Вспомнить Нельзя Забыть

Вик       Я читаю странный код, по венам начинает струиться жар. Да, воспоминаний в голове, связанных с этим авантюристом, нет, но руки, когда обняли его, приятно закололо. Запах его волос и шеи будоражит. Даже эти пепельные патлы в сторону отодвигаю ладонью, чтобы губами мазнуть по зоне пульса. Дан отступает на шаг назад, смаргивая, словно к себе прислушивается. Вспоминаю его слова: лучше сдохнуть, чем секс из жалости. Осознаю, что делаю. Трезвый головой, пусть и колени слабеют.       Вдруг стала невыносима мысль, что он снова будет просить себя трахнуть. Более унизительного предложения мне ещё не поступало и, глядя на этого сильного неча, зная о его привязанности ко мне, даже подумать об этом противно. Да, я плохо представляю сам процесс, но сейчас нет категорической неприемлемости или разделения на женское и мужское. По легенде единственный, кто ему нужен, это я. А ведь Дан мог воспользоваться услугами кого угодно, но упрямо ловит мой взгляд, повторяя, что воздуха всё меньше и меньше, и его выжигает изнутри. Дан умеет быть убедительным, но на колени меня не поставил. А мог. Силой. И его забота, граничащая с тревогой, в какой-то момент просто разнесла. Не купила, а именно убедила. Он рядом, потому что беспокоится не только о себе. С первого момента не скрывал, в чём его эгоистичная нужда, и, наверное, сил и слов бы хватило увезти меня в какую-нибудь жопу мира. Но так не сделал. Что возбуждало. За чередой событий я понял это, оказавшись вместе взаперти. Будто система, должная нас разделить, шла через одно место, кода Дан оказывался рядом, и всё происходило в точности до наоборот. Как можно быть таким попаданцем, я не знал, но жить так непросто, и друзей заводить тоже, что говорить о чём-то большем. А у него это было…       Сейчас знаю — ему сильно требуется моя помощь, и совру, если скажу, что оказать её не хочу. Вот так вот, за пару минут работы мысли, разложил для себя целую кучу чувств. Передо мной красивое тело, приятная внешность, возможности, которые не пробовал (или забыл к чёртовой матери), его не получается не хотеть, и я уверен, в это желание макаю себя сам, он ни черта не делает, чтобы мне понравиться, и всё равно… побеждает. И сейчас… его глаза надо видеть. Он смотрит, словно переспрашивает, уверен ли я, понимаю ли, на что иду? Не отказывается, гад, даже не думает об этом, и не представляет, как разносит его слепая преданность. Интересно, я веду себя так же?.. Только с ним?.. С этим нечем, выбрав его одним из миллиарда живых?..       И я киваю головой, облизав искусанные губы. Дан хватает меня за руку и тянет по длинному проходу в самую глубину, где воздух более застоявшийся, хотя и работает сплит-система. Боится, что промедление стряхнёт возбуждение и остудит пыл, но ничего подобного не происходит, наоборот, с каждым шагом жар и волнение усиливаются.       — Раньше тут у дежурного стоял удобный диванчик… — рассеянно шепчет, а мне слышится: «Пожалуйста, пусть там остался этот диван, чтоб не на полу!..» — А иначе… А-а-а-а-а, и стол сойдёт!       Но диван стоит, где оставили, и, полагаю, много оперативников, до одури насмотревшись файлов, валились на него без сил поспать. Под рукой нет ничего: ни простыни, ни рубашки, но что-то щёлкает в третий раз и руки Дана поднимаются, предлагая раздеть его. Подцепив края, тяну водолазку вверх, рассматриваю светлую кожу, на вид кажущуюся плотнее, чем у людей, но на деле ещё чувствительнее. Опуская руки, провожу случайно по животу, он напрягает мышцы. Проступает заметный пресс, рассматриваю с пристрастием, оставив ладонь на теле, вторая, зажав одежду, опускается вниз. Не медлю, скорее, пытаюсь понять, что со всем этим делать?.. Как повести себя правильно, и не дать ему ложных надежд или не загнаться самому. Возбуждение парня видно невооруженным взглядом, про себя молчу: внутри всё замерло и пульсирует в сердечном ритме с каждой минутой всё быстрее.       — Помочь? — его вопрос без капли издёвки, поднимаю глаза и уверенно мотаю головой. Нет уж, как-нибудь сам. Не хочу, чтобы он подломился под меня, как в том видении у капота. Пусть будет настоящим. Таким, каким, возможно, он и был до всего случившегося, если оно действительно правда. Поэтому разжимаю пальцы и водолазка падает на пол, а руки мои ложатся ему на спину и шею, тянут к себе уверенно, что даже он теряется.       