Лакрица

Утоление голода через кровавый вкус загнанной жертвы, удовлетворение от излома слабых сухожилий и костей, превосходство хищника над добычей — лютый раж в основе его звериной сущности. Знойное бешенство для запугивания и охраны территории, интенсивность физиологических потребностей, поведенческие парадигмы во время гона, чуждые для понимания конкретной человеческой самки — лютый кураж в основе его звериной сущности. Потребление и защита конкретной самки, владение и управление конкретной самкой, вся такая из себя конкретная сука — лютый типаж в основе его звериной сущности. Без участия подваривающего котла и магического обрубка, полагаясь на врождённые рефлексы, Фенрир напрягает лапу с острыми когтями и под шум ожесточённой баталии одним мощным ударом пробивает грудину стервятника. Рёбра ломаются, царапая его костяшки. Пролитая густая кровь омывает морду, стекает, впитываясь в рубаху, и отплёвывается с презрением. Лапа терзает мокрое сердце, сдавливая и вырывая с лёгочным стволом… Туша с выпавшими глазницами замирает на смертной повозке, почти комично высунув мерзкий язык… По нраву забавляться со стервятниками, посмевшими напасть на его территорию. Раздавив сердце, он уворачивается от заклинания ублюдка Йонси и кидает ему под лапы куски мёртвой плоти. — Грейбек! — ненависть так и прёт от стервятника, закинувшего пташку на чужедальнюю землю подальше от Фенрира. — Авада Кедавра! — каркает в зелёных бликах таким же манером, как в малолетнем притоне. Тогда он чуть не грохнул пташку. Растущая близость полной луны искривляет морду и кости. Бросившись за угол горящего дровяника, Фенрир ломает крепление, обвалив на клан стервятников высокие стены. Йонси теряется из зенков. Фенрир вступает в новый беспощадный бой. В цепи поединков волчий нюх на границе эффективной хеморецепции различает зловоние юных хрещей стервятника в нелепой шляпе с нежданным веянием пташки! — Эридан, прячься! — злочинная Шляпа откликается на ор другого стервятника. Эридан, значит, ну-ну… Склещивание для гульной пташки обеспечено. Обойти. Дальше… забраться на подводу и налететь с неё на стервятника, сломать выю, другому проткнуть лёгкое… Вонь человеческих выделений носит истоки страха, приятственного для Фенрира, но вражеский набег прихвостней превращает Стацию в закопчённые развалины, заглушив клич довольства. Девять туш сородичей… Восемнадцать прихлебателей Стации… Двадцать пять ходоков с золотом… Пташка, пташка… исчадие вреда не только для его печёнки, но и контроля. Фенрир нападает, вгрызшись в плечо и отняв жирный кусок плоти. Обрубок аппарирует его к хижине старика, лежащего в углу с подбитым глазом, переломанной рукой и раздробленным коленом. Склонившись над ним, Фенрир позволяет схватить себя за грудки, отчасти, чтобы старик измазался кровью с его рубахи и сам отвалил. — Уводи всех! — рычит Гери, подтягиваясь к его морде. — Исчерпано, — хрипит он. Порычи это пташке… пусть мучается, а то совсем отбилась от лап, тискаясь с уродом в шляпе. — Фенрир! — старик упорствует и ударяет его по гортани, которая издаёт гудящие звуки. — Не скули и уходи! Фенрир не хочет контролировать связки, потому что неугомонный старик, мать его, всей избитой тушей намекает, что созрел до гибели и остаётся издыхать в своей никчёмной цветастой берлоге. — Уходи! — крыша обваливается, берлога пылает, дым окружает с орбит. Колено не срастить даже при трансформации, погибель для оборотня. Отцепив от себя старика, Фенрир разрывает его рукав и трогает предплечье с торчащей костью. Старик гонит его прочь, а он хватает лапу и дёргает, выправляет кость, но… Взрывное заклинание с улицы попадает в верхнее перекрытие. Пылающая трава падает на котёл и обжигает лапы. Фенрир хватает старика за туловище с намерением рвануть из хибары вместе. — Что за болван! — цвет зенков старика с голубого меняется на жёлтый. — Я не смогу охотиться, сам видишь! Лучше смерть! — щёлкает по ноге, указав на колено. — Проваливай! — клыки удлиняются. — И не смей калечить магглорождённую! Сверху падает раскалённая плита. Гери наново бьёт по морде и отталкивает Фенрира за секунду до обвала, в одиночку попав под горящие балки. Обрушиваются оставшиеся стены, вынуждая кинуться прочь… как и хотел Гери. Выше брюха мнимая изжога обжигает внутренности и извергается через скорбный скулёж по старику. Фенрир отхаркивается кровью на труп стервятника, чтобы зарычать, отогнав оборотней, и отступает последним… Калечить магглорождённую? Ага, как же! Сворачивать и сворачивать выю стократно! Но пташка, какой бы добронравной сукой ни была, является самым упрямым созданием, поэтому без участия ублюдка Йонси не посмела бы дать сказ о Стации. Стая углубляется в лес, переходит горный склон и останавливается у водопоя. Фенрир отходит и с яростью валит дерево, ещё одно… с разодранной лапы капает кровь. Наивная сука! Йонси её опоил! Угрожал убийством флоббер-червя! Сопливый юнец душил своей шляпой! «Командир, она попала в здравницу после взрыва». По словам Рео. Фенрир считает, что не в здравницу, а в задницу. «Авроры думают, что на неё напал Пожиратель смерти в качестве мести за союз с Поттером». Рео тайно посетил здравницу, но пташка была без сознания… наипаче полезный этап её состояния. «Цела». Не-а, Рео, не-а! Цельной ей не быть! Полнолуние взывает вкусить её плоть, а Фенрир хочет посадить на цепь. За всё, за долгое отсутствие, за Шляпу, за прыжок с окна, за старика, за потерю территории… Не-а, не то! Источник звериной злости заложен только в одном: после всего, что случилось, ведьма всё равно не пришла к нему в стаю. Котёл отвлекается от пташки из-за воздушного колебания на местности. Локаторы ловят… через несколько секунд… Фенрир приваливается спиной к дереву и достаёт с пояса кинжал… Оборотни напрягаются, встав в боевую стойку. Из двадцати выживших ранены восемь. Раздаётся хлопок аппарации, из которой появляется эльф в белом тряпье. — Господин! — мелкий скот пугливо верещит Фенриру. — Моя госпожа хотела бы пого… Молниеносно пролетев, острое лезвие вонзается аккурат между зенков эльфийской твари. Знает он одну госпожу, валяется в здравнице из-за пустого котла. Другой не надо. Эльфийский смрад такой же противный, как смрад лесных падальщиков. Фенриру плевать, кто он и откуда. Он опускает голову и садится на землю, облокотившись на дерево, а один из оборотней вынимает кинжал из расколотого черепа и подносит ему с вопросом: — Куда дальше, командир? — спросив, широкоплечий оборотень лезет ногтем мизинца в боковые зубы, из которых вылетает частица кости. Убрав кинжал, Фенрир засовывает руку в карман штанов и на мгновение замирает, дотронувшись до кошеля пташки. Глупая, глупая ведьма. Потом он достаёт сигарету и зажигалку. Пташкин дар… Фенрир сплёвывает. С костяшек свисают жёлто-красные куски своей шкуры. Прикурив, он щёлкает крышкой зажигалки и велит: — В стаю. Прикажи травникам сварить аконит на один котёл больше, чем обычно, — опираясь локтями на колени, Фенрир выдыхает вниз и наблюдает придирчивым взглядом за развеиванием дыма. — Подогрей масло к сумеркам. — Для чего? — оборотень выгибает брови, но потом догадывается