочь. Хотя это звучит безумно глупо, я понимаю.… Но я буду благодарен, если ты ничего не станешь говорить об этом Чимину, договорились? Мы с ним на тот момент хоть и не встречались, но о таком ему лучше не знать.       — Почему? Ты меня стесняешься, что ли?       — Просто будет лучше и мне, и ему, и тебе.       — Думаешь, эта пусанская стерва на меня с когтями набросился?       — Прекрати его уже называть так. Ты его совсем не знаешь.       — Давай не будем снова начинать, иначе опять подерёмся. Ты знаешь моё мнение о нём, — Юнги резко кидает свой взгляд на Чимина, который, тут же смутившись, переключает своё внимание на окружающую его кучу, пытаясь вклиниться в разговор. — Боится, — и ухмыляется.       — Ты ведь, кхм, ничего не испытываешь ко мне, да? Просто помог?       — Ты реально придурок, Намджун. Вали ты уже к своему Чимину.       Юнги хмурится и толкает Намджуна навстречу Чимина, похлопывая его по спине. Парень расслабленно выдыхает, улыбается. Юнги видит две глубокие ямочки на щеках и хочет только рыдать. Намджун покидает его, загребает Чимина в свои объятия, целует в макушку, втягивая запах волос, и уводит с собой в университет.       — О чём вы с ним говорили?       Чимин проходит через турникет и тут же льнёт к Намджуну, позволяя тому обнять его за талию. Через какое-то время Чимин ловит себя на том моменте, что невольно начинает сравнивать прикосновения Намджуна и Джина. Абсолютно разные стили поведения, разные чувства, которые они вкладывают в свой каждый жест. Лёгкий поцелуй в нижнюю челюсть, укус за мочку уха – и он трепетно выдыхает, понимая, что может довериться Намджуну.       — Э… его препод просто загрузил, заставил курсовую писать ради автомата. Ну это же бред?       — У вас были слишком серьёзные лица для разговора о курсовой работе, котик. Если у тебя какие-то проблемы из-за него, то просто перестань общаться с ним. Мне даже спокойнее будет, ведь мне не нравится, когда моя лапуся грустит, — Чимин, приподняв брови и расширив глаза, следит за тем, как Намджун целует внешнюю сторону его ладони.       — Честно, всё в порядке. Просто хочу помочь Юнги.       — Надеюсь, ты ничего не скрываешь от меня.       Они останавливаются возле аудитории, сейчас Чимин должен будет зайти туда, извиниться за опоздание, сесть за парту на самой высокой ступени и тут же погрузиться в сообщения на личной почте, не забывая при этом раздувать пузыри из жвачки.       — Ну, до вечера.       — Не хочешь куда-нибудь сходить сегодня?       — М-м-м, давай я лучше закину бутылочку шампанского в ведро со льдом, расставлю ароматические свечи, наполню джакузи, и мы полежим с тобой в пене, договорились? А потом обязательно займёмся чем-нибудь интересным, — он кокетливо улыбается привычной для него манере и невесомо целует Намджуна в уголок губ.       Юнги неторопливо шагает по коридору, слышит, как позади его окликает Намджун, и сворачивает за угол, планируя добраться до кабинета через другой корпус. Он прячет кулаки в карманах широких джинсов, сгорает от желания принести Чимину боль, показать, что тот не заслуживает Намджуна. Но как? Юнги на всём потоке известен тем, что никогда и никому не раскрывает чужих секретов. Только особенность такого качества заключается в том, что секреты других людей его совершенно не интересует, ровно как и сам человек. Но когда дело касается его собственного счастья, то хочется кричать во всё горло.       — Слишком сложно, — задумчиво бубнит Юнги, покусывая ручку и слепо глядя на доску.       — Что вы сказали? — уточняет преподаватель. — Вам слишком сложно открыть свою тетрадь и начать конспектировать мою лекцию? Прекратите прожигать дыру в стене и лучше займитесь делом. Учтите, Мин Юнги, вы можете снова отправиться у меня на пересдачу.       По всему кабинету проносятся смешки одногруппников. Только он всё ещё не понимает, каким образом может навредить Чимину.       