Aeternus Imperium

Тишина, воцарившаяся в коридорах власти после «великой чистки», была обманчивой. Она не была тишиной покоя, а скорее зловещим затишьем, каким бывает лесная чаща перед выходом хищника на охоту. Старые, привычные механизмы управления, скрипевшие и поскрипывавшие, но в целом исправно служившие десятилетиями, были сломаны одним махом. Теперь на их место устанавливали новые, бесшумные, точные и бездушные, как лазерный скальпель. Император Александр IV не терял времени. Пока в высшем свете Петрограда шептались о судьбе Богаевского и с ужасом ждали новых арестов, в Зимнем дворце и соседних зданиях правительства кипела работа. Новый кабинет министров, названный в прессе «Кабинетом Прорыва», начинал свою деятельность не с раскачки, а с рывка. Министерство Государственной Безопасности и Правопорядка (МГБП) под руководством Григория Орлова стало главным инструментом этой перезагрузки. Орлов, человек с лицом из гранита и взглядом, просверливающим стены, не верил в полумеры. Его ведомство, поглотившее старые структуры госбезопасности и получившее беспрецедентные полномочия, действовало с пугающей эффективностью. Первым делом была инициирована операция «Щит Единорога» — масштабная проверка лояльности всех госслужащих выше определенного ранга, а также владельцев и главных редакторов ключевых медиа-холдингов. Формально — для «повышения эффективности и противодействия внешним угрозам в свете новых вызовов». Неформально — для выявления и нейтрализации любой потенциальной оппозиции. Орлов лично представил государю доклад, где черным по белому было указано: «Значительная часть информационного поля Империи контролируется частными лицами из числа старой аристократии, чьи экономические и политические интересы зачастую входят в противоречие с курсом Верховной Власти». Это был смертный приговор для старой, вольнолюбивой прессы. Началось с «административного давления». Крупнейшие оппозиционные газеты «Голос Земли» и «Петроградский Диалог», а также телеканал «Свободный Взгляд» один за другим получили предписания от надзорного органа (также переподчиненного Орлову) о «многочисленных нарушениях лицензионных соглашений и распространении недостоверной информации». Им грозили гигантскими штрафами и приостановкой вещания. Владельцы — графы Оболенский и Шереметев — пытались протестовать, апеллировать к закону. Но закон внезапно оказался трактовочным. Их приняли в МГБП. Им не угрожали, не кричали. С ними беседовал холодный, вежливый заместитель Орлова. Он не предлагал компромиссов. Он констатировал факты: «В условиях повышенных требований к информационной безопасности государства, ваши ресурсы признаны дестабилизирующим фактором. У вас есть выбор: добровольная перерегистрация с полной сменой редакционной политики и руководства, либо изъятие лицензии по статье о подрыве государственных устоев». Оболенский, человек гордый и принципиальный, попытался возражать, ссылаясь на свои заслуги перед империей и «традиционные вольности дворянства». На что получил ледяной ответ: «Ваши заслуги, граф, учтены. Именно они позволяют вам сейчас избежать уголовного преследования. Империя меняется. Те, кто не успевает за изменениями, рискуют быть отброшенными на обочину истории». Через неделю «Голос Земли» был продан за символическую сумму аффилированной с государством медиа-группе «Имперский Феникс». Новый главред, бывший офицер пресс-службы РКИФ, в первом же номере опубликовал панегирик «мудрой и твердой руке Государя, ведущей человечество к звездам». «Петроградский Диалог» закрылся, не выдержав финансового прессинга. Телеканал «Свободный Взгляд» был выкуплен через подставные фирмы и превратился в развлекательный канал «Золотой Век», показывающий исторические драмы о доблести русских царей и комедии положений. Параллельно работало Министерство Финансов и Экономического Развития под началом Павла Зимина. Если Орлов был карающим мечом, то Зимин — скальпелем, перерезающим финансовые артерии оппозиции. Его люди, вооруженные новейшими алгоритмами анализа данных (разработанными, кстати, в недрах РИКА), провели тотальный аудит крупнейших корпораций, чьи акции котировались на Петроградской бирже. Были «внезапно» обнаружены многомиллиардные неуплаты налогов, схемы увода прибылей в офшоры, нарушения антимонопольного законодательства. Владельцам, принадлежавшим к аристократическим кланам, были предложены «внесудебные соглашения». Суть их была проста: передача контрольного пакета акций государству в лице «Имперского Фонда Национального Достояния» (созданного указом императора за неделю до этого) в обмен на списание всех долгов