и, ухмыльнувшись, кивает. Оборотни аппарируют, а Фенрир продолжает сидеть с согнутой спиной и курит. Пташка не понимает, как содрогается нутро зверя от потери территории. Рвёт изнутри, высасывая ментальный контроль и оставляя потоки агрессии. Вибрируют нервы, бурлит котёл. Пташье отсутствие истребляет долгое терпение. Сука столь важна, что он даст ей масло, хотя она точно не выкажет благодарности. Глотка шумит, Фенрир мерно порыкивает, низко опустив голову, но локаторы вновь заставляют подняться и откинуть сигарету. Эльфийские твари возвращаются в полном составе из пяти особей, но после хлопков аппарации рядом с ними появляется тварь иной породы. Неизвестная кобыла в лесу, ну-ну. Фенрир достаёт кинжал, но она поднимает перед собой волшебный обрубок. Глядит ошеломлённым взглядом на труп эльфа и без предисловий торопливо обращается к Фенриру: — Я знаю, кто рассказал аврорам про деревню! Деревню. Дом старика на протяжении двухсот лет… Чистокровные кобылы выделяются издалека. Эта, с белой шкурой и воспалёнными шарами, схожа мордой с Пожирателями Паркинсонами. Фенрир снова отхаркивается. С губ течёт кровь из-за клыков, удлинённых с разгорячённой битвы. Кобыла выражает омерзение, а он злобно усмехается и говорит: — Я тоже знаю, мируза, — из-за услышанного обращения она непонимающе хмурится, а Фенрир покручивает кинжал в руке и делает шаг ближе. Твари сужают круг вокруг хозяйки, а она тычет обрубком. Кобылье сердце, как молот, долбит в грудину. Вымя побольше, чем у пташки, но Фенриру уже давно абсолютно плевать на других самок. Она орёт: — Дэвис! — появляется шестой эльф с пачкой пергаментов и блокнотов, торчащих из знакомого баула. По мышцам щёлкает чадным запахом пташки. Не иначе как тоска по самке, улетевшей на другой континент, призывает железы внешней секреции вырабатывать феромоны. Лапы становятся мокрыми, а кинжал прекращает вращение. Эльф держит сумку и трясётся, поджав уши, а кобыла изумлённо смотрит на морду… да, пташка привыкшая, а клыки, зенки и остальные животные черты для мирузы внове. — Гермиона Грейнджер всё рассказала аврорам! — кобыла продолжает щебетать, хотя он уже сказал, что всё знает. Фенрир давит языком на верхнее нёбо. Встряхнув ладонь, перекладывает в неё кинжал. Смотрит на баул с порванным ремешком и… Инстинкт требует защитить пташку от мирузы, обвиняющей её… забравшей пожитки… не тварь ли эта скинула её с окна… невзирая на гнев в сторону своей самки, все сущности требуют оправдать её и покалечить виновного… мируза лопочет: — Она… — локаторам не по нраву слушать злословие на сумасбродную супругу. Мируза умолкает, не успев изложить донос на ведьму. Резко замахнувшись, Фенрир ударяет молодой вяз и в сторону пташкиных забидчиков летят обломки дерева. Мгновения на стремительные манёвры… Рванув вперёд, он быстрым движением режет по горлу ближайшего эльфа, двух откидывает мощным ударом в водоём. Другие эльфы защищают кобылу, которая кричит: — Диффиндо! Ступефай! Увернуться, бросить кинжал в брюхо четвёртого эльфа… увернуться… пригнуться… кинуть камень в пятого… перевернуться… нечеловеческая скорость преобладает над чужаками… увернуться… вырвать кинжал из брюха с короткими кишками… — Импедимента! Последний эльф, использовавший до этого защитные и атакующие заклинания вместе с мирузой, роняет баул и с писком отлетает, грохнув по дереву. — Локомотор Морт… — кобыла не договаривает из-за выбитого из руки обрубка. Фенрир бьёт по морде… не так, чтобы убить. Мируза падает навзничь, прижав лапы к морде, а он прижимает кинжал к её горлу, надавив пятернёй на грудину. — Алчешь пташку прибить? — рычит он, задрав котёл подальше от её паучьих лап. — Что? — она орёт и бьёт по груди, потом хватается за предплечье в попытке отстранить кинжал. — Нет! По сердцу и зенкам заметно, как она старается успокоиться. Он пускает кровь… на горле краснеет полоса… — Я не желаю ей смерти! — тяжело дыша, она поднимает согнутые лапы в открытом жесте. — Не убивай меня! — Ты сбросила её? — Нет! Ошибочное решение, лгать в его присутствии. Зенки желтеют, он скалится в яростном оскале. Фенрир больше не различает её лепет… контроль… контроль… нет, он рычит и резко вонзает нож глубоко в её плечо… Растерзать… укусить не для обращения, а так… изодрать плоть… контроль… контроль… падающая пташка… он проворачивает лезвие… тварь истошно вопит… контроль… нет, пташка в огне… а потом будет в масле… скоро ночь полной луны с самкой… Он грубо выдёргивает лезвие под её оглушительный крик и замахивается снова… — Госпожа! — очнувшись под деревом, эльф пищит и направляет заклинание. Вынужденно надо отпрянуть от твари, увернувшись с траектории эльфийской магии. Фенрир встаёт в полный рост и поднимает окровавленный кинжал в сторону эльфа, но внезапно мируза слёзно кричит, зажав лапой рваную рану: — Я не х-хотела убивать её! Мне жаль! — она стонет, неуклюже садится и поворачивает голову к эльфу. — Дэвис, не нападай! — она содрогается в мучениях, когда убирает лапу с раны и тянется к баулу пташки. Достав чёрный записник, она дрожащей лапой протягивает его Фенриру. — Мне нужен Поттер, — побитая низкорослая кобыла смердит страхом и потребностью быстрее покинуть лес. Фенрир окидывает цепким взглядом чистокровную падаль, протягивающую записник из чёрной кожи, пропитанный запахом пташки. — Почто тебе Поттер? — скверно, но пташке он тоже по надобности для мокрого пятака. Изношенная падаль неохотно опускает шары и дрожит, как заячий хвост в предсмертных конвульсиях. — Он нужен мне по той же причине, зачем тебе нужна грязнокровка, — форма и размер трахеи пагубно влияют на колебания гласа. — Грязнокровка мешает мне! Ей ли знать, зачем ему нужна ведьма. Фенрир вырывает записник из лапы. Не открыв, бросает его к баулу. Он заберёт все вещи пташки. — Тебе ведь тоже не нравится, что грязнокровка проводит много времени с Гарри? — кобыла горбится, снова припав лапой к ране, и сопит. — Забери её в стаю! Подальше от него! Без падали ясно, что путь у пташки один. Фенрир вытирает кинжал о рубаху, а мируза начинает реветь. — Впусти эльфа в стаю, — несвязно бормочет она. — Единожды. — Чистить стойла? — он злонравно усмехается и достаёт обрубок из сапога. Мируза пусть живёт и трахается с псом пташки. Со стороны Стации ветром надувает едкую гарь… старик осыпается прахом… Ухмылка исчезает. Кобыла рыдает и отвечает: — Сделать колдографию. *** Фенрир забирает баул пташки и аппарирует в стаю. В отличие от Стации, стайное логово имеет большой округлый участок, закрытый со всех сторон лесом. Через дешёвую браваду подстилка Поттера вредит пташке, подзывая Фенрира к усиленной ярости и желанию жёстче взнуздать ведьму и высмеять её недостаточную внимательность. Как она могла не заметить хилую кобылу и полететь с окна?! Появившись на территории стаи, Фенрир без промедлений велит оборотням притащить сюда блажную суку, а сам снимает рубаху и сапоги, присев у костра с баулом. От листов веет её кожей… «Единственный человек, способный подарить мне страсть и настоящую любовь, это ты!» Да ну, а что насчёт зверя, пташка? Он способен подарить обнаглевшей суке страсть? Фенрир читает. У ведьмы сильная лапа, но убогий тонкий