Вспомнить Нельзя Забыть

Дан       Судя по прикованным к постели рукам и ногам, не факт, что меня, как и Макса, оставят в живых. Что им там батя наплёл, пока меня оформлял, я не знаю, и на какую сумму лечения угорел Салан — тоже, но настроение просто замечательное. Это и странно. Эмоциональное состояние никак не вяжется с происходящим, и либо меня накачали наркотой, либо наконец поехала крыша. Первое вероятнее. Тогда я должен быть овощем, если судить по объёму вливаемого в меня раствора. Капельница стоит рядом, но названия на бутылке нет, следовательно, коктейль собственного приготовления, жутко подумать из чего.       Кольнуло сердце и сжались рёбра, выдох так тяжело вышел из лёгких — до сих пор болит грудь. Вик и сейчас меня защищает. Его кровь во мне, а значит, реактивы жжёт не жалея, плохо — не полностью, меня всё ещё плющит. А если прибавить к этому боль в теле, слабость и потерю сил, нос ещё чешется, то совсем премерзко получается.       Закрываю глаза, пара глубоких вдохов. Один, второй… Открываю — рассвет. Нормально я моргнул. Тили-тили, трали-вали, всю мы ночку проебали, парам-пам-пам! А батя, скорее всего, метит окрестности за периметром лаборатории, так удачно расположенной недалеко от Кемерово в частном парке. Стало стыдно. Хоть и не виноват.       Веду плечами, кости ломит. Размяться бы, но куда там. Новым открытием становятся бинты по торсу. От груди до живота привязан к кровати ещё и ими. Вика с ремнём нет, и обездвижили меня не для игр, так что мне не нравится.       Пара рывков, вкладываю всю силу — хуй! Даже с места не сдвигаюсь. Капельницу только вырываю, кровь струйкой течёт по руке вниз. На секунду замираю, услышав, как завозился Макс. Он поворачивает голову в мою сторону, шумно вдыхает и снова замирает, как будто сил хватает только на это. Делаю себе заметку его реакции на мою кровь, это может нам пригодиться. Уже собираюсь повторить судороги, но останавливают шаги за дверью. Замерев, прислушиваюсь. Одна пара ног впереди, две более тяжёлых — сзади. Разговор не слышу, но очень хочется.       Первым, как и предполагаю, заходит санитар. На бейджике значится имя Артём и его занимаемая должность. Невысокий, белобрысый, бледно-голубые глаза на пол-лица и не в тему иссиня-чёрные густые ресницы. Тонкие губы поджаты, вид замученный, как будто лечили его, а не он. Но взгляд не по возрасту холодный, колючий, таким впиваются в кожу и оставляют ожог. Мне становится некомфортно, пока он разглядывает меня в ответ и пока идёт ко мне с подносом и шприцем, и даже когда шёпотом мне говорит прикинуться дурачком на момент осмотра. А я уже. В смысле, всегда такой. Специфический. И как прикидываться — не знаю. Умным могу, культурным, галантным, а вот дурачком… Так затроил, что реально стал походить на дебила. Это я понял по тому, что пацан кивнул, вытер мне с руки кровь и всандалил иглу от капельницы обратно.       — Доброе утро, Даниил Андреевич! — слишком приторный для восприятия голос отвлекает от размышлений. В общем хаосе моих переживаний его лицемерный позитив никак не вписывается. Мужчина, тот самый из приёмного, главврач этого заведения, подходит ко мне и расплывается в счастливой улыбке. Как харя не треснула — загадка. — Как вы себя чувствуете?.. — Я молчу. — Вижу, что замечательно! — Не человек, а рентген, ещё и букву «С» отвратно шепелявит, аж руки чешутся прикус поправить. — Ваш «папик» очень о вас тревожится… — на слове «папик» я хочу открыть рот, но губы пересохли, вязкая слюна скатывается в глотку, и я давлюсь. Выглядит это как эпилептический приступ. Будем считать — так и задумано. Я же дурачок.       Мне дают воды и снимают с торса бинты. Голая грудь в синяках, сбоку обширная гематома. Рёбра срослись — и на том спасибо. Хорошо приложили. Даже не помню этого.       — Ночью вы плохо себя вели, — поясняет… эм… Анатолий Владиленович. Бейджики — это круто. — Всё норовили уйти от нас. Это на вас так полная луна действует?.. У полукровок вашего вида такое бывает. Но не переживайте, наши санитары помогли вам расположиться с комфортом. Теперь ваше место здесь. — Меня гладят по голове, как щенка. — И вы принесёте массу пользы всем остальным. Вы же не против поделиться кровью для исследований? — Мои глаза опасно щурятся, пацан за спиной Владиленыча мотает головой, останавливая приступ бешенства. Я пускаю слюну и закрываю глаза. Хорошо, что Вик меня не видит. — В нашем уникальном центре помощь получит каждый. Правда, Леонид надеется забрать вас домой в ближайшее время, жаль его расстраивать, но очень уж хочется поработать с оборотнем полукровкой.       Кем, простите?.. Я тут, выходит, дитя папика, да ещё и полукровка, да к тому же оборотня. Ну, батя… хитрый жук. Только одна проблема имеется… Пацан, стоящий передо мной, прекрасно понимает, кто я на самом деле, и если сдаст — мне точно пиздец. Центр оснащён новейшими системами безопасности, но большая угроза для неча — это артефакты, разбросанные по периметру, как яблоки по осени, я такой сильной блокады ещё не встречал. Не сделаю лишнего шага даже со своей силой. И Батя сюда Теневой коридор не откроет, это невозможно. Никогда не чувствовал себя таким слабым. А время утекает как вода сквозь пальцы. Я нужен Вику, а он, как никогда, нужен мне.       — Артём, приступайте, — команда была дана и выполнена беспрекословно.       Пацан нащупывает вену в руке, делает прокол, и красная жидкость начинает течь по прозрачной трубке. К концу процедуры у меня кружится голова и немеют конечности. Собрав образец, иглу, наконец, вынимают и забинтовывают место прокола. В глаза мне никто не смотрит. Только Владиленович скользит липким взглядом с лица на шею, ниже по ключицам, и особенно ему нравится видеть синяки на теле. Глаза его сияют неподдельным научным интересом.       Есть же люди почти твари, получающие кайф от такой работы, доминируя над более сильными по природе существами. Вот сейчас убери из моей крови наркоту и транквилизаторы… Посмотрел бы я на бледнеющие от ужаса лица медперсонала. Помимо возбуждения и ликования, они нас всё-таки боятся и ненавидят. Ненависть и есть причина садистского отношения к нечам.       Я понимаю, что именно мне дал Леонид — адскую смесь бешенства молодняка. Знал, что я это переварю и сохраню рассудок, но нам поверят! Ещё бы неплохо замести следы, стерев возможность прочитать мой ген, но даже умы Салана до такого ещё не дошли. В лаборатории управления на это уходит трое суток. Сколько здесь — даже судить не берусь.       Конечности сводит судорогой, немеют кончики пальцев. Морозит, но на физическое состояние давно махнул рукой.       — Отдыхайте, Даниил. Мы снимем наручники, чтобы вы могли воспользоваться туалетной комнатой, но больше не шалите. В изоляторе вам не понравится. — Чужая ладонь с моей щеки скользит от уха до горла. Чувствую чужой пульс, и меня передёргивает. Закрываю глаза, чтобы они не стали красными. Это сильнее меня. Первобытная злость и отказ пускать в личное пространство кого бы то ни было, побуждают демона становиться сильнее. Но моя попытка закрыться играет злую шутку: главврач одобрительно хмыкает и сразу отнимает руку, всем своим видом показывая, что продолжение обязательно будет. Перспектива быть замученным этим выблядком меня не прельщает от слова совсем.       Щёлкают наручники, шаги отдаляются, хлопает дверь. Проверяю, насколько свободен. Растираю запястья, сажусь и только потом открываю глаза. Мир чёрно-белый. По его стенам струятся потоки энергии, они то вьются, силой закручиваясь лианами, то бьются штормовыми волнами и ломанными линиями о нарисованное на глухом бетоне окно в поисках спасения. Их создателей уже нет в живых. Сколько душ тут было загублено — не сосчитаю. Такая перспектива реально помочь нечам проиграла жажде наживы и алчности. Разнести это здание — вопроса не стоит! Подорву собственными руками, и гори оно синим пламенем.       