Алкоголь бы помог? Да. Но это было бы совсем нечестно, тем более мне хотелось видеть без эффекта «через размытое стекло» и чувствовать без допинга. Я обнял надёжно, крепко поцеловал в губы. Что почувствовал, ощутив его язык у себя во рту?.. Взрыв. Маленькая бомба в районе солнечного сплетения сдетонировала без осечек и сбила пульс. Дыхание разом закончилось.       Пока не потерял контроль, разрываю поцелуй, Дан прихватывает мои губы, прикусив напоследок, и только тогда отходит лишь для того, чтобы развернуться ко мне спиной. Легко толкнув, ставлю парня коленями на диван. Дан, всё поняв правильно, сам сдёргивает джинсы с узких бёдер и, прогнувшись в пояснице, ложится локтями на спинку. Он не просит больше того, что могу дать, не требует ласки или лишней близости, он до одури хочет именно секса и меня, и как же это подстёгивает действовать.       Я скидываю футболку и приспускаю свои штаны. Смотрю как зачарованный на белую спину Волкова с созвездиями родинок, с напряженными поверхностными мышцами, ямки на пояснице, поджарый незагорелый зад и раздвинутые бёдра, насколько позволяют джинсы. Провожу рукой вдоль позвоночника, Дан глухо выстанывает и падает лицом в согнутые руки. Это не нежность, а ободрение, или что-то вроде того. Не члена, он стоит, аж звенит, а духа. Мне предлагают какой-то, несомненно, новый вид секса, а я плюю на последствия. Не любопытство, это больше похоже на осознанное участие в реабилитации. Такое приятное, как тепло его кожи под пальцами, ощущение мурашек на шее и брошенного через плечо недовольного взгляда, упрашивающего перестать медлить и просто выебать.       Трусь пахом о задницу. Здоровый молодой организм реагирует полуэрекцией. Плоть наливается тяжестью и мучительно хочется передёрнуть, но вместо этого прижимаюсь сильнее к нему.       — Дан… А… Мне сразу вставлять?       — Нет, прочти три раза «Отче наш»… — глухо бормочет в ответ, обжимая свой член ладонью.       На висках у него проступает испарина, ему плохо от того, что становится хорошо. Примерно то же самое ощущаю и я, и, как никто, могу его понять. Невыносимо больше тянуть, хочется именно засадить, натянуть его на себя и вытрахать из него всю дурь, или правду, которая для меня была тайной.       — Вот завалялся и дожил-таки до своего звёздного часа! — между ног он просовывает серебристый пакетик с презервативом. Глядит через плечо, как я зубами цепляю краешек упаковки, надевая и раскатывая гандон по члену, остатками смазки на пальцах провожу по его промежности от ануса до поджатых яиц. Мне было бы тоже приятно…       — Отче на-аш…       — Бойко, ты скотина… — шипит сквозь зубы, пока ввожу головку, не лихача, но невольно заводясь от его гнева и в то же время покорности. Ну нельзя быть настолько распущенным и невинным одновременно. Никак. Это вообще не может умещаться в одном человеке! Так передо мной и не человек. Кольцо мышц расслабляется и принимает по миллиметру, сидит плотно, точно подгоняется под меня, растягивается и бледнеет, член проникает глубже, а я смотрю как заворожённый не в силах переключиться на что-то другое. Сжав задницу ладонями, начинаю плавно толкаться, проникая глубже, со следующим ударом ускоряясь. Дан ловит толчки на полпути и с каждым из них опускается грудью всё ниже, ближе пододвигая бёдра ко мне. Спасая его и себя от приступа непонятной вины, утыкаюсь лбом в тёплую спину, касаюсь влажной тонкой кожи губами, собираю кончиком языка пот. Странно, но Дан пахнет приятно, словно только что из душа, и меня не интересует морок это или естественный аромат его кожи. Всё перестаёт интересовать. Вообще не узнаю мир, полностью сосредотачиваюсь на ощущениях — на динамичных толчках, его сорванном дыхании и своих блядских шумных выдохах.       