почерк. «Вернуть детей с аукциона!» Подчёркивает она. Пташка… пташка… «Как заставить оборотней не слышать сердечный ритм?» Пташка, пташка… «Как тайно попасть на Стацию, чтобы «Ф» не узнал?» Пташка, пташка… сучья пташ-шечка… У него подрагивает зев от сокращения гортанных мышц. Над котлом темнеет небесный купол из-за серых облаков. Унылая дневная непогодь тушит костёр мелкими каплями. Пахнет мокрой землёй и дохлыми червями. Раздражённые оборотни скалятся между собой, чувствуя приближение лунного света. — Командир! — Фенрир отгоняет подошедшего оборотня, листая дальше. «Я не смогу без тебя жить!» Говорит она в гроте. Постылая ахинея всегда звучит в устах ведьмы непреклонно и вызывающе. Фенрир кидает несколько листов в костёр, вновь разжигая пламя. Запихивает остальные в сумку. Закурив, он открывает записник и начинает щёлкать крышкой зажигалки, читая пташью околесицу. «Обеспечение безопасности «Ф»: отказываться от Веритасерума, не рассказывать про Стацию, не называть хранителя «Г», умолчать про Роули…» Безопасности, значит. Лапа с записником свешивается с колена. Фенрир убирает зажигалку в карман и затягивается сигаретой, оглядев толпу сородичей. На инстинктивном уровне они чувствуют гнев вожака и суетятся, подозревая, что ночью никто не покинет логово для охоты в лесу. Волчата скулят в повозке с валежником. Самки сидят у шатров, прижав колени к груди, и грызут когти, нервозно покачиваясь. «За право быть единственной возлюбленной вашего командира я готова с каждой из вас сражаться насмерть!» На протяжении множества лун ведьма носит амулет. «Фенрир, они убьют тебя. Иди ко мне, малыш, давай!» Ведьма возненавидит своего фамильяра, которому поклоняется, ей-ей. «Я назову тебя Фенрир! Имя очень подходит такому удивительному и сильному созданию». Дорвавшись, она вынуждает показать, какой он удивительный и сильный. Особенно его ствол. Фенрир сплёвывает кровь, чувствуя приближение самки… местность обзаводится чужеродным запахом человеческого страха… учил её, учил, всё без толку… самка чует его ярость, он чует её всю… За хребтом появляется пташка, призвав диких зевак на зрелище… «Не смей калечить магглорождённую!» Ага. Старик тоже когда-то носил амулет… Необязательно калечить ведьму, чтобы показать, каким нетерпеливым может быть волк. «Я знаю, какой ты на самом деле». Пожелтевшие глазницы горят и впадают, локаторы подёргиваются, взывая выпустить на волю агрессивную реакцию в сторону ведьмы. Меховина, готовая покрыть кожный покров, зудит по всей шкуре. Фенрир убирает зажигалку в карман и начинает дышать ртом, дабы раньше времени не впустить вероломную суку глубже до паха. Оборотни щерятся, толкая друг друга. Стая чует добычу, догадываясь, что приблизился час овладеть самкой… пташку презирают, как волшебницу из людского мира, но не считают ненавистной особью, ибо выбор вожака беспрекословен. Тем более если у кого-нибудь на неё встанет, их ожидает неминуемая смерть… Собственно, он делает две затяжки подряд, когда пташка привычно сопротивляется захвату оборотней и вопит, невзирая на знание, что волчий слух среагирует и на тихий шёпот. — Фенрир! Я ничего не говорила Йонсу! В отличие от обоняния, острый слух просто так отключить нельзя. Фенрир морщится и, запрокинув голову, выдыхает дым. Ведьму необходимо высмеять не только за поражение перед мирузой, но и за уверенность в своей отважности. Глупая, глупая сука. Столько лун, а она так и не догадалась, что волки бродили в Запретном лесу по уговору с Пожирателями смерти, желающими поквитаться с Поттером за исчезновение Кобрового лорда… хотя Фенрир равным образом не досмотрел, встретив вовсе не Поттера, и отпустил девчонку восвояси, забрав лакрицу. Сучий поток крови в её грудине подзывает раздавить сердце так же, как гнилое сердце стервятника, но досадно, пташка стучит чересчур прелестно. Самое возбуждающее явление в её подзывании состоит из свидетельства, что пташка стучит только для него одного, требуя обратить внимание на истинность её воя. Да, он разгадал сучью манипуляцию с сердцем в гроте, но тогда пташка была достойна ласки, а сейчас… сейчас самка шкодит исподтишка, как годовалый волчонок, самолично сожравший мухомор, обвинив в отравлении другого волчонка. Пташка жрёт мухомор на страницах записника, а потом отрицает причастность к праху стари… к развалинам Стации. Будет ли она обвинять мирузу? С сучки станется заиметь великодушие в нужный для неё момент. Фенрир сомневается, что она обвинит кого-то другого, но от намеренного пожирания мухомора ей отпираться бессмысленно. Так и есть. Когда он поворачивается к ней с записником, самка выставляет округлые шары. — Невозможно! — о да, теперь она больше не орёт, видимо, в панике решив, что в агонии ненависти он свернёт ей выю за предательство. Не то чтобы он сильно верил в клятву человека, далёкого от безусловного чувства верности под влиянием инстинкта. Простодушная самка не умеет держать слово, когда идёт сказ про убогих волшебников и хилых магических тварей, подвергающихся истязанию ради его славной потехи. Да и клятва была бы не важна, если бы пташка служила для единственного занятия, когда дико тянет с ней перепихнуться. Но сейчас, после её единоличного избыточного рвения доказать ему глубокую преданность, клятва должна быть, как раскалённое клеймо, извечной и непоколебимой, невзирая на любые последствия. В зенках оборотней пташка не более, чем дырка для семени их вожака. Им плевать на её клятвы и слова, ведь только силой их можно заставить слушать. Где-то на подкорках котла Фенрир хочет, чтобы пташка заставила их себя слушать, но не сегодня… в общем-то, сегодня он тоже не хочет её слушать. Листы больше не волнуют… самка рядом, ушибленная, но целая… ещё бы, в чём ей точно не откажешь, так это в умении не подыхать в любых условиях и любых обстоятельствах. Пташка молодец, не была бы дурой… и имела бы вымя как у мирузы… но сей элемент можно легко исправить… По нраву оскалиться от превратности, что Фенрир совершенно напрасно не забрал самку в стаю из малолетнего притона, ведь по существу они всё равно оказываются в центре стайных владений… Если бы какой-то самонадеянный дятел строчил о них сказ, то, закончив быстрее, он мог бы перестать считать себя идиотом… Пташка под стать немому изваянию пронзительно пялится на свой мухомор, который он держит в лапе. Дав команду бросить её на землю, Фенрир прослеживает расторопность самки, моментально взлетевшей для жалкого оправдания: — Фенрир, я не виновата! — наново вопит по примеру банши и задыхается. Удушение — самый приятный способ умерщвления. Ему по нраву взирать на придыхание под пульсацией постыдного страха, её голосовая щель забивается воздухом, не позволяя сближаться связкам. Ныне в удушье она аппетитна для случки без всякого вымени. Дразнящая ведьма виновата, сознательно играя с его терпением, а теперь и со стволом. Шкура встаёт дыбом в животной потребности спариться с пыхтящей самкой, а наличие грязи, крови и пота на туше усиливает стремление осквернить чистую суку по своему скабрёзному подобию. Чадное чувство дежавю. Оборотни облизываются из-за присутствия всё той же чистой человечины. Шквальное