Aeternus Imperium

Расследование, инициированное государем, было для Сергея Мирнова не просто служебной обязанностью, а билетом на тонущем корабле. Он бросил на него лучших оперативников ИСБ, тех, кто не блистал в светских салонах и не имел связей в министерских коридорах, но умел беззвучно открывать любые двери и заставлять говорить самых крепких. Работа кипела день и ночь, и скоро серая папка с грифом «Совершенно Секретно» на его столе начала пухнуть от показаний, финансовых выписок и фотографий. Схема оказалась до примитивного простой и наглой. Богаевский, пользуясь своим положением и старыми связями, создал целую сеть подрядных организаций-однодневок. Они выигрывали тендеры на поставки оборудования для космической программы по завышенным ценам, а разницу — баснословные суммы — делили между собой и покровителем из министерства. Деньги оседали на счетах в банках регионов с широкой автономией, или превращались в роскошные особняки, антиквариат и содержимое банковских ячеек. Особо циничное впечатление произвела опись имущества одной из таких «контор»: помимо документов, там нашли ящик дорогого коньяка и пару шуб — видимо, для сиюминутных премий. Мирнов, изучая донесения, чувствовал не праведный гнев, а холодную, тошнотворную ярость. Не из-за воровства — с ним он смирился как с неизбежной составляющей системы. Его бесила глупость. Воровать у государства — дело житейское. Но воровать так, чтобы поставить под удар проект планетарного масштаба, проект, на котором было приковано личное внимание императора… Это было уже не воровство, а самоубийство, которое грозило утянуть за собой всех, кто находился рядом. Папка с собранными доказательствами лежала перед ним, как взведенная бомба. Прямой путь — доложить государю — был очевиден. Но Мирнов, старый волк аппаратных игр, инстинктивно искал обходной маневр. Принести Богаевского с повинной — это одно. Но если бы он, Мирнов, выступил в роли палача, это бы окончательно раскололо старый кабинет и навечно заклеймило его как предателя в глазах остальных. Нужен был иной ход. Он принял решение, рискованное до безрассудства. Не идти к царю. Сначала — к Богаевскому. Кабинет министра гражданской промышленности был полной противоположностью аскетичному убежищу Мирнова. Здесь царила тяжелая, брюзжащая роскошь: дубовые панели, массивный письменный стол, заваленный бумагами, портреты царствующих особ в золоченых рамах, толстый персидский ковер, поглощающий шаги. В воздухе витал запах дорогой сигары и старого коньяка. Богаевский сидел в кресле, пытаясь сохранить вид олимпийского спокойствия, но мелкая дрожь в его пухлых пальцах, перебирающих малахитовый пресс-папье, выдавала его с головой. — Сергей Леонидович, — его голос прозвучал неестественно громко, — какой неожиданный визит. Коньяку? Приятель привез из Швейцарии… — Некогда, Анатолий Петрович, — холодно отрезал Мирнов, останавливаясь перед столом. Он не садился. Это был жест следователя, а не коллеги. — Я здесь по официальному делу. Он швырнул на полированную столешницу тонкую папку — не полную, а лишь с выжимкой самых неоспоримых улик. — Просмотрите. Богаевский нехотя надел пенсне, его глаза побежали по строчкам. Сначала с недоумением, затем с растущим ужасом. Лицо его из розового стало землисто-серым, на лбу выступили капли пота. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь хриплые звуки. — Это… это провокация! Клевета! — выдохнул он наконец, отшвырнув папку, как раскаленный уголь. — Мирнов, кто тебе платит? Ямов? Ленский? Хотят моей должности? Мирнов смотрел на него с ледяным презрением. — Никто не платит, Анатолий Петрович. Это приказ государя императора. Расследование было инициировано лично им после того провала с ракетой. Вы сами подписали себе приговор своей жадностью и глупостью. Имя императора подействовало на Богаевского как удар хлыста. Вся маска самоуверенности рухнула, обнажив трусливую, затравленную сущность. Он тяжело поднялся, его тучное тело вдруг стало дряблым и беспомощным. — Сергей… Сергей Леонидович… — он заковылял вокруг стола, его руки дрожали. — Послушай… Мы же коллеги… Старые друзья… Мы служили еще при прошлом государе… Были трудности… Понимаешь? Семья, дети, внуки… Нужно было обеспечивать… Ошибся, грешен! Он был жалок. Мирнов с отвращением наблюдал, как этот могучий когда-то царедворец, чьи решения двигали промышленность империи, теперь униженно хныкал, пытаясь ухватиться за соломинку. — Обеспечивать? — Мирнов произнес слово с таким леденящим сарказмом, что Богаевский отшатнулся. — Ты обеспечил себе расстрельную статью, Анатолий. И подвел под монастырь всех нас. Государь ждал повода для чистки, и ты ему его преподнес. — Нет! — взвыл Богаевский, падая на колени и хватая Мирнова за рукав. Его