Его колени и бёдра дрожат — приятно осознавать, что тебя именно хотят, а не терпят вторжение как лекарство. Дан вскоре поднимает голову, дышит часто и рвано, смешивая выдохи с тихими стонами, совершенно не сдерживаясь. Поворачивается ко мне, закусив губу, и во взгляде читается столько всего, что смотреть больно. Он будто видит насквозь, подпускает к себе ещё ближе, и вместе с тем там столько нежности, что сбиваюсь с ритма и тяну его на себя сильнее, засадив по самые яйца. Прихватываю кожу на его плече зубами… Странный первобытный жест — оставить ненадолго следы обладания. Но не кусаю, лишь мечу засосом. Он стонет громче, дрочит себе отчаянно, сильнее прогибаясь и давая понять — я делаю всё правильно. Меня оглушает запах, голос, ритмичные шлепки, блядский закатывающийся под ресницы взгляд и то, как бешено бьётся его сердце мне в ладонь, когда поддерживаю его снизу.       — Хватит сдерживаться… — каждое слово на выдохе. — Выеби сильнее! — он не помнит, что у меня с ним первый раз, сам подмахивает, подстраивается, принимает и даёт больше, чем берёт.       Так не сыграешь. Невозможно так притворяться. Собственное сердце пульсирует где-то в горле, импульсом бьёт в висках, и капелька пота ползёт по скуле… И внутри… всё готовится к горячей сладкой разрядке. Нещадно наваливаюсь на поясницу Дана, оттягиваю свой оргазм, чтобы сильнее разогреть его, растереть внутри до взрыва, заставить первым плеснуть в ладонь семенем. Сжимаю его крепко, почти обездвижив. Я сам, я всё сделаю сам… Но в глазах темнеет, толчки, недавно динамичные, замедляются, ритм идёт на хуй, а звон от соударения тел становится только громче и, кроме них и стонов парня, таких откровенно жадных, ни черта не слышу. В какой-то момент ловлю жар-птицу-эйфорию, толкнувшись в него особенно сильно, словно весь хочу оказаться в нём, выстонав в унисон с ним, кончаю остро и резко, как кипятком, вскрикнув, освободив горло. Дан кончил в ту же секунду, что и я, забился подо мной и, потеряв счёт времени в приходе, продолжал дрожать и сползать на диван. В моих руках стал казаться таким маленьким и израненным, что я продолжил его обнимать, грея собой и успокаивающе поглаживая по животу. От липкости на пальцах нет отвращения, только усталость, вымотанность, а ещё желание как-то облегчить Дану жизнь.       Вытеревшись наспех влажными салфетками с рабочего стола, наевшийся инкуб вырубился почти сразу, честно предупредив, что ему надо перезагрузиться. Попросил никуда не отходить и вообще ничего не трогать, пока не проснётся. Я честно пообещал быть послушным и честно спиздел. К этому моменту у меня накопилось много вопросов, но когда Дан был рядом, мне отказывались давать ответы. Возможно, его отключка поможет разобраться хотя бы с какой-то их частью.       Парень, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в свои руки, спит. Его дыхание ровное, он почти не двигается, и больше походит на то, что он в коме, нежели во сне. Рассмотрев ещё раз засос на его шее, сам у себя спрашиваю, хотел бы я все это повторить. И ответить «нет» не могу. Укрываю его своей рубашкой и отхожу к компьютеру, надо немного поработать…       После нескольких часов беспрерывного изучения файлов я обессилено откидываюсь на стул. Руки ослабевают, силы заканчиваются все разом, даже смаргивать тяжело, глаза режет, словно в них сыпанули песка, а ещё этот ком в горле…       Простая система архивации дала понять, где можно посмотреть информацию по оборотням. Криминальные хроники с участием стай, списки ликвидации, сломанные в обороте кости, сходящий с ума молодняк в первых гонах, несовершенство системы управления, использование нечей в роли пушечного мяса — я всё это увидел своими глазами. Горы трупов и своих, и чужих, бессмысленные смерти, пепелище вместо посёлков, боль и утрата. Сам оборот и сложности с ним мне показались незначительными на фоне глобальных проблем. Дан помог. Его болезнь, особенность его сущности, помогла понять, насколько каждый биовид уникален, и приходится жить с тем, что дано природой. К этому оказалось так просто прийти, особенно увидев реальную съёмку жизни стаи. Семьи с детьми, быт, хозяйство, обряды, мне ещё непонятные, но всё было по-настоящему. И как бы не рябил экран и не пытался стереть запись, картинка шла и шла, а я всё больше убеждался в правильности своего выбора и в готовности защищать тех, кто в этом нуждается, чтобы статистика жестокости перестала пополняться новыми эпизодами. Чтобы нечи, которые без команды никого не трогают, могли жить спокойно. Дан меня поймёт. Он меня понял, раз остался со мной до конца.       