веяние напуганной жертвы принимают за мясной деликатес. Не владея волчьим чутьём, легкомысленная самка, как и положено ограниченной особи, панически реагирует на их заинтересованность и воспринимает обыкновенный инстинкт к захвату добычи за личную неприязнь к ней. Не понимает, что любой необращённый удостаивается обильного слюноотделения, каким бы угодным он ни был для стаи. Она хватается за выю в попытке усмирить дыхание… тщетно, ведьма, тщетно. — Я предупреждал тебя, — язык, заплывший от присутствия пташки, задевает острые зубы. Слишком много слюнной слизи для ровного голоса. Мокрая лапа лезет в карман за спорным трофеем. По икроножным мышцам тянет славным давлением костей. — Волки не дружат с людьми, — Фенрир кидает ей кошель, а пташка по привычке цепляется за металл и взывает к фамильяру, сука. Видать, кошель для Фенрира такой же мухомор, как для пташки записник. Его собственная ошибка. Не надо было брать у неё лакрицу. Хотя он с пташкой и не дружит, потрахивает часто, любит, в брачном союзе живёт, терпит, кормит, греет, выгуливает, защищает, комфортно усаживает на себя, по лавкам таскает, трофеи дарит… Короче, Фенрир тушит сигарету, бросает записник в костёр и встаёт. Подходит ближе и плюет ей под ноги густым красным комком, а ведьма даже не замечает, продолжая таращиться на кошель. Чутьё потешно подсказывает, что сука внушает себе объяснение, совершенно противоположное правде. Кивнув группе самок, Фенрир приказывает им зажечь костры. — Сожги её, командир! — толпа галдит, насмехаясь над пташкой, угодившей к хищникам. — На костёр её! — шумят самки. — Молодое мясо! Костры для оцепеневшей пташки. Она должна быть горячей и упругой. Одним маслом её не ослабить. Здешняя округа разгорается высоким пламенем. Дождь больше не омывает землю, будто помогая ведьме согреться для Фенрира. Она зажимает амулет и качает головой, наверное, успокоив себя тем, что нет причины переживать за кошель, мало ли их везде валяется. Он скалится ей в лицо. — Ей-ей, ведьма, продолжай, — сказав, он дотрагивается до её запястья и дёргает руку вниз. Вылупившись блестящими шарами, она крепче сжимает амулет одной лапой, а вторую опускает, поддавшись его давлению. — Продолжай оправдываться, — с ухмылкой подсказывает он, слабо ударив по второй лапе и заставив её тоже опустить. Он чувствует, как она чувствует, что чувствует он. Да, самка оценивает его злость, как особенную. Ту, которую Фенрир не показывал прежде. Затаённую. Выпустившуюся тогда, когда она его спровоцирует. Понимая и зная Фенрира путём долгого изучения, пташка опускает сжатые в кулаки лапы вдоль туши и тщательно подбирает слова: — Ты знаешь, что я не предавала тебя! — в голосе звучат уверенные ноты. Только пташка может предать неумышленно, котёл вообще не варит, а самосохранение близится к минусовой оценке. Она пытается не слушать шумное ржание оборотней. Смотрит только в его зенки. Обычно её смелость граничит с дерзостью, она задирает пятак и повышает голос, чтобы выглядеть храброй перед толпой: — Праудфут узнал про Стацию от анонимного источника, который украл мои записи, выдав их за свои! — пташка немного наклоняется вбок, посмотрев на костёр, в котором горят её листы. — Откуда у тебя мой блокнот? — Не-а, пташка, — Фенрир дёргает котлом, смахнув космы с чела. — Твои капризы изживают мой контроль, — он сокращает дистанцию, положив лапы на её плечи. — Я должен спросить, кому принадлежит волчий апотропей? — он поглаживает ключицы и горло, подцепив большими пальцами цепь. Самка борется с желанием снова потянуться к амулету. Вера в непорочность волка превышает веру в лояльность, показанную ей Фенриром в человеческом обличье. Под лапами белеет гусиная кожа. Будто вгрызаясь в череп, пташка смотрит в зенки, не моргая. — Ты знаешь кому, — осторожно молвит она. — Амулет… апотропей принадлежит магическому существу, который не обращается в человека, но понимает человеческую речь. — Почему не обращается? — Он потомок чистокровных оборотней. — Чистокровных оборотней не бывает, ведьма. Мы не уподобляемся скоту из мира людей. Пташка дрожит, но в глубине под грудиной отчаянно старается успокоиться. Зримо её метание по страницам пустых текстов в духе недоумка Марлоу. Фенрир наклоняется, дотронувшись носом до её мокрого лба, и зловеще шепчет: — Ты предала меня. — Нет, — она не сдерживает слезливых причитаний, — я бы не посмела тебя предать! Ведьма снова использует сучьи манипуляции, вцепившись лапами в его туловище. Задирает голову, коснувшись губами подбородка. Всей тушей ластится, привыкнув вилять хвостом, чтобы завлечь его в брачные игры, тем самым отвлекая от гнева на неё. Оборотни сужают круг. Страж пташки из трёх оборотней позади неё обнажают клыки. Фенрир придерживает её за выю и склоняется к ушной раковине. Говорит тихо, но слышат все: — Испроси у меня прощения перед стаей, — ожидаемо, пташкины лапы замирают на его шкуре. — Поскули оправдание за измену. Она опускает лапы, снова сжав их в кулаки. Начинает злиться… ему по нраву злость, но не по нраву причина злости, целиком состоящая из задетой гордости. Однако пташка кратко жмурится, набираясь решимости, и шепчет ему на ухо: — Прости, — и хрупкое сердечко показывает подавленную неискренность извинений по причине её несогласия с виновностью в разрушении Стации. В какой-то мере она сама страдает из-за горящих развалин, но в то же время радуется устранению торгов для продажи дорогих для неё деток. Всё же надо было грохнуть мирузу, ибо она знатно испортила пташью жизнь… Фенрир трётся носом по виску, вдыхая желанный запах самки. — Слабо, ведьма, — заключает он, — вымаливай ещё, — когти скоблят по её ключицам. Судя по крупной дрожи, пробежавшей по хребту, пташка вспоминает, что в данный момент его нельзя провоцировать, поэтому она негодующе вздыхает и спрашивает сквозь зубы: — Что я должна сделать? — в другой ситуации, не будь она на обозрении клыкастых дикарей, пташка ворчала бы менее возмущённым голосом. — М-м… — тянет он, притворно задумавшись. — Ползай на коленях и по очереди отсасывай у оборотней. Приторно-сладкий отголосок леденящего ужаса проникает в носовые щели. Ведьма плюёт на последствия с высокой колокольни и, потеряв выдержку, отталкивает его руками в грудину. Ухмыляясь, Фенрир не двигается с места, пташка отскакивает сама, пылая искажённым гневом. Заметив бесшумное приближение оборотней, пташка выпрямляет плечи и кричит: — Прочь! Одна из самок скалится и кидает в неё ведро с пищевыми отходами, но проворная пташка уворачивается и, подхватив упавшее ведро, швыряет его обратно к самке. Лохматая и горячая, она поворачивается к Фенриру и тыкает в него пальцем, надрывно заорав: — Ты никогда не позволишь мне дотронуться до другого оборотня! Угрозы бессмысленны, потому что мне знакома твоя необоснованная ревность! Фенрир держит суровую мину и не реагирует на её лепет, зная, что вместо него отреагирует толпа, не позволяющая приписывать оборотням человеческие черты. Глубокая привязанность к человеку чревата проявлением слабости для зверей, обитающих в лесу на протяжении всей жизни. Обращённые в зрелом возрасте меньше подвержены стайным