Но всё происходит как-то само по себе. Юнги оступается при спуске с лестницы из-за развязанного шнурка, с ненавистью глядит на него, закидывает сумку на спину и наклоняется, как вдруг в этот момент кто-то тянет его назад за лямку, вынуждая завалиться на асфальт.       — Это что за тупой пиздюк людям тут жить мешает, я не понял, — грозно начинает Юнги и поднимает взгляд. Солнце, создавая золотистый ореол вокруг головы, мешает определить стоящего перед ним человека. Он глубже втягивает парфюм и понимает – перед ним Чимин, потому что он никогда не изменяет своим вкусам. Почти.       — У меня к тебе такой же вопрос, Мин Юнги, — с долей высокомерия парирует Чимин, складывая руки на груди с знак защиты и из-под полуприкрытых век наблюдает за кряхтящем парнем.       — Что тебе ещё потребовалось от меня? Извини, но у меня сейчас нет времени и желания натягивать всяких потаскух на свой член. Замарать боюсь.       — Не говори так!       Чимин сурово сводит брови на переносице, сжимает пальцы в кулаки, будто готовится вынуть из кожаного портфеля нож-бабочку и воткнуть его несколько раз Юнги в грудь, раскромсать рёбра. Но он только сильнее сжимает свои локти. Юнги выпрямляется во весь рост и смотрит в упор, он никогда не позволит какому-то человеку так высокомерно вести себя с ним, особенно человеку, который чуть ли не возбуждается от всех оттенков розового.       — Я тут в гляделки играть не собираюсь. Если ты пришёл посмотреть на меня просто так, то я лучше пойду, потому что мне противна твоя компания.       — Я хочу, чтобы ты перестал общаться с Намджуном, — твёрдо произносит Чимин, ему с лёгкостью удаётся перебороть свою ярость, потому что он знает себе цену. Он абсолютно уверен в каждом своём действии. И свои слова он не собирается повторять дважды.       — А то что? Выловишь меня ночью в переулке и побьёшь своим любимым дилдо? Не смеши меня, — огрызается Юнги, на такое заявление хочется только в лицо рассмеяться.       — Спокойно жить не дам. Ты прекрасно знаешь, какими связями я обладаю.       — То, что ты подставил задницу преподу по философии, ещё не означает, что у тебя есть какие-то там связи, — он закатывает глаза.       — Да нет, это слишком скромно. Просто… — Чимин ближе подбирается к парню и стряхивает с его плеч невидимую пыль. — Будет так неловко, если на твоё имя поступит заявление на изнасилование. Ох, — он строит удивлённую мину, заглядывая Юнги в глаза. — Ты ведь не забыл, что ты там тогда вытворял со мной? Ты не забыл? Бедняжка Чимин… ему было так больно, он так долго плакал и молил, чтобы его оставили в покое! А тут-       Юнги гневно прерывает Чимина, хватает его за откровенно расстёгнутые воротники блузки, направляет дрожащие пальцы к чиминовской шее, желая свернуть её в эту же секунду и увидеть посиневшее лицо.       — Ты, грёбаный гомик, который любит тешить своё эго! Думаешь, можешь распоряжаться чужими жизнями? Да ты никто без бабок своей мамочки, отбери у тебя эти дорогие цацки, — пальцами он мнёт мочку уха, а затем резко дёргает жемчужную серёжку, на коже выступает кровь, — и ты будешь обычной давалкой, которая вот-вот подхватит спид на какой-нибудь блядской вечеринке! О, а ты знаешь, что мы с твоим Намджуном вытворяли в клубе? Он тебе говорил? Ему так понравилось то, что я делал для него. Я от многих слышал, что ты бревно в постели. Да тебе только бокал с вином под нос сунуть – и ты уже готов с высунутым языком бежать хоть на край света. Низкая цена, не думаешь? Я многое о тебе знаю. Я знаком с каждым, кто бросил тебя, как последнюю шлюху. И Намджун будет таким же. Слышал бы ты о том, как он мечтал отыметь тебя в той библиотеке, как хотел всадить тебе по самые яйца, как хотел раздеть тебя и любоваться тобой! Людей привлекает всё недоступное, но ты только создаёшь такой образ. Скоро он поймёт это и разочаруется в тебе. Поэтому засунь «связи» своей матери куда подальше и больше никогда не подходи ко мне с такой хернёй!       