пальцы жирно впились в дорогую ткань. — Ты можешь все замять! Ты же министр ИСБ! Скажи, что доказательств нет… Уничтожь дело! Я все верну… Все! И еще столько же в фонд экспедиции! Клянусь! Мирнов резким движением освободил рукав. Он смотрел на это ничтожество, на это позорище, и в его душе, за долгие годы покрытой броней цинизма и прагматизма, шевельнулось что-то древнее, почти забытое — остаток чести. Не из-за сочувствия к Богаевскому, а из-за омерзения к самому себе, к этой грязной игре, в которую он был вынужден играть. — Встань, — тихо, но властно приказал Мирнов. — Встань, Анатолий Петрович. Ты позоришь не только себя, но и мундир, который носишь. Богаевский, рыдая, поднялся, опираясь на стол. Он был раздавлен. — Слушай меня внимательно, — продолжал Мирнов, его слова падали, как капли ледяной воды. — Это твой единственный шанс. Пусть ничтожный, но шанс. Полное дело уже лежит у меня в сейфе. В ближайшее время я должен доложить о результатах государю. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание поверженного врага. — Но есть иной путь. Ты идешь к государю сам. Сегодня. Сейчас. Ты падаешь на колени и каешься во всем. Не оправдываешься, не перекладываешь вину, а каешься. Говоришь, что ослеплен жаждой наживы, что подвел его доверие, что готов понести любое наказание, но умоляешь о помиловании, ссылаясь на многолетнюю службу ему и его отцу. Богаевский уставился на него с немым вопросом в заплаканных глазах. В них мелькнула искра надежды. — Он… он не простит, — прошептал он. — Возможно, — холодно согласился Мирнов. — Но это твой единственный путь сохранить хотя бы подобие достоинства. И это даст ему то, чего он хочет — публичное покаяние и демонстрацию его беспощадной справедливости. Если же я представлю дело, это будет выглядеть как поимка преступника. Он этого не хочет. Он хочет добровольного признания. Раскаяния. Это сильнее бьет по остальным и укрепляет его личную власть. Ты становишься разменной монетой в его большой игре. Но у тебя есть шанс выбрать, какую сторону этой монеты показать истории. Мирнов не сказал главного: для него это был тоже шанс. Шанс показать государю, что он не просто бездушный исполнитель, а мудрый царедворец, думающий о престиже короны, а не только о букве закона. Богаевский медленно кивнул, его разум, затуманенный страхом, цеплялся за эту соломинку. Самостоятельное покаяние казалось ему менее страшным, чем разоблачение. — Хорошо… — простонал он. — Я… я пойду. — Иди, — Мирнов развернулся и направился к выходу, не оглядываясь. — И помни: твоя судьба, и отчасти моя, решается сегодня.

Аудиенция у императора была краткой и страшной. Богаевский, бледный как полотно, в мундире, на котором словно висело его отяжелевшее тело, действительно упал на колени в середине своего сбивчивого, прерывающегося рыданиями доклада. Он каялся, он валил все на мгновенное ослепление, на слабость, на давление семьи, он умолял о прощении, ссылаясь на свои седины и тридцать лет службы. Александр IV слушал его, стоя у камина с портретом Петра Великого. Он не перебивал. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, каменным. Когда Богаевский замолк, всхлипывая, в кабинете повисла тишина, более громкая, чем любой крик. — Вы не просто украли, Анатолий Петрович, — наконец прозвучал голос государя. Он был тихим, ровным и оттого еще более ужасающим. — Вы украли у будущего. У будущего Империи и всего человечества. Вы поставили под удар открытие, которое перевернет наш мир. На фоне этого ваши «тридцать лет службы» — ничто. Они лишь усугубляют вашу вину, ибо вы не оправдали высочайшего доверия, оказанного вам моим покойным отцом и мной. Он медленно подошел к столу и нажал кнопку звонка. В кабинет вошли два офицера Императорской Охраны. — Ваша участь будет служить примером для всех, кто забыл, что служит России — сказал государь, отворачиваясь к окну. — Особое Совещание при министерстве юстиции рассмотрит ваше дело. На основании статьи о хищении государственных средств в особо крупных размерах и вредительстве в военное время. Богаевский издал стон, поняв, что это смертный приговор. Его без сил поволокли из кабинета. Приговор был вынесен чрезвычайно быстро — уже через два дня. Расстрел. Конфискация всего имущества. Новость облетела весь высший свет Петрограда, вызвав шок и леденящий ужас. Старая система дала трещину, и из нее хлынула кровь. Сергей Мирнов, получив известие, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он действовал по плану, но план провалился. Жестокость и скорость расправы превзошли все его ожидания. Теперь его единственным спасением была абсолютная честность. Он попросил срочной аудиенции у государя. Его впустили в тот же кабинет, где всего несколько дней назад был вынесен приговор