парадигмам. — Взнуздать шлюху! — за её спиной рычит оборотень, заставив пташку встрепенуться от злости. — Ты недостойна сближения с командиром! — орёт рыжая самка, напавшая на пташку в лесу. — Маггловский выродок! — подковырнув мыском горячие угли с костра, оборотень кидает их в её сторону. Оступившись, пташка жалобно морщится, но делает резкий вдох и срывается в сторону другого костра с намерением взять горящий брус дерева для защиты. Фенрир в два быстрых шага перехватывает её и, схватив за гриву, толкает обратно в центр пустого участка. Ведьма стонет, пытаясь схватить его за запястье для уменьшения давления, но он сам кидает её на землю и отходит подальше. Тем не менее пташка привычно подскакивает, не желая казаться слабой, и внезапно у шатра раздаётся грубоватый голос Рео: — Не вставай, — скрестив лапы на груди, он с мрачной мордой опирается плечом на вертикальное крепление шатра. Она широко раскрывает шары и смотрит на Рео так, будто вовсе не ожидает его здесь увидеть. Ведьма краснеет и опускает взгляд. Запоздалый стыд умывает встревоженную мордашку. — Думаешь, она послушается? — Фенрир бросает на Рео язвительный взгляд, а тот мрачнеет ещё больше. — Она худо соображает после пожара, — бормочет Рео. Только глухой не услышит попытку помочь пташке пережить издевательства стаи. Ведьма пытается, но не может спрятать долю благодарности по отношению к Рео. Фенрир хрипло смеётся и спрашивает у ведьмы: — Вправду, пташка, как полетала? — само собой, риторически. Сейчас она напоминает себя прежнюю… ту самую… из мэнора… Больше всего страданий ведьма получает из-за его жестокой ухмылки. Её нижняя губа подрагивает, туша блестит от пота, зрачки расширяются на фоне покрасневших зенков. — Аврор спас меня от смертельного падения, — она смаргивает сырость с шаров и исподлобья стреляет настороженным взглядом в Фенрира. — Эридан, полагаю, — оскалившись, он удовлетворённо глядит, как блестят от потрясения её зенки. — Вроде ты вопила про мою необоснованную ревность?! — Фенрир, — выдыхает она, закатив шары, — Эридан всего лишь глупый мальчишка. Зря, пташ-шечка, зря. Чего ей точно не надо делать, так это катать шары к небесам. Да уж, куда хилой Шляпе укротить эту безумную суку. Фенрир достаёт сигарету и зажигалку. Лакрица успокаивает. Смеркается к его удовольствию и к её огорчению. Прикурив и оставив сигарету в углу рта, он кидает зажигалку на свою рубаху. — Ну да, — затянувшись, он отстраняет сигарету от губ большим и указательным пальцами. — Тебе по нраву габариты покрупнее. Как у меня. У пташки проступают желваки. На лапах образуются покрасневшие отметины от давления ногтей. Кисти лап белеют, кулаки готовы рвануть в бой. — Давай, пташка, — выдохнув вниз, Фенрир склоняет котёл к плечу. — Покажи местной своре, как сильно ты предана их вожаку, — выгнув брови, он указывает на её ноги. — Ползай в память погибших оборотней на Стации. Пташка вся уменьшается, сгорбив спину, и оглядывает пустеющим взглядом возбуждённую толпу. — На колени! — кричит первый. — Ползи! — второй. — Служи! — третий. После прошлых долгих отрицаний пташка наконец явственно ненавидит стаю, хотя ещё недавно болтала, что не считает их отверженцами магического мира. Ведьма задерживает взгляд на Рео, но он медленно кивает, советуя делать, что приказывает командир ради её же блага. И пташка съёживается всей страдающей тушкой, зажав в кулаках ткань штанов на бёдрах. Дышит тяжело и отрывисто. Опускает голову, спрятав мордашку под распущенными космами. Она слегка сгибает ноги, но медлит… унижение алым каскадом обдаёт ланиты… Фенрир выдыхает дым и хрипло подгоняет: — Смелее, пташка! Мне по нраву смотреть на тебя с высоты. Она замирает с изогнутой спиной, вонзившись ногтями в колени. Космы закрывают мордашку. Содрогнувшись, как от хлёсткого удара, она шумно выдыхает. Из-под лохматой гривы раздаётся тихий холодный голос: — На тебя тоже, Фенрир, — она втягивает длинный глоток воздуха. Он прищуривает зенки, медленно делая затяжку. Оттолкнувшись лапами от колен, сука резво выпрямляется, откинув гриву назад. Хребет хрустит, но самка не обращает внимание и сверлит в его котле огромную дыру. Проведя лапой по ланитам, изливает эмоции из абстрактной тары, по-человечески названной душой: — Однажды командир армии оборотней сам предложил посмотреть на него с высоты, не так ли?! — вымолвив, она дополнительно подтверждает сказ неспешными кивками. Сначала стая затихает, но затем начинает свирепо порыкивать. — Грейнджер, лучше молчи, — сухо подаёт голос Рео. Ухмыляющийся оборотень, стоящий рядом с ним, тыкает локтем под его ребро, но Рео грубо отмахивается, осклабив пасть. Фенрир дёргает котлом, скривив морду, а пташка как ни в чем не бывало продолжает: — Я готова ползать перед человеком, которого люблю, только наедине с ним, — изрекает отрешённо, словно не сопоставляя Фенрира из сенника с Фенриром, который стоит напротив неё сейчас, однако потом её выражение смягчается. — Если ты заставляешь склониться перед тобой из-за того, что возненавидел меня, я… я… — пташка запрокидывает голову, взглянув на небо, борется с истерикой и возвращает взгляд Фенриру, — я всё равно буду тебя любить. Она расслабляет кулаки и делает один шаг вперёд, но не решается подойти к нему. Её упавший голос содержит мрачные ноты надежды и боли: — Ты ненавидишь меня? — она задерживает дыхание. — Не-а, — он отрицательно качает котлом, бросив окурок в костёр, а пташка приоткрывает рот для облегчённого выдоха, — а ты меня? Толпа гудит. Пташка тоже крутит котлом в отрицании и хмурится из-за услышанного вопроса, но потом находит, по её мнению, единственную причину, из-за которой Фенрир мог подумать о появлении ненависти к нему. — Стая не пугает меня, — ведьма обобщает последний час глумления над ней и говорит со смирением в голосе. — Не сохранив в тайне свои записи, я заслужила твой гнев, и сожалею об этом. Фенрир медленно проводит взглядом по её тушке. Небрежно кивает, но уже сам себе. Сокращает расстояние и мягко обхватывает её котёл. Поглаживает большими пальцами по ланитам, а потом прижимается подбородком к её макушке. Пташка теряется, не двигаясь, а он с усмешкой говорит: — Славная, славная девочка, — ведьма вжимает голову в плечи и вздрагивает, ощутив, как он усиливает давление на котёл, — ты не сможешь меня возненавидеть, да? — Ф-фенрир! — застонав от боли, пташка вонзается ногтями в его запястья. Нет, череп не хрустит, он контролирует и свой котёл, и её, хотя одним движением смог бы раздавить пташьи кости. Тем не менее ведьма бьёт по спине и пытается вывернуться из захвата. — Что бы я ни сделал с тобой! — он требует ответ. — Да? Совсем растерявшись, она царапает его лапы, сжимающие её котел, и отчаянно кричит: — Да! — она ударяет коленом, не в силах терпеть боль в котле. — Пожалуйста! Отпусти! — на его грудину капает… не кровь, хорошо, это ротовая слизь. — Да! Да! Да! — Фенрир отдёргивает лапы, сделав шаг назад, а ведьма прижимает пальцы к вискам, смотря на него изумлёнными шарами. Подняв с земли кошель, Фенрир мнёт его и сжимает пару раз. Пташка отнимает лапы от котла и напрягается, уставившись на кошель. — Твой? — Фенрир