Вдруг чувствую чьё-то присутствие. За спиной. Почти неслышные шаги, едва уловимое дыхание, а ещё этот сладящий кровавый запах смерти. Но обернуться не успеваю, всё происходит в считанные секунды. Дан       Просыпаюсь от холода. Градус в помещении упал, одежда не спасала, руки и ноги сильно замёрзли и плохо двигаются. Первым делом, как только открыл глаза, нахожу Вика в самом начале архива. Он спит на стуле перед прошиваемым рябью монитором, положив локти на стол, уронив на них голову и не двигаясь.       В голове шум, словно вода капает со сломанного крана. Кап-кап-кап — прямо в мозг, но источник звука не вижу. Надо определить, откуда шум, чтобы не разбудить Вика. Для начала пробую встать. Приложив все усилия, получается только сесть. Руки безвольно ложатся вдоль туловища, нога подворачивается, ужасно неудобно, и как я ни стараюсь — не могу пошевелиться.       Вику, наверное, тоже холодно, надо бы его укрыть.       Нащупав рубашку Бойко под собой, сжимаю её пальцами, но ткань выскальзывает и падает на пол.       — Вик… — зову севшим голосом, изо рта пар валит и сводит челюсть. Он меня не слышит, слишком тихо говорю и нахожусь далеко. — Виктор… — даже кашель глохнет в грудине, и лёгкие сводит до конвульсивных дёрганий тела. Я должен его разбудить, но тяжесть, сдавившая плечи, непосильна. И этот ужасный звон капель, прямо по нервам…       Ищу глазами источник звука, по стенам, между стеллажами, куда хватает взгляда или куда могу повернуть голову, мимо стола, над головой Бойко. Кто-то ведёт мой взгляд, показывая, куда смотреть можно, опустить его ниже не получается. Настырный некто, обладающий безграничной силой, держит за подбородок.       Шорох совсем близко. Слева. А ещё… запах мокрой от крови шерсти, который никогда не забуду… Паника охватывает молниеносно. Злости становится в разы больше. Её хватает, чтобы дёрнуться вниз и, упав на пол, проползти пару метров. Утыкаюсь взглядом перед собой и не могу отвернуться, не могу снять видение, вообще ни черта не могу. Передо мной силуэт зверя чуть левее стола, кровавые следы, такие заметные на белом кафеле и… Капанье становится громче, будто вытаскивают пробку из ушей. Следую за звуком, но закрываю глаза. Я закрываю их, потому что всё это неправда.       Этого быть не может, я точно знаю, так не бывает.       Но кровь Бойко всё капает со стола на пол, а его плечи совсем не двигаются, как если бы он не дышал. Он же просто задержал дыхание? И жёстко порезался о бумагу…       Тварь, идущая на меня и скалящая окровавленную пасть, не могла причинить ему вред.       Никто не мог, ведь я был рядом.       Я должен был его защищать и беречь, но вместо этого… всё время было что-то вместо этого: дела, принципы, проблемы. Я должен был быть рядом, а не глотать злые слёзы отчаяния, как сейчас.       — Вик… — ещё одна попытка: протягиваю руку, только поднявшись, поскальзываюсь на крови и падаю вниз, ударяясь лицом о пол.       Время замирает. По щелчку из меня вынимают внутренности, оставив только пустую оболочку. Темнота и боль так крепко обнимают, что я стону. Всё теряет смысл за секунды. За какие-то, мать их, секунды мир рушится, и катись он к ёбаной матери! Я не приму его другим!       Зверь подходит вплотную. Обдаёт лицо смрадным дыханием с привкусом мёртвой плоти. Перевернувшись на спину, смотрю хищнику в кроваво-красные от ярости глаза и, как никогда, хочу свернуть ему шею. Я так сильно этого хочу, что находятся силы рвануть на зверя, жаль, только поздно. Волчья реакция обходит демона, а может, его ненависть сильнее в сто раз. Клыки вонзаются в тело и рвут его. Рывок за рывком: плечо, живот, бедро. Кровь пропитывает одежду, раны не заживают, как будто этот адский холод заморозил даже регенерацию. Последним остаётся горло. Зверь так долго вгрызается в него, что едва не откусывает мне голову. Кровь хлещет из порванных артерий, заливает пол, брызжет на лицо. Я лежу и считаю секунды. Когда досчитываю до трёх, глаза закрываются, а зверь, стряхнув с пасти мой вкус, направляется к Виктору и одним прыжком кидается на него, только…       Рывком меня выдёргивает