Богаевскому. Государь сидел за столом, подписывая бумаги. Он не поднял глаз, когда Мирнов, отбарабанив доклад, положил на стол полную, толстую папку с материалами расследования. — Ваше императорское величество, — начал Мирнов, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Дело Богаевского полностью раскрыто. Все доказательства, все соучастники установлены. Здесь полный отчет. Александр IV медленно отложил ручку и поднял на него взгляд. Его глаза были пустыми, как у хищной птицы. — Я знаю, — сказал он просто. — Также я считаю своим долгом доложить, — продолжал Мирнов, чувствуя, как холодеет его спина, — что именно я, после завершения основной части расследования, посетил Анатолия Богаевского и предложил ему явиться к вам с повинной. Я полагал, что добровольное признание и раскаяние… будут способствовать укреплению… авторитета государя. Он сказал это. Выложил свою козырную карту, надеясь увидеть в глазах государя понимание, одобрение его дальновидности. Но в глазах императора не было ничего, кроме ледяного презрения. — Я знаю и это, — повторил он. — Вы полагали, Сергей Леонидович? Вы, министр государственной защиты, решили не исполнять данный вам приказ немедленно, а вместо этого вступить в сговор с преступником и подсказать ему, как попытаться избежать полноты ответственности? Мирнов остолбенел. Он не ожидал такой трактовки. — Ваше величество, я… я не в сговоре… Я хотел… — Вы хотели сыграть в милостивого государя, — холодно оборвал его Александр IV. — Вы присвоили себе прерогативу, вам не принадлежащую. Вы решили, что можете диктовать, как и когда преступник должен предстать передо мной. Вы действовали не как служащий империи, а как участник корпорации, пытающийся замять скандал в своих рядах. Это непростительно. Мирнов стоял, не в силах вымолвить ни слова. Вся его выстроенная стратегия рухнула в одно мгновение. — Ваша отставка принята, — сказал государь, снова берясь за ручку. — С сегодняшнего дня. Сдать все дела своему заместителю. Вам полагается пенсия по выслуге лет. Можете быть свободны. Это был приговор. Без благодарности, без сожаления. Чистое, безличное увольнение. Мирнов автоматически щелкнул каблуками, повернулся и вышел. Его карьера, его жизнь, какой он ее знал, закончились. На следующий день вышел высочайший указ. В отставку был отправлен не только Мирнов. Посыпались головы всех «стариков». Ямов, Ленский, Малиновских, Кушев — весь кабинет, служивший еще отцу Александра IV, был распущен. Официальная причина — «в связи с завершением текущего этапа государственного строительства и необходимостью приведения структуры правительства в соответствие с новыми стратегическими задачами». На их места были назначены новые люди. Молодые, технически грамотные, без связей в старой аристократии, лично преданные только императору. Министерство Космической Экспансии и Науки возглавил Дмитрий Волков, 45 лет, бывший ректор Имперского Технического Университета, автор трудов по квантовой физике и управлению сложными проектами. Ему было поручено курировать не только экспедицию на Марс, но и все связанные с инопланетными технологиями исследования. Министерство Государственной Безопасности и Правопорядка (переименованное из ИСБ) возглавил Григорий Орлов, 38 лет, выходец из армейской контрразведки, известный своей железной волей, аскетизмом и абсолютной, почти фанатичной преданностью императору. Он был тем, кто провел зачистку в ведомстве Богаевского. Министерство Промышленности и Энергетики (объединенное из нескольких старых ведомств) возглавил Алексей Карамышев, 42 года, гениальный инженер-прагматик. Он поклялся в кратчайшие сроки наладить выпуск новых ракет и довести проект РДД-2Т до ума. Министерство Имперской Интеграции возглавила Ирина Сомова, 40 лет, бывший куратор министерства в Итальянском Королевстве, дипломат новой формации, жесткая и гибкая одновременно. Ей поручалось окончательно оформить вхождение последних «независимых» территорий в состав Империи. Министерство Финансов и Экономического Развития возглавил Павел Зимин, 45 лет, выпускник Петроградского Университета, сторонник жесткой денежной политики и цифровизации экономики. Новый кабинет был собран, как швейцарские часы — без лишних деталей, смазанный амбициями и страхом. Эпоха старых царедворцев, с их кулуарными играми и патриархальными связями, закончилась. Начиналась эра технократов и силовиков, безраздельно верных только одному человеку — Александру IV, который теперь один, без советов и оглядки на прошлое, вел человечество к звездам и к тайнам, скрытым в марсианских песках. А в тени этого великого пути оставались сломанные судьбы, в числе которых была и судьба Сергея Мирнова, слишком поздно понявшего, что в новой империи нет места старой чести.