скалится и, подойдя к ней, поднимает кошель на уровне её шаров. Пташка открывает рот. Нет, пташка закрывает рот. Нет, пташка открывает рот, но отвечает с вопросом: — Мой. Ты нашёл его в Запретном лесу? — М-м, дважды, — сузив глаза, он сжимает кошель, а потом резко кидает его в костёр. Пташка дрожит. В горле похрипывает. Она отходит на шаг. Самовнушение о том, что он нашёл кошель после битвы, позволяет избежать паники. Пташка упрямо не позволяет себе раскрыть шары на правду. Что же… Фенрир кладёт одну лапу на боковую часть её выи. Пташка вздрагивает, боясь, что он снова сожмёт котёл. Другую раскрытую лапу он прижимает к грудине, закрыв пятернёй амулет. — Что пишет недоумок Марлоу про так называемых чистокровных оборотней? Из толпы раздаются ехидные смешки. Ведьма поворачивается в их сторону, но Фенрир крепче сжимает выю и большим пальцем давит на её подбородок, повернув котёл обратно для зрительного контакта с ним. Под другой лапой стремительно бьётся сердце ведьмы. У неё застревает ком в горле, вынудивший несколько раз судорожно сглотнуть. — По словам Марлоу, для появления на свет чистокровного волка его родители должны быть рождены с ликантропией, передающейся на несколько поколений. У обращённых в течение жизни рождаются люди, которые трансформируются только в период полнолуния, следовательно, зачать разумного волка они не могут. Постылое пособие постылых людей для постылых людей. Фенрир сглатывает кровь, показав презрительную гримасу. Ослабляет лапу на её горле и говорит раздражённым тоном: — У матери в роду были оборотни, чья кровь повлияла на её потомство, — он сжимает пальцы и резко срывает амулет, порвав цепь. Пташка подрывается, верещит, тянется к его запястью, дабы вернуть амулет. — Нет! Он мой! — круги под шарами синеют, а котёл изворотливо переваривает сведение о его матери, но страх за цепь преобладает над разумом. Ведьма кидается на Фенрира, готовая насмерть сражаться за амулет, но он отбрасывает его к костру. — Твой, потому что я позволил! — он рычит и толкает ведьму назад прямо в лапы двух оборотней, которые как по команде хватают её за тушу. Поддавшись истерике, пташка скулит и вырывается, двигает лапами и напрягает спину, но всё бесполезно. Она орёт как помешанная: — Нет! Нет! — одного оборотня ударяет бедром справа, другого бодает котлом слева. — Отпустите! Нет! Достань его из огня! — ведьма в нестерпимом ужасе рвётся к амулету, на который падает горелый брус. — Фенрир, умоляю, достань его из огня! Пташка, пташка… она истошно визжит и бьётся изо всех сил. Следует признать, что даже у жертв его клыков было меньше мучительной агонии, чем у пташки, рыдающей за амулет так, словно он бросил в огонь её родную мать. Из нутра клокочет… что-то громко клокочет… всё же это любимая пташка… Фенрир вздыхает и повышает голос, чтобы орущая жёнушка услышала его сквозь рыдания: — Не реви. Не сгорит, — разницы нет, ведьма вряд ли захочет снова надеть амулет. Пташка переводит дух, недоверчиво мотая головой. Вырывается, используя физическую силу, но с двумя самцами у неё нет никаких шансов. Фенрир подходит к костру и берёт зажигалку. — Порвать её? — ведьма дёргается, резко повернув котёл на оборотня, задавшего вопрос, который держит её с правой стороны. Потом испуганно переводит воспалённый взор на Фенрира, который закуривает ещё одну сигарету. — Порви, — хрипло отвечает он. У ведьмы едва не выпадают глазницы. Она делает кувырок назад, оттолкнувшись мысками от земли, но оборотни крепче сжимают её лапы за плечи и запястья. Она склоняется корпусом вниз и задирает голову. — Ты не можешь… — с придыханием сопит она. — Не куксись, пташка, ведь тебе знакома моя необоснованная ревность, — засмеявшись, Фенрир обходит костры и забирает с обозной телеги стеклянную бутыль и кулёк с травами. Вернувшись, зубами достаёт пробку и говорит пташке: — Льёк порвёт только тряпьё, — он кивает оборотню. — Если заденешь её шкуру, вырву хребет, как любому другому. Дальше пташку вовсе не узнать. Побледневшая, осунувшаяся и кричащая, она сопротивляется, но оборотни хватают за тряпьё… вывернув лапы, она бьёт кулаком, потом толкается, прыгает… в какой-то момент она умудряется со всей силы вмазать Льёку коленом по морде. — Прочь! — орёт она. — Нет! Отпустите! Не трогайте меня! — двое не справляются, Льёк толкает её к толпе, которая начинает срывать с неё одежду и хватать за гриву. Затянувшись сигаретой, Фенрир садится на бревно, положив рядом с собой кулёк. Прищуренным из-за дымка взглядом наблюдает за своей самкой, покачивая перед собой бутыль за горлышко. Звуки борьбы, криков и рычания затихают в его котле. В реальности звуки есть, громкие, оглушительные, ведь там пташка сражается за жизнь, отстаивает честь и заблуждается насчёт того, что оборотней волнует её нравственное достоинство. Он выбрасывает окурок. Прижав бутыль к углу рта, он залпом делает большие глотки. «Фенрир, я люблю тебя и хочу быть рядом с тобой!» Он кратко жмурится, отдёрнув бутыль, и резко склоняется котлом вниз. Из пасти текут капли граппы, а зенки останавливаются на амулете. Цепь темнеет, амулет нет. Не отводя взор от пламени, он отпивает снова, ещё и ещё… «Иногда я задумываюсь, что между тобой и волком есть много общего, но не только потому, что вы являетесь для меня символом бесстрашия и выносливости, а ещё из-за моего обобщённого стремления защитить вас от беды». Ведьма таки возненавидит… такова её впечатлительная сучья натура. Свесив с колена лапу с бутылью, он вздыхает и смотрит на пташку… без изменений… где-то достала кинжал… бьётся… вертится, как тля в муравейнике… убегает к шатрам, перепрыгнув через костёр… — Командир, — вечно угрюмый Рео подходит к нему и садится на соседнее бревно, — изрежут ведь. Фенрир передаёт ему бутыль и достаёт из кармана штанов свёрнутый квадрат сигаретной бумаги. — Цела, — цедит Фенрир, он следит за её шкурой. Если деранут, он почует. Расправив бумагу, Фенрир из кулька высыпает на неё измельчённый опийный мак и смешивает его с лакричным табаком. Рео морщится от вкуса граппы и сипло фыркает. — Полнолуние сносит крышу. Всё же изрежут, — настаивает он. Опираясь локтями на колени, Фенрир сворачивает самокрутку. Растянув оскал, насмешливо спрашивает: — По нраву пташка? — Ты приказал приглядывать за ней. Доделав, Фенрир смотрит на самокрутку и продолжает покручивать её просто так. Локаторы слышат рёв пташки с задней части шатра и вой стайной самки. Если бы он не дал приказ не калечить её, ведьма давно была бы нагая. — Так по нраву? — Нет, — Рео отпивает и возвращает бутыль Фенриру, — она мне кое-кого напоминает. Сделав глоток, Фенрир закладывает самокрутку за ухо. — Кого? Замявшись, Рео дёргает плечом и отводит взор. — Сестру. — И где ныне сестрёнка? Рео поджимает губы, потом проводит костяшкой по брови. Открывает рот, но… — Сука… — стекло скрипит в сжатой лапе Фенрира, он отхаркивается и встаёт, ощутив запах крови. Взяв с собой бутыль и зажигалку, проходит вдоль костров. Зайдя за шатёр, видит толпу и лежащую ведьму без куртки и одного сапога. Остальное тряпьё при ней. Когда он подходит ближе, оборотни отскакивают от неё с горящими зенками. — Командир, она