из состояния, похожего на транс. Подрывает как на гранате, и только нечеловеческим усилием, вцепившись в подлокотник дивана, удерживаю себя на месте. Тот же архив. Тот же диван, стол, Виктор, сидящий за ним перед монитором, положивший голову на руки — будто дремлет. Экран не рябит, а от бездействия погас и зияет чёрным квадратом. Но это был не сон. Я знаю, как ощущаются сны, даже если под препаратами, я сам в кошмарах почти каждую ночь, и увиденное было, сука, взаправду! Но сейчас Бойко дышит, спит уставший, измождён, морально истрёпан, но дышит! И катись к чёрту любая реальность, если там я не буду слышать этого дыхания!!! Хотя бы на расстоянии…       Будто услышав нужный сигнал, открывается теневая, и оттуда бесшумно выходит вторая сущность Вика. Лохматый, с остатками тающего прямо на ходу снега, волк топает ко мне, не забыв осмотреть Вика. Он тоже волнуется, это видно, и понимает, как никто, что проблемы из-за меня у него случаются чаще, чем хлопоты с полнолуниями. Я бы тоже меня ненавидел. И глотку бы грыз, и пытался бы избавиться. Всегда. Пока мог бы бороться. От всего на свете я Вика не смогу защитить, а он сможет. Он его сила. Его смысл. Его правда. Его часть. Не я. Тогда почему так хреново как никогда? Почему ноет каждое сухожилие, тянет и выкручивает, сил нет устоять, падаю обратно на диван, где совсем недавно был счастлив. Я. Был. Счастлив. Рядом вон с тем парнем. Просто был, без условий и пожеланий, без каких-то усилий и хитростей, абсолютно счастлив. Как и в том ебучем лесу, засыпая на шишках с еловыми иголками на и в жопе.       Такое бывает.       Нам не суждено.       Нас создали друг для друга, чтобы преподать урок. Есть что-то невозможное для «долго и счастливо».       Его урок — стать сильнее и, заботясь обо мне, понять своё истинное предназначение, стать опорой для стаи и возмужать, а меня… меня нужно было научить жить и эту жизнь любить. Быть её частью, а не стараться уничтожить мир из-за своей несправедливой судьбы. Возможно, сделать что-то хорошее. Хотя сейчас больше желание спалить всё дотла, а пепел закопать глубоко, чтобы даже сам не нашёл. Единственное… я ничего не хочу забывать. Всё прошедшее, всё пережитое: наше приключение, крики, скандалы, драки, близость, чувства, то, какой горячей бывает его кожа после бега, как он стонет, кончая, и как всегда пересаливает яичницу. Как ворчит, что снова не сплю, или беспокоится по той же причине. Каким бывает в гневе и пьяным, хотя последнее случается редко и в основном с моей лёгкой руки. Каким бывает счастливым. Моим. Со мной.       — Я отпущу его, — говорю достаточно тихо, чтобы не разбудить Бойко, говорю зверю, вставшему напротив и смотрящему на меня из темноты своих звериных глаз непонятным нечитаемым взглядом. — Уйду в сторону, — киваю и ухмыляюсь тому, насколько Вик сделал меня лучше, и как же я ему за это не благодарен. — Он никогда мне и не предназначался, — голос садится, невидимая рука берёт за горло и легонько сжимает, мешая говорить. — Я буду неподалеку… — всё, сел.       Опускаю голову вниз. Сейчас надо сделать глубокий вдох. Перевести дыхание. Побыть одному немного и собраться. Но ни хрена не получается. Трясёт всего и колотит, сердце замирает от каждого слова и колющей болью напоминает — всё ещё живой. Оно отказывается без Вика биться. От этого и силы на исходе, и из глаз вода. Без шмыганья носом, без истерик, без вздохов. Вода, которая бежит и бежит, и должно становиться легче по законам жанра, а мне всё хуже. Пустота внутри растёт, и я помогаю ей стать больше. Сам с мазохистским наслаждением, принимая и эти чувства, потому что связаны они с ним. Такой вот пиздец. Это конец всему. Во благо. Но ебись оно, это благо, конём, и будьте все прокляты — я вас ненавижу!       Волк утыкается носом мне в макушку и ерошит волосы. Это решение нелегко даётся и ему. И ещё не раз зверь замрёт в человеке, пока тот будет переживать чувства, которые не помнит, но и не чувствовать их не может.       — Береги его, — через силу поднимаю руку и треплю его по холке. Жёсткая шерсть так привычно царапает ладонь. — Давай только быстро. Как пластырь снять.       