Юнги трясёт чиминовскую руку, разжимает его кулак, кладёт серьгу с кровавым пятном на ладонь и уходит, бросая на него гневный предупреждающий взгляд. А потом заходит за угол и, хватаясь за сердце, несётся в винный магазин. У него дрожат колени, шумит в ушах, мышцы становятся ватными, а ноги – непослушными. «Что же я наделал? — истерично рассуждает Юнги, расплачиваясь за несколько бутылок сухого красного. — Я никогда в жизни подобного не вытворял. Это низко даже для меня. Но… кто-то же должен был, в конце концов, поставить эту выскочку на место? Чимин точно расскажет об этом Намджуну. Чёрт, чёрт, чёрт!»       — Сука!       Парень судорожно ощупывает свои карманы, проверяет в телефоне пропущенные – ни одного от Намджуна. Но ему становится противно от самого себя, от волнения подступает приступ рвоты. Он предал друга. Но не его ли предали первым? Страх и неуверенность накрывают своей волной, топят, закидывают на дно океана. Юнги боится выходить на люди, это гневное высказывание перевернуло в нём всё живое, задавило какой-то важный орган, оно заставило его почувствовать себя отвратительно. Будто там с Чимином стоял не тот прежний Юнги, а его личный антагонист. Его спровоцировали, намеренно, чтобы позволить вырваться наружу неизвестной до этого момента сущности. Словно в нём пробудили ужасную, бесчеловечную личность. При прощальном взгляде Юнги понял, что, на самом деле, не желал кому-то мстить или приносить боль. Он сам до конца не понимает, чего вообще стремился добиться. Юнги стягивает с себя футболку, гневно бросая в угол комнаты, падает на колени и прижимается боком к холодной стене, понимая, что с новой силой ненавидит самого себя.       — Урод! Урод! Я такой урод! — Юнги агрессивно трёт пальцами глаза, стирая с них влагу, ему хочется рыдать взахлёб и во всё горло, чтобы дышать было невозможно, но слёзы не идут, и это сводит с ума ровно настолько сильно, что раскрытое окно кажется единственным выходом из положения.

***

      Намджун, прижимая к уху телефон с долгими гудками, находит Чимина на лавочке во дворе. Уже темнеет, а худая знакомая фигура даже не пытается спрятаться от холодного ветра, не сбегает в тёплую квартиру. Ветер играется с его завитыми локонами, нарочно портит его причёску, только Чимина это совершенно не волнует, он сквозь влагу на глазах смотрит на горящий от вызова экран мобильного. Как только Намджун подходит ближе, то может разглядеть розовые щёки, склеенные от длительных рыданий ресницы и размазанный карандаш. Глаза хрустальные, на правом рукаве рубашки – тёмные от косметики пятна.       — Чимин, почему ты здесь сидишь? Почему плачешь? Кто-то обидел тебя? — взволнованно лепечет Намджун, присаживаясь на соседнее место на скамейке и пытается накрыть чиминовские пальцы своими, но они ловко избегают их.       — Ты такой же, как и все, — Чимин несдержанно бьёт по щеке, но в этот раз в пощёчину вмещает не злость, а самые настоящие обиду и разочарование, удар получается значительнее в десятки раз. Парни замирают, глядя друг другу в глаза. — Ты жалкий лгун, ты заставил меня снова разочароваться в людях!       — Я не понимаю… что происходит? Что я не так сделал? Тебе что-то сказали про меня? Что?       — Ты всего лишь хотел использовать меня, похвастаться тем, что смог поиметь меня! Я что, так похож на чёртову коллекционную игрушку?! Почему вы все так поступаете со мной, за что?! Я..! Я видеть тебя не хочу! Больше никогда не подходи ко мне!       Намджун пытается ухватить Чимина за руку, но вид у него совершенно нечеловеческий. Он готов откусить по локоть руку, готов облить кислотой или сжечь заживо, лишь бы не подпускать близко к себе Намджуна. Но Намджун настолько сильно и отчаянно влюблён, что просто не замечает этой опасной энергетики, не чувствует, что Чимин может принести ему только боль. Вместо щеки очередной удар принимает солнечное сплетение, Чимин пинает по лодыжке свалившегося на землю Намджуна, затем наносит удар по плечу и кричит.       — Больно тебе, да?! Какая жалость!       Чимин исчезает из поля зрения, пока Намджун, пытаясь отдышаться, приходит в себя, удар в грудную клетку был сильным. И в его спальной комнате до самого утра не гаснет свет.