безумна! — Одержимая! Уставшая, задыхающаяся ведьма стонет и с дрожью приподнимается на четвереньках, но не может встать, а падает на колени, опираясь согнутыми лапами на землю. Присев над ней, Фенрир осматривает тушу. Через порванную рубаху на хребте прослеживаются длинные тонкие раны от трёх когтей с правой лопатки до поясницы. — Командир-р, — Льёк рычит, отходя от пташки, — шлюха сама виновата! Ведьма со свистом выдыхает сквозь плотно сжатые резцы и вскидывает на Льёка разъярённую мордашку. Фенрир переводит взгляд на её лапу. С клыка на кольце болтается кусок шкуры, совпадающий с раной на виске Льёка. Покачав бутылью, Фенрир исподлобья смотрит на оборотня, потом выливает половину граппы для обеззараживания на хребет пташки, которая вскрикивает от пощипывания и дёргается вперёд, отползая на четвереньках в чащу леса. Оборотни кидаются за ней и, схватив, возвращают на прежнее место перед Фенриром. Раны от когтей омываются граппой, позволив увидеть, что она не будет терять кровь. Льёк покалечил слегка, но… Фенрир ставит бутыль на землю и кидает рядом зажигалку, собирается подняться, но неожиданно ведьма хватает его за лапу, с силой сжав запястье. Задыхаясь, она жалобно смотрит на него боязливыми шарами и без слов умоляет не трогать Льёка… Пташка, пташка… благородная сука. Одними губами без голоса она молвит: — Не надо! Но стае должно быть неповадно. Они требуют дрессировки и наказания на подсознательном уровне. Фенрир с каменной мордой смотрит в зенки пташки и медленно высовывает лапу из её хватки. А дальше через несколько мгновений звучит её душераздирающий вопль… Льёк пятится назад, но Фенрир стремительно набрасывается на него. Схватив в кулак космы, резко наклоняет Льёка вперёд и вгрызается зубами в выю чуть выше седьмого позвонка… пташка продолжает голосить, упав на локти, и ползёт назад… Одни оборотни скулят, другие скалятся… Льёк заваливается вперёд, Фенрир опускается вместе с ним на колени, вцепившись в кости… под клыками хрустят позвонки… он вонзается когтями в хребет между лопатками, а сверху давит клыками на затылок. Осевой скелет опадает. Окровавленный котёл свешивается. С выи болтаются ошмётки тёмных мышц и сукровица. Гнойная кровянистая жидкость стекает из язвы с плеча… Фенрир с рычанием отдёргивается от выи, выплюнув костяной кусок… на его морде, подбородке, грудине… всё алое… ещё… грызть и кусать… под встречу с полнолунием… сознание плывёт от привкуса крови, но контроль зияет ярче… Он сдирает когтями скальп и, взяв за торчащий седьмой позвонок, вырывает хребет с туши. Кровь окропляет землю и оборотней. Фенрир встаёт, подняв болтающийся хребет. С крестца отваливается кусок кости, с позвонков падают обрывки рубахи. Потоком льётся кровь. Фенрир смотрит на пташку… её стекловидные шары покрыты мутной пеленой, вены пульсируют на висках, она глядит на хребет в диком ужасе… будто забыв, кто он такой, да?! Говорил же… Он подходит к ней, ошеломлённой и напуганной. Теперь она взирает неподвижным взглядом на его грудину, с которой стекает кровь… Фенрир бросает к её лапам хребет. — Твой новый трофей, пташка. Что-то подсказывает ему, и он знает что, пташка отреагировала на медведя по-другому. Сейчас она судорожно дрыгает ногами, отодвигается от хребта с порывистым дыханием, как припадочная больная от воплощённого кошмара. Нападение и пахучие потроха Льёка способствуют эскалации агрессии, но Фенрир заменяет жажду крови на жажду пташки. Полнолуние наступит через два часа… Пташка подаёт признаки жизни, громко глотнув кислород, и крутится на земле, неуклюже стараясь подняться. Фенрир проводит предплечьем по губам и вытирает лапы о штаны, смотря на медленно выпрямляющуюся ведьму. Как обычно, дай ей минуту пострадать, а потом получишь от неё по морде. Если оборотни продолжат за ней охотиться, ведьма снова рванёт в бой. Уже поглядывает на кинжал, лежащий в траве неподалеку. Славная, славная… Оборотни стягивают штаны и ботинки Льёка, в хозяйстве пригодится. Фенрир впитывает зенками лик своей самки. Впитывает глубоко до преющего паха. Окрасить пташку в цвет убитой жертвы, значит, добавить ей очарования в зенках его звериной сущности, но… Подняв бутыль, он набирает граппы и, прополоскав пасть, выплёвывает, а потом… Пташка отскакивает, но он хватает её за гриву и, запрокинув котёл, вставляет горлышко бутыли ей в рот. Она вырывается и захлёбывается, он вставляет глубже. Ей ничего не остаётся, кроме как давиться, но граппа через пищевод попадает в желудок. Фенрир отстраняет бутыль и кидает её одному из оборотней, а пташка в удушье склоняется корпусом и давится, издавая утробные звуки. Для неё слишком крепко… — З-за… — кашляет она, царапая горло, — зач-чем… Затем. Он поднимает зажигалку и берёт с уха сигарету. Прикуривает, держа сигарету между указательным и средним пальцами… котёл отваривает слегка от опийного мака. Грудина поднимается… Задержав дым, Фенрир вновь берёт ведьму за космы и, выпрямив её, более осторожно зажимает раскрытыми лапами её котёл. Пташка успевает лишь вытаращить зенки прежде, чем он прижимается к её губам своими. Из-за большего объёма лёгких, чем у неё, он выдыхает ей в рот медленно… наполовину… Не смотрит в её шары, а смотрит поверх котла, боковым зрением следя, чтобы не подпалить сигаретой её гриву. Напрягается каждый мускул на её тушке. Горло сводит спазмом. Фенрир отстраняется. Оставшийся дым рассеивается между ними. Пташка кашляет в конвульсиях… он повторяет, сделав затяжку… ведьма упирается кулаками в его грудину… измазывается кровью… задыхается… он обхватывает котёл и давит на губы… выдыхает в рот… у неё закатываются шары, срабатывает рвотный рефлекс… он сжимает лапу на её затылке и, отстранившись, придерживает… а пташку выворачивает жёлтой желчью… Фенрир передаёт сигарету оборотню. Ведьма теряет способность сопротивляться и ясно мыслить. Он убирает лапу. — Ф-фенрир… — она падает на спину безвольным мешком, часто моргает и стонет. Зрачки расширяются, заменив карий цвет её зенков на глубокий чёрный. Речь замедляется. Координация движений совсем никакая, как и концентрация внимания. Пташка в сознании, но в дурмане, когда конечности не реагируют на зов котла. — Н-н… н-нет… — ведьма отрывисто дышит и выгибается мостом, понимая, что лишена возможности сопротивляться. Оборотни окружают ведьму, а она заторможенно поворачивается набок, шевелит языком, но не может ничего сказать. Стонет и вяло ползёт к кинжалу… дрожит… — Согрей, — Фенрир приказывает оборотню поднять пташку, а сам возвращается к кострам. Один из костров догорает… тот самый, где валяется амулет. Фенрир проходит мимо, кинув зажигалку на рубаху, и слышит, как пташка неразборчиво кричит за шатром, не дотянувшись до кинжала… как её поднимают на лапы, как несут к нему… — Не калечь, — Фенрир выгибает бровь, посмотрев в зенки оборотня, тот кивает и не швыряет пташку на землю, а осторожно кладёт. Ведьма лишается одежды со слабым сопротивлением. Ревёт, пытаясь заставить лапы работать, но не получает отклик от мышц. Пташка чересчур мягкая… согревающаяся у костров на раздолье зверей. Белобрысый защитничек понуро прячет взгляд и уходит в