Вспомнить Нельзя Забыть

Вик       Наверное, это даже не боль. Состояние, из которого не выйти, как будто застужен каждый нерв, лопается каждый капилляр, дробится каждая кость, суставы выламываются из мест, а связки и мышцы рвутся, как нитки. Но самое невыносимое — это дезориентация в пространстве и почти полное отсутствие зрения. Естественных запахов и звуков тоже нет.       Пока распутываю свитое в клубок сознание, актуальнее вопроса «где я?» — как ни ужасно это звучит — сверлящий мозг вопрос «кто я?». Из последних воспоминаний, скорее, ошмётков памяти — незнакомый лес и старик. Дед молчал, смотрел пристально, даже не в глаза — в душу. Призывал. Но боль заглушает зов. Сильнее ужаса ослепнуть и оглохнуть, сильнее боли — чувство непонимания «почему это происходит».       В какой-то момент выгрызаю управление над веками, но картинка появляется не сразу. Сначала это расплывающиеся пятна непонятного цвета, вспышки света или огня, следом ненадолго показывают место, где нахожусь. Веки гремят, будто сделаны из металла, такие же тяжёлые — не удержать. Напротив стоит полуразмытое ужасное создание с голодными пустыми глазами и провалом безгубого рта. Голый череп, кости скул, обтянутые кожей, острые уши. Оно открывает пасть, утыканную иглами зубов, беззвучно и страшно.       Напрягаю глотку, пытаясь издать хоть рёв, чтобы прогнать надзирателя прочь, дёргаюсь и наконец-то понимаю: я не могу двинуть ни руками, ни ногами. Меня зафиксировали, а может, это что-то посильнее оков, если учесть тварь рядом — я либо неимоверно опасен, либо жертва на заклание.       Встряхнув метель в стеклянном шаре, цепляясь памятью за прошлое, дабы не сойти с ума, вспоминаю ещё одно лицо, точно вырубленное из камня: о скулы можно порезаться, об оскал — убиться. Кир Вагнер. Он вызверивал меня столько лет: учил убивать, ломал волю, делал слабее моим же гневом и яростью, не щадя никого. Вагнер был уверен: это он абсолютный альфа-вожак Гару — и стирал с лица земли потенциальных претендентов. Хотя я же всегда считал достойным лидером батю… Леона. Пусть он больше походил на медведя, чем на волка, но был лучшим представителем нашего вида. Он меня и находил в лесу, отмывал, латал раны и душу и, чёрт его победи, читал надо мной заговоры, думая, что не слышу… Но здесь сейчас со мной такой же нечёткий образ именно Вагнера. Будто все мои кошмары согласовали посещение за один раз.       Сжимаю руки в кулаки до хруста костей. Перекидываюсь, наверное, в сотый раз. Но оковы держат прочно, а по телу струится кровь из порванных костями вен. Плоть зарастает поверх зажимов, а значит, в следующий раз раны будут страшнее. Тварь напротив трансформируется, или мне это кажется. На меня теперь смотрит хрупкий болезненный пацан, но страшнее его глаз только проклятие матери… Шейн. Закрываю глаза, но образ не исчезает.       — Всем нужна твоя кровь, Вик, — он наклоняется к моему лицу, голос пробирается в голову, а губы дьявола не шевелятся. — А не наша… Отравленная… Грязная. В конечном итоге подохнут все нечи. — Мне на лицо капает его кровь, но куда неприятнее слышимая издевка.       — Не слушай эту тварь! — крик доносится совсем близко, такой настойчивый он заставляет снова поднять веки. Медленно поворачиваю голову. Два парня. Их лица знакомы, но и они нечётко проецируются моим больным воображением. Паха и Лекс, точно. Возмужавшие настолько, что мне не страшно за Салан. Стоят плечом к плечу, перекрыв и Вагнера, и Шейна, будто живые и настоящие, а не наркотические глюки. И нет такой силы, которая бы их развела по разным полюсам. Не были бы братьями, стали бы, как мы…       Сердце замирает и так отчаянно болезненно сжимается.       Мы!       — Вспомнил обо мне, чудовище? — голос такой родной, с хрипотцой от злости, усталости и едкой усмешкой, но говорящего не вижу, как ни стараюсь рассмотреть. — Долго собрался прохлаждаться?! — Я знаю его. Его я точно знаю… — Приходи в себя! — не просит, требует. — Трудно мне без тебя. Помогай. И… — что-то меняется, вся напускная защитная шелуха осыпается, и теперь его голос настоящий, и в нём слишком много тревоги. Непроизвольно дёргаю руками, лязг металла перекрывает его голос, но я слышу: — И… пиздец, как тут холодно.       Слышу, как Дан улыбается. Так на фоне конца света может улыбаться только он. И так бесконечно верить в меня! Эта наркота и оковы для чего?! Все лица размазываются, образы исчезают, и на меня жутко таращится месиво мыслей, слов, плоти, событий. Мой надсмотрщик перестаёт скалиться и растворяется тоже. В медицинском штативе новая капельница, а это значит, сознание скоро опять замутится настолько, что забуду всех, кого с таким трудом вспомнил. Снова будут брать кровь, и мерзко захихикает серая хмарь. Но последним рывком выдёргиваю из вены иглу, и сразу становится легче. Как по щелчку исчезает туман в голове, на его место приходит страх не успеть. Как удар под дых, шум родного голоса в голове:       — Вик! — призыв Дана слишком близко, словно я разгрëб завал между нами, но продолжая шарить глазами по тёмным стенам, не нахожу его, а кажется, только руку протяни. — Помоги! Ты же рядом! — в утверждении больше нет прежней силы — уверенность выпили почти полностью, оставив злость и отчаяние. Чтобы он попросил о помощи… не иначе как мир перевернулся.       Такое чувство, что глаза закипают, но на какой-то момент возвращается острота зрения. Рассматриваю место, где нахожусь, насколько позволяет скудный искусственный свет. Длинные светодиодные лампы трещат и мигают, похоже, этим помещением никто не дорожит, и пожар из-за проблем с проводкой — дело времени. Судя по очертаниям оборудования, частично закрытого синей строительной завесой, тут когда-то была лаборатория. Монотонный гул приточной вентиляции подтвердил мои подозрения: держат либо в подвале, либо в бункере. Кафель на стенах, местами побитый, потемнел, а через стыки просочилась коричневая жижа. Пучки обрезанных наспех проводов и кабелей напоминают подсохшие кишки, свисающие сверху. Там, где кафель отвалился, набухшую от сырости штукатурку распëрло, и стена словно тяжело дышит. Или это опять поплыло перед глазами? Ощущение нечистоты́ такое, что кажется, из проломов вот-вот полезут жуки и черви. В общем, отсюда надо бежать сломя голову!       Гнев перебарывает отупение. Боль в запястье тупая и нетерпимая, будто мне его сломали. А сломал я сам, рванув кисть из крепления, приваренного к кровати. Лапа оборотня длиннее и мощнее, чем у человека. Отлетает капельница, хлопаясь о стену.       Дан зовëт. А я сильнее любой боли, любых препаратов. Пока срастается правая рука, выламываю левую и поочерёдно — ступни. Оборотни — жуткие создания для общего восприятия, но среди людей есть чудовища пострашнее. Обращаюсь к Теневой как к сильно задолжавшему мне соратнику. Требую отдать моë! Она с лязганьем открывает ненасытную пасть, почти сплëвывая мне на руки ледяного, взмокшего Волкова. Сука… как настоящий. Выпучил на меня свои глазищи невероятные да так и замер. Боясь, что и он окажется миражом, тяну его ближе к себе.       — Привет, — запинается на полуслове и, приходя в себя, начинает закрываться, прячет за наглостью слабость. — Честно, это не я! Я тут ни при чëм! — Ледяные ладони врезаются мне в спину, он не чувствует, что я ранен, не видит крови, просто понимает, что живой, и старается удержать. Боится, как и я, что мираж исчезнет. Наклоняюсь к нему и обтираюсь щетиной об исхудавшие бледные скулы, касаюсь губами, дышу на его кожу, просто дышу. Им. С ним. У Дана зажигается фитиль, и в какую сторону рванёт бомба, никогда не известно, но вот-вот его разнесёт на атомы. Тушить Волкова совсем не хочется, наоборот, довести до предела и заставить выплеснуть из себя всё то, чем он переполнен, но он не позволит. По крайней мере, не сейчас. Поэтому отстраняюсь и смотрю в глаза.       — Дантрес, какого хуя ты забыл на Теневой стороне? — Оглаживаю пальцем шею и свою метку. Он настоящий, и от этого легче. Под пальцами бешено бьётся пульс.       — Тебя ждал — не дождался, сам пошёл искать. Через Сумеречную ближе… И вообще… — Убирает мою руку от себя и пальцами аккуратно касается почти зажившего перелома, неожиданно резко влипает в мои сухие растрескавшиеся губы и так же стремительно отстраняется. — Пошли домой? Там пиздец.       — Удивил. Там, где ты, там нормальная среда гнездования пиздеца. — Сползаю с кушетки, невольно опираясь на его плечо. Дан делает вид, точнее, очень старается его делать, будто не рассматривает меня. Но беспокойство он никогда не умел скрывать, и мне всегда было за это стыдно. — Мне бы нашего волчьего врача — оценить состояние, — помогаю ему выйти на нужную тему, он благодарно кивает.       Смотрит долго в глаза, нет — в душу. Он спокоен, теперь — да, и это придаёт мне сил. Потому что если живы оба, то есть шанс всë исправить. Знать бы ещё, что Дан там нахуевертил, пока меня тут травили. Кстати, надо захватить капельницу, так будет легче понять, от чего отмывать мою кровь.       — Что происходит, Волков? К чему морально готовиться?       — Эм… в двух словах не расскажешь. Но это реально не я… — ухмылку подавить он не смог, я напрягся. — По крайней мере, не всё. Дан       Как только его увидел, то понял: пиздец не весь достался мне. Состояние Вика было критическим. Какими силами он перебирал ногами — сказать не берусь, наверняка двигался на чистом упрямстве, как всегда, не умея сдаваться.       Как ни старался, а взгляд без конца скользил по нему, отмечая сломанные по нескольку раз кости, сросшиеся неправильно, и их теперь придётся ломать заново, чтобы собрать мужика, как было. Осознание допущенного этого мною — невольно вызвало ненависть к самому себе. Поэтому, как только мы входим в Теневую, и свет гаснет, делая очертания другого пространства нечёткими и затемнёнными, я перестаю себя сдерживать и отпускаю демона. Глаза вспыхивают алым, когти удлиняются и становятся острее бритвы. Но как только они потянулись к моему горлу, Вик перехватывает запястье и, поднеся его к губам, целует в ладонь. Я никогда не понимал, как он умудряется находить такое неподходящее время и место для нежности, и в принципе не знал, откуда она в нём берётся после всего им пережитого, но каждый раз это были килограммовые мурашки по телу, желание свиться в клубок и… сдохнуть от счастья.       Он знает все мои слабости и пользуется этим не предупреждая, не испытывая и грамма стыда. Вот и сейчас, поворачивается медленно, тянет меня к себе за затылок и жмётся к губам, а я не могу перестать думать, как больно ему должно быть из-за сломанных костей! И хромает Вик страшно, потому что одна ступня вывернута! И вообще!       Теневая лижет нам ноги могильным холодом, но теперь это не страшно. Да хоть весь мир перевернись — мне будет плевать, ведь Он — держит. Держит, наплевав на дискомфорт в теле, прижимает к себе крепче и не замечает, что мне сложно дышать от такой жёсткой хватки. Целует Бойко так же собственнически, властно, нетерпеливо, глубоко запуская язык мне в рот, сметая любое сопротивление силой, оттянув волосы назад, вынуждает запрокинуть голову до хруста в шее.       Если бы Вика не знал, то подумал бы, что ему плевать на царящий за дверью Теневой пиздец. Но это не так, и время нас торопит. Волчье чутьё подсказывает ему — другого момента может не быть?..       