Теряю тепло и себя теряю, поднимаю лицо, когда перестаю чувствовать дыхание зверя на себе. Вытираю глаза. У демонов они не бывают красными от слёз, демоны вообще не плачут, так что вычеркнем этот момент из биографии.       Откидываюсь на спинку дивана. Слежу, как с каждым шагом зверя рушится моя жизнь. Красиво рушится, грациозно, мощно, зрелищно. Особенно, когда встав за спиной Бойко, зверь замирает, оборачивается на меня и смотрит… смотрит так знакомо, я даже на секунду даю себе шанс поверить, что это мой Вик, и сейчас он осуждает моё решение, просит бороться, хочет разразиться одной из своих воспитательных тирад, но видение проходит так же быстро. Одним прыжком хищник растворяется в человеке, окутав его ненадолго светлым облаком дыма.       Вожак поднимает голову и выпрямляет спину. Крутит головой по сторонам, а я до сих пор вижу, как в моём видении у него из разорванного горла капает кровь. Он живой. Немного в недоумении и раздражён, что потерял счёт времени. Потом находит глазами меня. Я ухмыляюсь. Больше ничего не остаётся. Улыбка становится шире, когда слышу:       — Вы не подскажете, где тут выход?..       Замок щёлкает, как по команде, и я киваю головой на дверь. Оборотень встаёт и уходит, пока идёт — трясёт головой и трёт глаза. Наверное, мигрень.       А выхода тут нет. Это как лабиринт, войдя в который за тобой закладывают вход. Игра без победителя. Цель — занять время.       Вожак проходит мимо даже не обернувшись. Вику сейчас не до меня. Как перестроили его память, знает только тот, кто это сделал. Но так будет лучше. По крайней мере пока. Я дам Бойко время доказать всем, что именно ему нужно. Я не уйду. Буду неподалёку, если понадоблюсь, больше не стану попадаться на глаза, пока не пойму, что пора. Пока не найду… кто всё это начал и не сотру его с лица земли. А пока Бойко будет жить. Своей новой жизнью. Без меня. У него всё получится. А я ещё полежу тут немного, совсем чуть-чуть, и тоже начну, правда, только ещё пару минут…       — Ты долго будешь тут штаны просиживать? — Славка возникает из-за спины как чёрт из табакерки, и не хлопнуть его с локтя удерживает только стаканчик с кофе, поставленный передо мной. — Волков, ты жить тут собрался?       Скептически осмотрел архив, видоизменённый мною за два года. Почему нет? К дивану я привык, дополнил его холодильником и столом, на котором удобно банкам с выпивкой, в зависимости от настроения алкоголь заменяется газировкой. Душ есть у Славки в кабинете. Мне много не надо. Единственное, что здесь запрещено — курение. Поэтому именно этой пагубной привычке можно сказать спасибо, что я вообще выползаю на свет божий хлебнуть свежего воздуха.       — Вроде никому не мешаю, — пожимаю плечами и убираю очередную папку на тележку. Рукописи настолько древние, что рассыпаются в руках, но главное, я их уже прочёл — восстановим!       — Как ты можешь кому-то мешать, если сюда все боятся зайти?       — Кусаюсь?       — Орёшь по ночам.       — Кошмары, — снова повторяю простое движение плечами и тянусь за следующей стопкой листов. Сколько я уже перелопатил? Не сосчитать. Сколько тварей выловил лично. Сколько из них были неразумны и опасны, так что их ликвидация была даже кстати, но нужного мне как будто не существует. — Как дела дома? — надо ненадолго переключиться, возможно, тогда ответы выберутся на поверхность.       — Нормально. Девчонки всё время хотят с тобой познакомиться. Не надумал к нам?..       — В Салан?.. — кожу неприятно укололо, как будто искрами от костра осыпало. — Меня ещё в волчьем логове не хватало, — отмахиваюсь и собираюсь перевести тему, хочу спросить про позавчерашнее дело и всех ли поймали, но вместо этого… — Как там вожак?..       — Бойко? — Как будто их сотни. Киваю. Очень хочу пить, отпить остывший кофе и промочить горло, но сижу не двигаясь, чтобы не выдать волнения. — Отлично. Женится на выходных. Я чего и пришёл, он скоро заедет за мной, у меня колесо спустило, а запаски нет, меня не будет недельку. Надо отдохнуть…       Звук выключают, и это правильно. Фоном обрывки фраз, что-то про гостей, угощение и хороший выбор невесты.       А он и не делал никогда плохих, за исключением меня.       