Осматриваюсь снова. Справа в стене, и правда, есть ручка. Голова начинает кружиться, как только встаю, и карусели продолжаются всё время: пока уговариваю ватные ноги идти, куда мне надо, пока борюсь непослушными пальцами с проклятой ручкой, всё норовившей выскользнуть, и даже пока пытаюсь понять, где в абсолютно пустой комнате хотя бы раковина. Но… Бля. Дырка в полу — это сортир, решётка — душ, меня им и окатывает. Срабатывает сенсор, вода из дыр в потолке льётся сверху, как только подхожу ближе. Ни единого крючка, ни трубы — ни хрена нет, абсолютное ничто, никак не помогающее сбежать. Побиться бы головой о стену, да и та, сука, прорезиненная.       На мне серые спортивные штаны на резинке и больше ничего. Сижу под прохладными струями воды, барабанящими по свежим ушибам. Голова опущена вниз, локти лежат на согнутых коленях. Хотел бы сейчас, чтобы зашёл Вик, дал мне подзатыльник и сказал: «Домой пошли, я всё разрулил». А потом бы обнял, как умеет только он. Чтобы сразу успокоиться и поверить. Но Вика здесь нет, и это паршиво. Без него я другой. Не физически — духовно. Морально на издыхании как загнанная лошадь. Мы давно так надолго не расставались, да и вообще… как сошлись, нас тянуло магнитом друг к другу. Даже следуя в разные стороны, мы всё равно встречались, а сейчас я один и его не чувствую. Только знаю — ему хреново и всё. И всё.       Вода перестает лить так же неожиданно, как и начала. Готов было обматерить потолок, даже рот открыл, который методично заткнули, кинув в лицо полотенце. Воняет хлоркой. Держу на расстоянии. Кто его знает, что им тёрли.       — Простуду здесь не лечат, — голос у пацана хриплый, прокуренный, никак не вяжется с наивной юной внешностью. Прищуриваюсь. Сканирую насквозь. Он под моим взглядом ёжится, как я от его совсем недавно.       — А от чего тут лечат? — оказывается голос сорван. Ночь была жаркой. Не удивлюсь, если Бойко ломанулся в моё сознание и, сам находясь на грани безумия, пытался меня увести, почувствовав опасность. Хотя, может, я только хочу в это верить.       — Здесь не лечат. — Он подаёт руку и помогает мне встать. Ниже на полголовы, килограмм пятьдесят пять весит, не больше. Снесу одной левой, а бить не хочется. — Здесь изучают.       Полотенце перекочевывает из моих рук в его. Жёсткая ткань проходится мне по груди и голове. Движения точные, отработанные, так собак вытирают после мойки. Двоякое ощущение.       — Соседа моего заизучали смотрю…       — Нет, его доставили таким. — Забирает тряпку и отходит к противоположной стене. Белая роба. Всё здесь слишком белое. Фальшивая чистота.       — Оклемается?.. — безразличие показывать я умею. Но этот пытливый взгляд… насквозь видит. И даже знаю почему. От этого понимания грустно и весело одновременно. Пацан — полукровка, видит природу неча. Встречал таких, но это редкость.       — Без шансов, — мотает головой. — Его искусственно поддерживают. Мозг не работает. Это почти коматозное состояние.       — Тогда зачем он здесь? — Заорать бы. Да просто так. Чтобы окончательно голос сорвать и замолчать уже насовсем, и мысли бы заткнуть, но они вопят и жалят взбесившимися пчёлами, каждая — то в сердце, то по нервам.       — Мне не сказали. Лежит — значит, нужен. Ты же за ним пришёл, да?.. — Меня прошибает пот. Ухмыляюсь. А хули теперь вокруг ходить. Не чувствую от него угрозу. Совсем. Состояние схожее с доверием, но чем оно вызвано — неясно. Вижу его впервые. Это точно. С ним что-то не так. Этот полукровка методично и без давления с моей стороны рассказывает всё, что хочу знать. То, что знает сам.       — За ним, — подтверждаю без ненужной игры. Парень не меняется в лице. — Ты мне поможешь?.. — мотает головой. — Так нравится своя работа?       — Так нравится жить.       — У всего есть цена, — напоминаю простую истину, он усмехается, знакомая мимика… Опять кольнуло. Да что за ерунда!       — Моя цена тебя не устроит, Даниил.       Сверяется с часами, закрытыми пластиковой защитой, хмурит тонкие брови и озирается, как будто время вышло, и за ним пришли.       — Но она есть, и это мой шанс. Озвучишь? — говорю спокойно, а у самого мурашки по рукам то ли от холода, то ли от нехорошего предчувствия, но они кружат по телу и дёргают спину — не устоять спокойно.       Ответ меня поражает настолько сильно, что вводит в ступор, пока он уходит, и даже после, когда остаюсь в полном одиночестве. Вроде простая просьба: «Трахни меня», — а меня всего наизнанку вывернуло. И это эгоистичное брошенное на ходу: «Подумай…» — как серпом по яйцам. А хули тут думать?! Варианта два: меня держат в этих стенах, пока бате не надоест, и он не приведёт сюда Управление и волков. Соврать, что вожака удерживают тут силой — как не хуй делать. Славка подыграет, а потом выяснится, что Вика тут и нет, но спасибо, что спасли. На это уйдёт слишком много времени, и вожак может пострадать сильнее, да и точную цель удержания тут Макса я не знаю, но понимаю отчётливо: без Виктора ему пиздец. И второй вариант — трахнуть мальчишку. Но тут меня повторно скручивает. Что может быть проще? Для инкуба. Для меня. Но… Снова это надоевшее «но», преследующее меня всю жизнь. Не смогу на него залезть. Что-то сильное отталкивает от него, как брошенный об стену мяч летит в противоположную сторону, так и меня отбрасывает, только подумаю о сексе с ним. Это что-то… первобытное. Достать бы его кровь, чтобы понять. Кольнувшая догадка прибавляет сил, но не уверенности. Мне нужно на свободу, нужно найти Дэя. Точнее, демон сам за мной придёт, узнав, где теперь вампир. Я хочу знать, где и как он удерживает Вика, и попытаюсь помочь не натворить ещё больших бед. Нет, костьми лягу, чтобы Вик и Макс встали на ноги, но… не таким путём.       Обезоруженный новым откровением, опускаюсь на свою кровать. На автомате переодеваюсь в сухие брюки, сложенные аккуратно на простыне, и берусь за голову. Пытаюсь почувствовать Бойко, но натыкаюсь на глухую стену. Препарат почти полностью выжжен, а значит, связь с волками меньше. Сыворотка, влитая батей, была из крови Вика, он единственный в мире, кто может лечить подобное безумие. Я бы сейчас принял ещё пару шприцов, чтобы хоть немного переключиться.       Раньше я бы забил на всё, несясь по головам, ради достижения цели, а тут — как отшептало. Хочу закрыться от всех.       — Дэй чувствует то же самое, да, Макс? — присаживаюсь на корточки перед вампиром, беру в ладонь его тонкую руку с полупрозрачной кожей, под которой вижу каждую вену с поступающим в них через трубки раствором. — Он поэтому тебя отдал сюда?.. Поэтому сошёл с ума, объявив всем войну? — Макс молчит, а я, едва касаясь, глажу его ладонь. — Всё наладится. Я тебе обещаю. Мы с тобой не можем подвести тех, кто нам предан. Только продержись ещё немного.       «Ещё немного» затягивается на часы ожидания. Артём не приходит, дверь замурована наглухо и без своих сил, так и не вернувшихся ко мне, её вынести не смогу при всём желании. Чем больше хожу, тем больше кружится голова. Замечаю, что размышляя об одном и находясь в каком-то углу комнаты, вдруг оказываюсь совершенно в другом месте, как будто что-то отключает или пытается отключить мне память. Зеркала нет, да я и так знаю — выгляжу как конченный наркоман и чувствую себя так же. Улыбаюсь. К общей ломке прибавляется ещё и голод. Вообще супер!       Вскоре меняют освещение с дневного на тусклый свет, даже день тут ненастоящий. Какое время суток снаружи, не смог определить. Зато хорошо различаю голоса и лица вошедших. Правда, когда их увидел, они уже стояли передо мной. Момент их появления выпал из памяти. Кто-то очень настойчиво пытается стереть мои воспоминания и, готов поклясться, капельницу мне вливали именно за этим. Ведь если нет воспоминаний, то и идти некуда, и мстить не за что — очень удобно.       — Вячеслав, познакомьтесь, это наш новый образцовый пациент — Даниил! У него удивительная способность усиливать действия препаратов в два раза, потрясающе, правда?! — плывущим взглядом плавно стекаю с Владиленыча на… и тут-то силы находятся! И желание вмазать. Да и вообще — выносит. Злость, ярость, обида, боль… Провал в памяти, морда в пол, заломленные руки и укол в жопу, который, скорее всего, мой сломанный организм сожрёт с аппетитом, адаптирует под меня и то, что может навредить — нейтрализует.       — Он ещё обживается. — Не иначе, как такое поведение здесь норма… раз на мой выброс не отреагировали серьёзно, значит, неподчинение давят с лёгкостью, ох, как это нехорошо.       — Что за вид?.. — От одного звука этого голоса, холодного и высокомерного, в полной мере характеризующего весь свой вид — гномов, меня адреналином глушит. — Опять полукровка?       — Это мы пока выясняем, — главврач — сама деликатность. — Анализы переданы в лабораторию, через пару часов мы всё узнаем.       Мне — пиздец…       По глазам Артёма вижу — он тоже это понял.       Славка носком ботинка поднимает мне лицо и заставляет посмотреть на себя. Что этот змей тут делает, пока не знаю, но всю информацию выведаю по крупицам, скорее всего, пытками. Да, точно пытками! Он кривится и убирает ногу, моё лицо падает обратно. Очень хочется улыбнуться, но не могу: левую сторону парализует. Зато в правой на кончиках пальцев теплится моя сила.       — Этого пока не трогай, — привык слышать от друга беспокойство и заботу, но сейчас это были не они, а алчность и корыстный расчёт. — Оставь его мне.       — О, вы наконец решили присоединиться к нашей работе?.. Честно признаюсь, этот экземпляр я присматривал себе, но для нашего спонсора — всё только самое лучшее!       Хуй в руль тебе, скотина, и провернуть три раза!       Артём делает пометки в карточке, пальцы у него дрожат. Хоть кто-то в этих белых стенах за меня переживает, надеюсь на это. Славка, безразлично кивая на изощрения Владиленыча, строчит в телефоне, а после выдыхает и опускает руку со смартом вниз. Он отвечает врачу, предлагает обсудить условия дальнейшего сотрудничества, а я всё перечитываю сообщение с его телефона повернутое ко мне: «Только дёрнись без моего приказа — убью, дрянь!» Ага, сел и жду. Никому не доверять — это девиз по жизни, против него не попрёшь.       Они уходят, а я лежу. Напольная плитка под правой рукой вибрирует и трескается. Улыбаюсь. Уже не с пустыми руками.       Артём помогает сесть. Осматривает ушибленную бровь, хмурится, мол, заживёт как на собаке, то и дело прислушивается. Неужели совсем не допускает, что я без особых усилий могу свернуть ему шею? Худую, тонкую, цыплячью шею, хрусь — и всё. Потому что ему тут не место…       — А где мне место?.. — Твою ж, опять вслух подумал. — Возьмёшь под крыло и будешь заботиться?..       — У меня даже генно-модифицированные рыбки дохнут через пару дней, не то, что люди. — Ухмыляется в ответ, сидит рядом также на кортах, ждёт чего-то. — Но у меня есть знакомый, который ущербных вроде тебя обожает. Заботится прям, как надо. Ты собак любишь?..       — Не знаю. Я их не видел вживую.       — А?..       — Лаборатория — это мой дом. Здесь с рождения. А Анатолий Владиленович — мой отец. — Мой пиздец заметно подрастает и мужает, залезает на ручки и придавливает грудь, заглушив сердце. — И я его ненавижу. — А не, вроде подсдувается. — Даниил, прости. — Теперь становится совсем неловко. Шум в коридоре, поджимающее время, тикающее заведённой бомбой, весь этот нервяк и… глаза эти слезливые потухшие напротив останавливают, дают перевести дух. Блядь, не получается оставаться безучастным! — Я не должен был тебя просить, ну…       — Потрахаться?.. — Муки совести потом, я бы перемотал сразу к сути.       — Да, — отвечая, он краснеет, я, к своему стыду, тоже. — Попросил от безысходности. Понял потом, что тебе есть, кого… — было открываю рот, — любить!       — Есть, — соглашаюсь и давлю на жалость: — И сейчас ему нужна помощь. А для этого нужен он. — Я указываю на Макса. — И, как я говорил, твоя помощь выйти отсюда.       — Я не могу помочь.       — Боишься отца?       — Нет. Все возможные здесь наказания я прошёл. Да и бояться мне сложно.       — В смысле?       Артём прикусывает губу, решаясь, стоит ли настолько откровенничать о личном с малознакомым придурком. Пока он думает, беру его руку и прокусываю ему запястье. Вскрикивает с обидой и сразу закрывает себе рот. Твою ж… я так и знал!       Кровь каждого неча имеет свой уникальный вкус. У оборотней она терпкая и обжигающая, у леших — густая и отдаёт горечью полыни, а вот у инкубов приторно сладкая, оставляющая неприятное послевкусие после пробы. И сейчас эта едва уловимая сладость оказалась смешана с человеческой кровью, и привкус не пропадает. Пацан опускает глаза.       — Ты инкуб, — подвожу итог. — Полукровка. Но так не бывает.       — Хочешь сказать, что искусственно это создать нельзя?       — Нет конечно. Данная особенность приобретается после вселения демонической сущности в новорожденного ребёнка или в более зрелом возрасте.       — Вынужден тебя разочаровать — я таким родился.       — Но… — всё что я знал, даёт трещину. Это невозможно. Он бы не выжил. Не настолько сложный сбитый механизм, так не бывает.       — Я ничего не чувствую. Все эмоции, переживания мне глушат лекарствами. Поэтому я и хотел…       — Ты ещё и девственник? Инкуб-девственник?! Ты мне всю статистику по виду портишь. Ты бы сдох от голода!       — Препараты лишают меня возможности испытывать влечение, а значит, и голод. Отец говорит, так я не опасен. Я думал, если ты настолько сильный, со мной… сблизишься, это удастся сломать.       — Боюсь тебя разочаровать, но если засунуть в кого-то член, то ничего не починится.       — Эмоции. Ты ими перенасыщен. Я это вижу.       — Это не выход. Здесь… я в науке не силён, но ты — аномалия, позаковыристее меня, ошибка, которой не должно быть.       — Но я же есть… — он даже не обижается.       И с этим не поспоришь. Хочу расспросить его о многом. О том, как жил всё это время, что делал с ним отец, видя маниакальное отношение того к пациентам. Что Артём думает делать дальше? Что теперь с этими знаниями делать мне? Но всё это второстепенное и неважное. Я должен выйти отсюда с Максом. И если придётся, готов использовать и это создание.       — Я правильно понимаю, ваша охранная система автономна? — он кивает. — То есть, чтобы она отключилась, нужно либо подтверждение главного…       — Исключено. Там двухуровневая система, один ключ у отца, второй у начальника охраны, но его сегодня нет.       — А этот приезжий?.. — Артём щурится, подметив мой интерес. Не хотел поднимать речь о Славке, но как-то же он сюда проник.       — У него свой ключ. Ему, чтобы выйти, не надо отключать артефакты, они на него настроены. А ты… хорошо, если прогуляешься хотя бы по коридору.       — Пока они не знают, кто я… — я гляжу на собеседника, он помотает головой, подтверждая, что это ещё по-прежнему так, — на меня они не подействуют. Тебя же не останавливают?       — Всё равно, дальше первого этажа ты не пройдёшь. Территория вокруг хоть и небольшая, но метров пятьдесят придётся пройти буквально по минному полю. До ворот добежать не успеешь. И друг твой, его вид изучен, он не выйдет: может умереть, сработают сильные парализующие блоки…       — Ему всё равно, он без сознания, боль стала частью его жизни. До калитки говоришь… Сможешь организовать поджог? За твою безопасность я ручаюсь.       — Даже если бы смог, что это даст?       — Вся система — это единый организм, если она почувствует угрозу для пациентов, то вынуждена будет отключиться автоматически. При пожаре все двери откроются разом. Чтобы понять ошибку, твоему отцу придётся добежать до пульта управления и включить её вручную. Минут пять у нас будет.       — Но…       — Надо пробовать, даже если не выгорит. Я понесу Макса, а ты догонишь нас на улице.       Артём смотрит долго, жуёт губы и хмурится, но в итоге соглашается, решительно и твёрдо, только взгляду его не верю. Откуда теперь ждать подвох — тоже не знаю.       Он выскакивает из палаты, а я так и не понимаю, зачем ему помогать мне. Из солидарности видов?.. Или потому что так же, как и я к нему, не понимает своего отношения?.. Но это шанс, и я вгрызся в него зубами.       Счёт идёт на минуты. И очень скоро превратится в секунды. Неожиданно, заставив напрячься, слышится оглушающий взрыв и дрожат стены. Писк сигнализации бьёт по перепонкам, и есть в его крике что-то обездвиживающее, но я цепляюсь за свою силу и тащу её наружу, с трудом оставаясь в сознании.       Выдернув из рук Макса трубки и скинув с лица кислородную маску, заматываю его в одеяло и поднимаю на руки, почти не почувствовав веса. Прижимаю к себе и бегу на выход, как только клацает замок, и все двери распахивается. Бегу, куда ведут: по коридору вправо, не глядя в палаты. Страх увидеть там то, что может меня остановить, побуждает смотреть только вперёд.       Запах гари и едкий дым делают своё дело: санитар, выскочивший из палаты навстречу, не ожидая меня увидеть, упускает момент для атаки, и манёвр совершаю я, впечатав его плечом в дверь и хорошенько приложив головой о металл. Грузное тело обмякает и сползает на пол. Перепрыгнув его, я мчу дальше.       В конце коридора ждёт бледный Артём. Он машет головой и устремляется вперёд, уводя за собой вглубь. Коридор всё петляет и никак не заканчивается. Как же я проклинаю это адское место! Позади слышны крики персонала, кто-то оперативно раздаёт указания, а мы всё бежим, пока я едва не влетаю в парня, резко остановившегося напротив распахнутой на улицу двери.       — Чего встал, дёрнули?.. — обгоняю его и выскакиваю первым. Рассветное солнце слепит. Макс на моих руках содрогается конвульсиями, будто его без устали бьют током. — Идём, говорю! — Вампира выворачивает сильнее, не удерживаю одной рукой, поэтому протянуть парню мне нечего. Артём, как назло, стоит неподвижно.       Прохладный ветер освежает разгорячённую кожу, ничего приятнее запаха свободы нет, но всё идёт не так, как надо, и это напряжение между нами электризует всё вокруг. — Артём?!       В конце коридора, выскочив из-за поворота, к нам бегут двое. Позади меня та самая калитка, а в ней Леон. Он не может войти, но рядом, и это напоминает, зачем я здесь.       — Не могу, — с трудом произносит он бесцветными губами. — Я снял защиту, насколько смог. Ты должен успеть уйти.       — Без тебя не пойду! — это говорю как будто не я, а некто ещё мне незнакомый, тот, кто прятался за внутренним демоном и боялся показать себя. Макс стонет, сжимаю его сильнее и пячусь, опровергая свои же слова.       — Я и есть тот артефакт, который всех тут держит. Уйду я — и все заключённые разбегутся, начнётся хаос. Даня, беги, пожалуйста!       И я побежал. Растаптывая сырую землю босыми ногами, побежал. Понимая то, чего понимать не хотел. Бежал, как сумасшедший за своей идеей, ради тех, кто ждёт моего решения и кто необходим мне. Бежал… и всё равно чувствовал себя конченной сволочью.       Почти добравшись до калитки, встречаюсь глазами с Леоном. Притормаживаю. Батя переводит взгляд в сторону, его глаза расширяются от ужаса, а руки тянутся ко мне, но не успевают схватить. Раздаётся хлопок выстрела.       Леон подхватывает Макса, выпавшего из моих рук. Всё смолкает.