Сотни вопросов, и я узнаю о них только сейчас. Что будет с Дэем? Выживет ли Макс? Смогу ли я перерезать глотку демону, когда он попросит меня об этом как друга, узнав о невозможности помочь вампиру? Как наркота в крови Вика скажется на его силе и здоровье? Что будет с оборотнями? Что будет со мной, когда выйду из Теневой? Сможет ли вожак удержать рассвирепевших волков от праведной мести? Станет ли сражаться со своими, если придётся выбирать между мной и стаей?.. Дам ли я ему делать этот выбор? Выбор, с которым он потом не сможет спокойно жить. Я всё накидываю новые вопросы, а он всё целует и целует, не замечая каплю слюны, скатившуюся по подбородку и горящие от близости губы. Целует и не собирается останавливаться, а я не могу ему ответить так, чтобы он почувствовал меня и понял: всё будет хорошо… потому что хорошо не будет!       — Вик? — зову оборотня, увернувшись от ласки и легко толкнув того в грудь, чтобы остыл. Он отстраняется, но делает это для оценки ситуации и готовится напасть снова. Вот дерьмо. Вожак тоже подвержен этому порыву — уничтожить то, что мешает силе, хранящейся сейчас во мне, только для Виктора всё, как всегда, искажено, и просто убить он не сможет. Я давно снёс ему драйвера на вид и установил новые, а коды доступа забыл сохранить…       Как же сильно я хочу его обнять…       — Вик, ты же знаешь, что всё, что я делаю — делаю для тебя?       — В этом и проблема, — пытается подойти незаметно, и не знай я о подвохе, то купился бы. Бойко даже поломанный — тот ещё хищный зверь, и в охоте ему нет равных, а главное… на Теневой он сильней, — надо делать для «НАС», а не для меня. Я это уже говорил.       — А я говорил мыться сразу после секса, но ты меня тоже не слушаешь. — Шаг в сторону, его два навстречу. В глазах есть понимание, что всё идёт не по плану, знал бы ещё кто из нас этот самый план. Вик не понимает, что с ним происходит, не знает, как поступить, но желание выполнить свою обязанность такое сильное, путающее его с нашими чувствами, приближающее и становящееся угрозой, хотя он даже мысли об этом не допускает.       — Ты заговариваешь мне зубы? — спрашивает в лоб. Пара секунд… и такое навязчивое ощущение, что он прыгнет. Бойко хватит одного рывка, чтобы достать.       — Угу, — киваю и, как могу, улыбаюсь ему в ответ, а у самого душа в клочья и, ебись всë конëм, я задолбался её склеивать!       — Зачем, Дан?..       Вик останавливается, сознание у него всегда было сильнее рефлексов и инстинктов, этим и пользуюсь, и да, я свинья, но сейчас особого выбора нет. В голове пошёл отсчёт: три… два… Шаг к нему, держа за предплечья и не давая поднять руки, по-пионерски целую в губы, чем окончательно ввергаю в непонимание.       — Потому что люблю. — А дальше рывок, точный удар под дых, Теневая рвётся и выкидывает Бойко прямо в Салан, а меня — в мою квартиру. Так же быстро она закрывается, отравленная мной и израненная вместе с Виком. Я больше не вижу его и теперь, с матом выругавшись, наконец даю выход гневу и разбиваю об пол кулаки.       Лежу на полу и смотрю в потолок. Оборотней тут нет, они ушли, как только Вик пришёл в себя. Возможно, батя, усмирив бешенство, увёл волков. Макса они забрали с собой, а демон безусловно пошёл следом. В Салан Дэя не пропустят, а значит, он где-то в его окрестностях сидит, подыхает от тоски и ожидания.       Я снова один, и как же это достало! Хотя нет, со мной моя шизофрения!       — И зачем ты об этом попросил? — голос в моей голове насмешливый и слишком юный. — Всё могло бы уже решиться.       — Убей Вик меня своими руками, и вашему виду пришёл бы пиздец. Он бы себе этого не простил и вернулся к исходной точке… — ухмылка выглядит зловеще, но мне плевать, так же как и на разговор с самим собой. — Или это и есть твой план? Перезапустить систему? Вернуть оборотней к первозданному виду?       — А ты не такой тупой как кажешься, — голос стал старше, резче.       — И зачем? — Сажусь и растираю лицо. Губы всё ещё горят, прохожусь по ним пальцами. — Нормально же жили. Или дело в Бойко?.. — ухмыляюсь тут не один я. — Кто-то не хочет, чтобы Вик вёл стаю в будущее? Так? Волки с ним стали совсем другими и продолжают стремительно развиваться. Куда удобнее управлять полуразумными, да?..       — Ты тоже мыслишь как человек.       — Я и есть человек.       — Нет. Ты — модифицированный сосуд для хранения ненужных вещей. Сила — это ошибка, которая была дана тебе случайно. Так же как и само твоё появление.       — Значит, я слишком долго жил с людьми. И вообще, судя по тому, какая дичь творится вокруг меня, я не иначе как послан вам из…       — Ада.       — Да пошёл ты! — рявкаю в стену, встать нет сил. Бойко ещё долго не сможет открыть Теневую и начать меня искать. Я знаю, как он ослаб на том столе, а Тень забрала остатки его сил. Вику понадобится время для восстановления, послать кого-то вместо себя тоже не сможет, тут даже его авторитета не хватит: стая больше не оставит вожака, пока он не придёт в себя, поэтому у меня есть немного времени передохнуть.       — Всё было нормально… — протест во мне не затихает ни на минуту.       — Не обманывай себя. — Старик упрямо спорит. Чужое присутствие порождает мигрень, уж лучше бы во мне говорил демон. — Нечи перешли черту давно. Требуя равенства с людьми, они хотят быть ими, хотят тех же свобод, но забывают, кем были рождены! Межвидовые союзы, рождение полукровок — вот и наследие попрано, забывается история! Из великих родов они превращаются во второсортный материал, который используют те, кто плевать хотел на правила и законы.       — Не все люди — звери, — заявляю вслух.       — Но все звери — нéлюди, и не надо менять древний уклад.       — Это не ошибка Вика. Он делает для стаи даже больше, чем требуется. И уж кто-кто, но он ваши традиции чтит, а я вот их на хую вертел!       — Это твоё право! — теперь это снова Старик, и боль усиливается, будто мозг распирает изнутри. — Но свой вид сберечь я смогу. Как только тебе надоест бегать — объявят охоту. А после вожак сам вернётся к корням. Всё начнётся с начала и таковым и останется. Оборотни станут сильнее, но на своём месте, будучи хищниками.       — Это не Дэй. — Поднимаюсь с пола и иду в ванную, становлюсь напротив раковины и долго смотрю в зеркало. Черты лица искажены, глаза не мои, темнее, и они улыбаются, когда я хочу кричать от гнева. — Это ты направил его. Заставил воспользоваться Виком, доведя демона до отчаяния. Не зря он убил твоё тело — не заслужил по земле ходить. Хотя… ах да, тебе и надо было покинуть тело. Дэй стал палачом по твоей прихоти.       Сделал бы я тоже самое для Вика… А Славка ради Киры? А Пашка ради Лекса?.. Чёрт. Это даже не вопрос. Каждый, кому есть кого терять, пошёл бы на отчаянный шаг. Самое мерзкое, что у Дэя даже выбора не было. От этого и горько. Горечь мыслей подступает к горлу, я кривлюсь.       — Ты не понял, Дантрес, — изображение плывёт, снова вижу того дедана из домика в лесу, — я не зло. И не добро. Я — сила, память, наследие оборотней и действую в их интересах. В моих действиях нет злого умысла. Только необходимость и безусловность.       С ним спорить сложно, но всё происходящее не вяжется с моим мировоззрением. Никто не имеет права решать за оборотней, кем им быть и кого любить. Никто не имеет права доводить Вика до убийства, а потом и до самопожертвования, взваливая на него ответственность за уничтожение всего человеческого в своём виде. Но есть ещё пара вопросов.       — Почему ты во мне?.. Управлять мной ты не можешь. Какой смысл?       — Чем дольше я здесь, тем быстрее разрушу тебя. Не всю силу способно хранить твоё тело. Нужно только немного подождать. Если раньше этого не сделают сами оборотни, тебя убью я. Точнее, излечу. Демоны — это проклятия людей, и смерть — будет спасением.       — Повторяю вопрос: почему ты не в Вике, Старик? Он же выдержал. — Вик справился раньше, меня же удерживали в испытании силой, дабы не путался под ногами. Но Вик же справился!       — Убить его в том измерении было рискованно, — Старик с неохотой признаёт моё везение. — Не думал, что любящий человек способен на такое.       — Любящий человек способен и не на такое, особенно я. — Шум в голове стихает, словно его смывает включенная прохладная вода, под которой мою руки. Кто забыл, напоминаю, что я упëртый. — Так почему сила оказалась во мне?       — Он прошёл испытание, верно, но не смог отречься от своей мирской жизни. Вожак должен жить только интересами стаи и быть для неё всем, но пока есть ты, он на это не способен. Хотя я и не понимаю почему.       — Ему нравятся светленькие.       — Вряд ли это аргумент, — голос становится тише, я выключаю воду. Она продолжает стекать по моему лицу и шее, впитывается в ворот водолазки, но это не мешает.       — То есть дело только во мне?..       — И да и нет. Ты — одна из палок в колесе мироздания оборотней, которая мешает ему вращаться правильно.       — Должен быть выход. Его не может не быть, — говорю скорее себе, а не продолжаю пререкаться.       — Он есть, но я его не допущу, Дан.       — Почему? — усталость давит на плечи, и я сползаю обратно на кафель, прижимаясь спиной к прохладной тумбочке под раковиной.       — Потому что если Вик всё же возьмёт силу себе и продолжит идти тем же путём, то рано или поздно оборотни исчезнут. Стае нужен жёсткий ошейник. Вик же дал им свободу, ослабив поводок. Он не сможет справиться с наследием и будет хранителем информации, наших устоев и прошлого, но пойдёт он в будущее людей, а не оборотней. Ты столкнёшь его с правильного пути, наигравшись в чувства и приручив волка, а после бросишь его одного. Он этого не переживёт. И уничтожит себя и всё, что хранится в нём.       — Значит, он уже не достоин?       — О, более чем кто-либо и когда-либо! Именно поэтому я и вмешался. Это первый случай в нашей многовековой истории.       — Дай ему самому решать. Решать всей стае.       — Не могу. Он сам этого не хочет. Отвергает саму суть оборотней…       — Выкладывай, что задумал, раз уж ты во мне. Так глубоко ещё никто там не был.       — Виктор сам не пускает меня. Пройдя испытания, он понял: как только я с ним сольюсь, то его прошлое перестанет быть личным, его прошлым станет всё прошлое его вида. Как личность он перестанет существовать.       — Он меня забудет?       — Он станет хранилищем многовековой информации, но забудет всё о своей настоящей жизни, обо всём, что важно здесь и сейчас. Чувства перестанут быть смыслом жизни. Смыслом будет долг и созидание. С этим никогда не было проблем, пока…       — Ну извините, я не спецом. И мне не нравится перспектива, что ты хочешь натянуть его на себя как гандон и пользоваться им по своему усмотрению.       — Твоë мнение совсем неважнó.       — Да кто бы спорил. Но знаешь что? — теперь улыбаюсь я, пакостно и премерзко, но от всей души. — Моё мнение уже и не нужно. — Задираю голову и ору в потолок, хотя можно было этого и не делать, но так захотелось немного показухи и пафоса. — Вик? Ты всё слышал?.. — ответа не следует, но по телу прошёлся холодок. — Ну и отлично. Забирай меня тогда отсюда!       Откидываюсь назад, закрываю глаза, и спустя мгновение и острый укол холода оказываюсь на той стороне Теневой в надёжных руках.