Пальцы дрожат, Славка замолкает и помогает прикурить. Хмурится. Знает, что через пять секунд сработает противопожарная сигнализация и нас зальёт водой. Всё никак не привыкну, что чего-то нельзя, но сейчас мне жизненно необходимо затяжками затолкнуть в себя всё, бьющее фонтаном наружу.       Ничего не поменялось. Я всё так же болен им и проклинаю тех, кто, зачищая его, смог взломать мой код и снять с моей сущности запечатление на Вике. Я больше не испытываю голод в отсутствии своего партнёра. Замер в одном моменте и не развиваюсь дальше. Могу обходиться, как раньше, медикаментами или по старинке — драть всё, что плохо лежит, но колёса помогают лучше. Не наесться, а просуществовать ещё немного. Потому что у меня была цель и вера. Вернее, уверенность, что смогу!       Вода льёт с потолка, сигналка предупреждающе пискнула и тушение почти сразу прекращается. Славка сам вводит код и отбирает сигарету. Ругать меня бесполезно, он знает, но попсиховать для него всегда святое дело.       Так плохо мне не было уже давно. Очень. Душа в клочья, она оказывается всё-таки есть, только была не у меня, а у Бойко на хранении.       — Тебе бы развеяться. Может того… на свадьбу?..       — Нет, спасибо. Ещё поработаю.       — Работай, — собеседник стряхивает воду с лица и облизывает губы, — Только здесь, под присмотром. С командировки в пещеры я тебя снял.       — Знаю.       — Оттуда ещё никто не вернулся, и рисковать сотрудниками Управление не будет.       — Ага.       — И сдай табельное оружие. Мне. Сейчас.       Открываю справа ящик, подумав, отдаю один из стволов и закрываю обратно. Там ещё два, но это неважно. Оружие всё равно бессильно против нечей, тут больше подойдёт артефакт. Поднимаю голову, Славка раскрасневшийся и злой, бесится вполне законно.       — Слав, при всём моём уважении, иди на хуй со своим управлением. Куда мне надо, я и без приказа дойду.       Разворачивается и уходит, крикнув напоследок, что торт со свадьбы мне не привезёт.       «Голову невесты привези, я оценю. Или жениха целиком!»       Хотя зачем везти, от Славки им фонит за километр. Скорее всего, отсюда они поедут вместе с другими членами стаи.       Каждый вечер лежа в бессоннице, думаю о том, почему поступил подобным образом. Почему отошёл в сторону, хотя это против моих правил? И всегда ответ один и тот же: потому что так было правильно. Не таким важным стала потеря воспоминаний обо мне, куда больше меня задело то, что и этот Виктор, и тот, который очнулся в нашей квартире, когда всё началось, рано или поздно может в меня влюбиться. Он был на полпути ко мне. Считал ли я предательством такой исход? Да, считал. Мой Вик был другим, и чувства мои были сильны к нему, а не к этому совершенно чужому человеку. Будет ли лицемерием держать возле себя кого-то, позволив ему влюбиться, когда сам навсегда отдал себя другому? И несмотря на то, что обе эти личности были в одном теле, предать нашу связь с Бойко я не мог. Возможно, это единственное хорошее сделанное мною для него.       Не появляться в его жизни — это ведь немного, но как же это сложно, особенно, когда стая всем управленческим составом являлась сюда. Они приезжали неожиданно, предлоги были разные, иногда надуманные, и я несколько раз чуть не нарывался на Вика в коридоре, чудом уходя от встречи. Мне было бы трудно видеть, как вожак смотрит сквозь меня и не узнаёт. Мне всё ещё больно, и раны на сердце продолжают кровоточить. Сколько ещё так выдержу — не знаю. Но не хочу оставлять Бойко одного в этом мире, который его предал. Сначала нужно кое-что проверить, и друг мне в этом помог.       Помог бы и демон. Но его не смог пока найти. Никто в Управлении не помнил ни его, ни Макса. Даже жители Салана вернули себе свои прежние жизни, все жили, как раньше, за исключением того, что никто не знал обо мне. Никто, кроме Славки и Управления, в котором я оказался восстановлен. Как будто я был программной ошибкой, которую наконец стёрли из жизни стаи. Вот и их следов нигде не было. Это наводило на определённые мысли, которые озвучивать вслух не решался. Всё прояснится сегодня. Придется рискнуть.       