и прекращение уголовных дел. Князь Вяземский, чей конгломерат «Руссопром» контролировал добычу титана и производство аэрокосмических сплавов, пытался сопротивляться. Он заявил, что его предки строили эти заводы на свои деньги и что это его законная собственность. На следующий день производственные мощности «Руссопрома» в Сибири были остановлены «в связи с внеплановой проверкой техники безопасности», выявившей «многочисленные критические нарушения». Убытки исчислялись сотнями миллионов имперских рублей в день. Через неделю Вяземский, бледный и постаревший, подписал все бумаги. То же самое происходило в судостроении, энергетике, телекоммуникациях. Государство, в лице Зимина, действовало с железной последовательностью. Тех, кто соглашался «сотрудничать», щадили, оставляя им посты номинальных руководителей или выплачивая некие компенсации, мизерные по сравнению с реальной стоимостью активов. Тех, кто упрямился, уничтожали финансово, а затем привлекали по всей строгости закона. Имущество конфисковывали. Особую роль играло Министерство Промышленности и Энергетики Алексея Карамышева. Пока Зимин отжимал активы, Карамышев должен был обеспечить их бесперебойную работу в новых условиях. Он, инженер до кончиков пальцев, презирал «бестолковых аристократов», которые, по его мнению, управляли заводами как своими поместьями — по наитию и исходя из личной выгоды. Карамышев внедрял систему «Вертикаль». Единые стандарты, централизованное планирование, цифровой контроль над каждым станком, каждой тонной руды, каждым киловаттом энергии. Его министерство стало мозговым центром обновленной промышленности Империи. Все ресурсы теперь были подчинены одной цели — реализации марсианской программы и освоению инопланетных технологий. Именно Карамышев, работая в тесной связке с Волковым, в авральном режиме за 40 дней, а не за 3 месяца, как предполагалось изначально, довел до ума ракету-носитель «РДД-2Т «Громоносец». На заседании нового совета он отчитался об этом сухо, без эмоций: «Задача выполнена. Ракета готова к первому пуску с полезной нагрузкой для экспедиции «Феникс»». Министерство Космической Экспансии и Науки Дмитрия Волкова работало в режиме строжайшей секретности. Весь наземный научный центр, где изучались переданные с Марса данные, был переведен на казарменное положение. Контакты с внешним миром — сведены к минимуму. Все ученые подписали пожизненные соглашения о неразглашении. Утечка информации о инопланетянах была приравнена к государственной измене. Волков, бывший ректор, создал из своей наземной команды идеально отлаженный механизм. Данные с Марса поступали, сортировались, анализировались и раскладывались по тематическим отделам: «Нулевой Элемент», «Материаловедение», «Биология и Медицина», «Информационные Архивы». Каждая крупица знания немедленно передавалась в соответствующие отраслевые институты и КБ, находящиеся под контролем Карамышева, для прикладного применения. Именно Волкову принадлежала идея создания «инопланетного курирующего комитета» — узкой группы избранных ученых и инженеров, которые координировали все исследования, не допуская дублирования и бессмысленной траты ресурсов. Фактически, он стал серым кардиналом всей научно-технической революции, тихо и незаметно направляя ее в нужное русло, определенное лично императором. Министерство Имперской Интеграции Ирины Сомовой занималось идеологическим прикрытием всех этих процессов. Если Орлов обеспечивал молчание силой, то Сомова — пропагандой. Ее ведомство развернуло грандиозную кампанию «Вместе к Звездам!». В новых, подконтрольных государству СМИ, в школах, в университетах, с экранов телевизоров звучал один и тот же нарратив. Старая аристократия и «олигархи» (слово, которое Сомова ввела в обиход для обозначения непокорных бизнесменов) рисовались как косная, жадная сила, тормозящая прогресс. Они — пережиток прошлого, «паразиты на теле Империи», которые думают только о своих кошельках, в то время как Государь-Реформатор ведет человечество в светлое будущее. Национализация подавалась не как экспроприация, а как «возвращение народу его достояния», «справедливое перераспределение ресурсов для великих целей». Жесткие меры Орлова — как «необходимая зачистка от коррупционеров и вредителей, плетущих заговоры против благополучия всех граждан Империи». Сомова мастерски играла на чувствах людей. Она предлагала им грандиозную мечту — звезды, новые технологии, величайшее открытие в истории, всеобщее процветание под скипетром мудрого царя. И на фоне этой сияющей мечты любая критика, любое инакомыслие выглядели мелко, ничтожно и, главное, предательски.