Шагая по коридору, ищу, куда бы поставить пустой стаканчик. Кофе был отвратительно сладким, Славка специально взял тот, который терпеть не могу, но глюкоза здорово подкармливает перегруженный мозг. Хочу заставить его самого употребить это пойло, но гном ушёл к себе заказывать новое колесо. Старое ведь я пробил, не дав ему уехать одному, можно сказать, вынудил просить о помощи, тем более вожак собирался к его жене. Мне хватит этого времени, чтобы сделать задуманное. Должно хватить.       Стены все ещё давят. Мало света, мало воздуха, из-под кондиционеров он неживой, им не надышаться, поэтому выхожу на улицу и с удовольствием прикуриваю. Ранняя весна.       Без куртки прохладно, но если недолго — можно. Дым сизой струйкой тянется вверх к облакам, солнце уже село, день решил, что с него хватит, и как же я ему завидую. Взять всё и бросить — и за горизонт вместе с солнцем! А с утра — начать жизнь заново. Только жизни и не было, пока в ней не появится смысл. Предполагал, что Вик надолго один не останется. Ощущая в душе пробел, захочет его заполнить. Я обещал себе потерпеть, но на деле струсил и сломался. Как же чертовски не идёт Бойко быть на ком-то, кроме меня. Ухмыльнувшись, затягиваюсь покрепче. Оборачиваюсь на хлопок двери позади... Давлюсь дымом, да так, что от кашля слёзы на глазах наворачиваются.       Не готов был его видеть. Ждал. Но не был готов. И что это, если не судьба?       Бойко стоит и смотрит на меня. Небритый и взмыленный, как часто бывает после суперважных заседаний с людьми, которым рычанием приходится доказывать свою правду. Стоит и… да твою-то мать, курит! А дальше что? Наркотики и беспорядочный секс?.. Нашёл, с кого брать пример!       Я знаю, то, что сделаю сейчас, многое изменит. Изменит во мне. В истории. Возможно, и в мире. Поэтому и иду на негнущихся ногах с бешено колотящимся под горлом сердцем. Поэтому, оказавшись рядом, сначала забираю сигарету, вышвырнув её к ёбаной матери, и в глаза ему смотрю, такие же удивлённые и такие… чужие.       И только потом выхватываю нож и ударяю его в грудь!       В считанные секунды всё меняется. Вик падает, как подкошенный, я успеваю подхватить его у самой земли, придержав за шею, не позволив удариться головой. Клинок сел глубоко в груди, мешая дышать. Оборотень хватает воздух ртом как рыба, выброшенная на берег, но крови нет. Всё верно. Её и не может быть. Я подтягиваю его к себе, ещё теплого, и прижимаюсь к губам. Ему всё равно больно, агония настоящая, и я её чувствую. Пропускаю через себя страдания сильного тела, немой вопрос и непонимание, с которыми смотрят такие родные глаза.       — Прости, — жалкий скулёж ему в губы. — Так нужно…       Когда его дыхание почти останавливается, а я начинаю паниковать и впадать в истерику, нас наконец накрывает темнота.       — Дыши, Дан, просто дыши! — умоляет знакомый голос, в то время как хватаюсь за грудь и пытаюсь её разорвать, чтобы кислород мог добраться до лёгких. — Слышишь меня? — некто трясёт за плечо, я, отбившись, сбрасываю с себя чужую руку и наконец могу видеть. Следом возвращается возможность вдохнуть, и воздух так стремительно врывается внутрь, что вытолкнуть его получается только с криком, а после наваливается звенящая тишина и слабость до судорог.       — Сейчас спокойно, — просит Леон, это его я отшвырнул к стене. Рядом стоит бледная заплаканная Мирра, а на полу — мохнатые волчары-близнецы жрут мои дизайнерские туфли. — Возьми себя в руки, — мужчина просит очень мягко, продолжая стоять на месте. Та чернота, показавшаяся мне ночью, сейчас со стен сползает ко мне и впитывается обратно. Убираю когти, прорезавшие лезвиями постельное и матрас, глаза снова видят в цвете, и то, что они видят, им не нравится.       Наклоняю голову, чёлка падает на глаза, но я и так знаю — его тут нет. Постель давно остыла.       — У меня два вопроса, господа. — Спускаю ноги с кровати, состояние — как после комы, мышцы атрофировались и не двигаются, в голове туман. Тянусь за джинсами и пялю с трудом на голое тело, застёгивать уже сил нет. — Первый: где мой мужик? — я спокоен, правда, окно трескается и вылетает наружу хлопьями стеклянного конфетти. Никогда не любил пластик, стекла куда эффектнее. Найдя лазейку, ветер сразу врывается в комнату. — И второй: какого, блядь, хуя?!       И встал бы, и заорал, но так восхитительно кружится голова, что я ещё посижу.