Но нельзя было безнаказанно ломать через колено судьбы и интересы столь могущественной прослойки, как старая аристократия. В салонах, за глухими стенами особняков, в охотничьих угодьях началось глухое, поначалу неорганизованное брожение. Люди, еще вчера бывшие у власти, лишенные всего — влияния, состояния, голоса в медиа — не могли смириться. Их унижали, их грабили, их вышвыривали из системы, которую они считали своей по праву рождения. Страх после расстрела Богаевского постепенно начал сменяться яростью. Яростью загнанного в угол зверя. Неформальным лидером недовольных стал Сергей Мирнов. Отставной министр, живущий на скромную (по его меркам) пенсию в своем родовом имении под Петроградом. Он был слишком опытным игроком, чтобы не видеть общей картины. Он понимал, что чистка была не случайностью, а тщательно спланированной операцией по концентрации всей власти в одних руках. И он видел, что новый курс ведет Империю к чему-то грандиозному и, возможно, ужасному. К нему потянулись нити. Бывший министр космической экспансии Владимир Ямов, сломленный и озлобленный, выброшенный на обочину своим же протеже Волковым. Бывший глава РИКА Ленский, чьи амбиции были растоптаны. Бывший министр здравоохранения Малиновских. И еще несколько десятков человек — отставных генералов, лишенных собственности промышленников, опальных публицистов. Они были осторожны. Встречи назначались в разных местах, общение — через доверенных курьеров, шифры. Они понимали, что за ними следят глаза и уши Орлова. Но они чувствовали свою правоту. Они были последними защитниками «старой», «настоящей» России, России аристократии и определенных, пусть и негласных, свобод. Их планы были туманны. Ни о каком свержении императора речи не шло — это было бы безумием. Они надеялись создать мощное внутреннее лобби, «партию аристократии», которая сможет оказать давление на государя, вернуть себе часть утраченного влияния, сместить с ключевых постов «выскочек-технократов» и, главное, узнать — что же на самом деле происходит на Марсе? Они чувствовали, что именно это открытие дало Александру IV карт-бланш на все действия. После нескольких недель конспиративных встреч было решено собраться для более предметного разговора. Местом выбрали загородную дачу бывшего министра финансов (до Зимина) Петра Игнатьева, расположенную в глухом уголке Карельского перешейка. Игнатьев, старый и больной человек, отошедший от дел еще при предыдущем государе, считался «чистым» — за ним не должно было быть слежки.

Дача Игнатьева тонула в сумерках и в запахе хвои. Старый, почерневший от времени сруб, казался надежным убежищем. В просторной гостиной с огромным камином, в котором потрескивали поленья, собрались те, кто совсем недавно определял судьбы миллионов. Сергей Мирнов, похудевший, с еще более аскетичными чертами лица, стоял у камина, молча созерцая огонь. Владимир Ямов нервно прохаживался по комнате. Ленский сидел в кресле, отрешенно глядя в окно на темнеющий лес. Малиновских, Игнатьев и еще несколько человек курили у стола, на котором стоял самовар. — Итак, господа, — начал Мирнов, не поворачиваясь. Его голос прозвучал глухо в тишине. — Мы здесь. Оборванные, лишенные всего, как бояре при Иване Грозном. Вопрос — что делать? — Что делать? — срывающимся голосом воскликнул Ямов. — Бороться! Мы не можем позволить этому мальчишке и его шавкам растоптать все, что строилось веками! Он уничтожает элиту Империи! На кого он будет опираться? На этих ботаников вроде Волкова? На этого жандарма Орлова? — Опору он нашел, Владимир Андреевич, — холодно заметил Ленский. — Он нашел ее в страхе и в мечте. Народ запуган Орловым и очарован Сомовой. Ему обещают золотые города на Марсе, а мы… мы для них теперь ретрограды, воры и «вредители». — Народ — быдло, — мрачно бросил один из бывших промышленников, барон Келлер. — Он всегда идет за сильной рукой и за блестящей игрушкой. Но у нас есть свои ресурсы. Связи в армии, остатки капиталов в автономиях… — Какие связи? — усмехнулся Мирнов. — Орлов за полгода провел ротацию в высшем командовании. Все, кто был хоть как-то связан с нашими семьями, отправлены в отставку или на почетные, но бесправные должности. А капиталы… Вы действительно думаете, что Зимин не заблокировал все наши счета в тех жалких анклавах, что еще сохранили видимость независимости? Мы в ловушке. Воцарилось тяжелое молчание. Огонь в камине весело потрескивал, контрастируя с мрачным настроением в зале. — Все это из-за этого проклятого Марса, — прошептал Ямов. — Что же они там нашли, черт возьми? Что дает ему такую уверенность и такие полномочия? Это не просто руины. Я чувствую. — Богаевский был первым камнем, — сказал Ленский. — Его подставили. Слишком уж все было очевидно. Эта история с ракетой… он был жадным, но не идиотом. Мирнов медленно повернулся к собравшимся. Его лицо было серьезным. — Богаевский конечно был жирным, старым дураком, — произнес он с ледяным спокойствием, — но я не думаю что настолько. Не настолько, чтобы так грубо ошибиться с ракетой и так нагло воровать именно сейчас, когда все взоры были прикованы к космосу. Это был… форсированный провал. Как будто его подтолкнули к этому. Из глубины комнаты, из-за спин кресел, из темного угла, куда не доходил свет камина, раздался спокойный, бархатный голос: — Да вы конечно правы, Сергей Леонидович. Богаевский не был настолько глуп. Сердца у присутствующих остановились. Они замерли, не в силах пошевелиться. Из тени вышел человек в идеально сидящем темном костюме, без галстука. В его руке был пистолет с глушителем «Гроза-М», любимое оружие спецназа ИСБ. Это был один из тех «лучших оперативников», которых Мирнов бросал на расследование дела Богаевского. Тот самый, кто «не блистал в светских салонах». Последовала секунда абсолютной, парализующей тишины. И затем — оглушительный, приглушенный хлопок выстрела. Первая пуля ударила Ямову в лоб. Еще один хлопок — и Ленский, попытавшийся вскочить, осел в кресле с аккуратным отверстием между глаз. Комната взорвалась хаосом. Кто-то вскрикнул, кто-то бросился под стол. Но бежать было некуда. Неизвестный действовал с чудовищной эффективностью. Хлопок. Хлопок. Хлопок. Каждый выстрел был точен. Каждая пуля находила свою цель. Мирнов, стоя у камина, не двигался. Он смотрел на убийцу с каким-то странным, почти отрешенным пониманием. Он все понял. Это была не просто расправа над оппозицией. Это был финальный акт чистки. Уничтожение даже не реальной, а потенциальной угрозы. Символическое принесение в жертву старой элиты на алтарь нового порядка. Убийца поднял пистолет. Их взгляды встретились. — От Орлова? — тихо спросил Мирнов. Человек в темном костюме едва заметно улыбнулся в ответ и нажал на спуск. Хлопок. Сергей Мирнов, последний министр старой империи, беззвучно осел на ковер перед камином. Огонь продолжал весело потрескивать, освещая неподвижные тела и густую, медленно растекающуюся по светлой древесине темную лужу.

Рабочий кабинет императора Александра IV. Глубокой ночью. Государь стоял перед огромной картой Солнечной системы, на которой Марс был обозначен как «Сектор «Ермак» — Исследовательская Зона «Альфа»». В дверь постучали. Вошел тот самый человек в темном костюме. На нем теперь была форма полковника МГБП, но без знаков отличия. — Ваше Императорское Величество, — он склонил голову. Александр IV не повернулся. — Ну? — Работа выполнена. Все целевые объекты нейтрализованы. Инцидент будет оформлен как трагический несчастный случай — утечка угарного газа из неисправного камина в загородном доме. Император медленно повернулся. Его лицо было спокойным, в глазах горел тот самый огонь, который видели министры в Зале особых совещаний, когда он объявил им об открытии на Марсе. Он поднял руку, приложил указательный палец к губам в изящном, почти театральном жесте. — Т-с-с-с, — тихо прошептал он, и на его губах играла легкая, почти детская улыбка. — Тише. Не буди спящих собак. Полковник понял. Это был не просто жест молчания. Это был символ. Символ новой эры — эры абсолютной власти, великих тайн и безмолвия, в которое должны были погрузиться все, кто стоял на пути к звездам. Путь был расчищен. Теперь ничто не мешало России, ставшей человечеством, сделать свой следующий шаг.