шатёр. Сестрёнку, значит, напоминает. В общем-то, пташка по нраву всем, с кем она общается, её невозможно забыть. Фенрир подходит к ней. Абсолютно нагая, пташка лежит на спине, часто моргает, постанывает и прикрывается дрожащими лапами. Сгибает ноги… выговаривает его имя, умоляет ничего с ней не делать. Чарующее чувство превосходства над самкой заглатывает тушу, когда Фенрир встаёт сбоку от её бёдер и зовёт: — Гермиона, — пожалуй, он впервые обращается к ней по имени вслух без лишнего дополнения. Грейнджер ей больше не быть. Пусть скажет спасибо старику… всему, что от него остаётся после гибели. Фенрир исступлённо хочет звать её по имени конкретно в этот момент, когда животные сущности сливаются в одну, а Гермиона обретает место, где давно уже должна быть. — Кому принадлежит волчий апотропей? — он щёлкает пряжкой ремня. Ведьма прослеживает водянистыми шарами за его лапой и отводит взгляд от паха. Повернув котёл, смотрит на амулет, частично обсыпанный мелкими углями, и слабо зажимает лапы в кулаки. Огонь выжигает с амулета бесплотный дух прошлого. Пташка делает попытку повернуться набок, но не хватает сил под действием дурмана, она продолжает лежать на спине. Ведьма сводит брови в неприязни. Опираясь пятками, отползает, неуклюже переставляя локти, и слегка поднимает котёл. — М-моему д-другу! — через слова сражается с целым миром, всем внушая, что нужно бороться до конца за то, во что веришь. Пташка, пташка… давай дружить… Он позволяет ей отползти подальше. Оборотни полукругом пускают слизь на ведьму. Фенрир расстёгивает молнию. На территории стаи прятать волшебный обрубок в рёбра бессмысленно. Откинув штаны, он разделяет с ней наготу. — Кому принадлежит волчий апотропей? — он делает шаг ближе. Её мордашка искривляется в слезах до неузнаваемости. Она ползёт, мотая головой в отрицании. На локтях и хребте появляются новые царапины от трения с пыльной землёй. Пятки скользят, ноги теряют напряжение, но она не сдаётся. — Моему д-другу! — голос срывается до сдавленного писка и повышается, когда он делает ещё один шаг. — Не п-подходи! Пташка всё знает. Не может не знать, но хватается за крупицу надежды, желая сохранить надуманную иллюзию. Приближение похоже на движение подкрадывающегося зверя, когда Фенрир склоняется и опирается одной рукой на землю. — Н-не подходи! — пташка шипит и вскидывает лапу, уколовшись локтем о камень. Фенрир кивает оборотню, стоящему возле телеги, и тот поднимает сосуд. Пташка кричит, спешно поднимая лапы для защиты, но оборотень выливает на неё половину тёплого масла. Туша пропахивает прелой травой. Ведьма елозит по земле, но локти и пятки скользят. Она высоко поднимает котёл, въедливо смотря на Фенрира. На вые от напряжения вздуваются толстые вены… тянет прикусить… — Так кому, Гермиона? — допытывается он. Она отвечает не так, как нужно: — Я-я… я… — она выпускает слизь изо рта, поскольку не может её сглотнуть, — я возненавижу т-тебя, если… ес-сли… — Так типично для тебя, — оскалившись, Фенрир переставляет лапу ближе, — нарушить очередную клятву. Пташка скулит, скривившись в жалобной гримасе, а Фенрир опускает котёл… чело вдавливается в череп, челюсти удлиняются. Он глухо рычит, напрягая мышцы. Трансформация более болезненная, чем иная… в дар от луны… но управлять костями получается быстрее… космы врастают, серая меховина рвёт шкуру… он содрогается и хрипит, выгибая хребет… До полнолуния ещё много времени. Он успеет наскучить бедной пташке. Её заунывный плач помогает локаторам удлиняться, а рычание оборотней даёт настрой враждебности, ускоряя обращение. Ей-ей, так уж выходит, что род Грейбеков, как и некоторые другие из Каледонского леса, обладают сущностью разумных волков, которые обращаются по собственной прихоти, когда захотят. Не зря он басил доверчивой сучке, что владеет природным даром… но ей, что ни говори, всё попусту. Глупая, глупая пташка… Во время полнолуния после трансформации в прямоходящего оборотня волки его породы могут вторично изломать кости для четвероногой наружности и усиленных рефлексов. Пташка бесшумно давится. Не поступая в лёгкие, воздух застревает в дыхательных путях и вынуждает наново заглатывать. Глотай, пташка, глотай, как умеешь! С брови скатывается капля пота, огибающая шар, но ведьма не реагирует на едкую соль… трепещет и остолбенело пялится. Его кости приобретают очертания, знакомые пташке. Её ускоренное сердцебиение заболевает бешенством, покрываясь ядовитой пеной. Пташка вправду сходит с ума, здесь и мак не нужен. — Нет… — придыхает она, — н-нет… Выгнув хребет, на вытянутых передних лапах перед ней предстаёт, если щебетать по-пташьи, удивительное создание, а в реальности кровожадное животное… *** Потянувшись, он задирает морду к небесам и рычит, оскалив острую пасть. Вскидывает шерсть на загривке. Из-за гормональной реакции на пташку шкура встаёт дыбом. Он ощущает самку на глубоком инстинктивном уровне, отмечая её капризность и непослушание в качестве факторов половой агрессии, которую нужно подавить путём безусловного доминирования. Только контроль над сознанием, сильнейший признак человеческого вида, способствует желанию овладеть самкой без течки. Насиловать суку приятнее в облике человека без мешающих элементов случки, во время которой готовность текущей самки непомерно влияет на эрекцию. Сейчас таких проблем быть не может, ибо это пташка… течёт она, не течёт, а на неё одинаково стоит колом во всех обличиях. Однако над брюхом колется проблема иного плана, неохота насиловать пташку, клятый сеновал запекает котёл… порочная сука со своей толстой вагиной всегда откликается на ствол… но сейчас точно не будет… Фенрир дёргает мордой, запихнув подальше тягу к послаблению… Взгляд ведьмы пустеет и реагирует тогда, когда он склоняет морду и приближается. Видать, она черпает силы из воздуха, даже мак не берёт упрямую пташку, которая вновь начинает ползти, сгребая поясницей землю… нагая, с жирной блестящей шкурой… такая родная сучка… из пасти капает, зенки пылают жёлтым… ведьма смотрит только в них… её ледяное молчание оглушает громче скорбного крика. О многом пестрят шары… о жуткой боли из-за предательства, из-за разрушения верований, из-за… что часто бормочет пташка? Что амулет, как источник сил, наделяет её храбростью. Не амулет, а тот, кому он принадлежит. Так она болтает… и больше не будет… он рычит, потому что хочет, а не запугивает самку… ей больше некуда запугиваться… пташка теряет часть себя, судя по сердцу и зенкам… Может, подуть в неё ещё, м? Не соображая, ведьма порадуется, что два существа, которыми она восхищается, являются одним. Не-а, её волнуют Королевский лес и смерть клятого эльфа… у фризски точная лапа, но сдох ли он вообще? Похоже. Иначе самка не источала бы столько мучений… вон, начинает быстрее дышать, чаще моргать, царапать ногтями лапы, подгибать пальцы ног, дрожать, морщиться… И пташка вдруг вопит… Фенрир пригибает морду к земле от её пронзительного визга. Оборотни закрывают локаторы, но несколько из них с мокрыми шкурами срываются к ней и подхватывают за лапы. — Не т-трогайте! Прочь! — пташка покрывается рябью, не может двигаться из-за мака, но может орать. Долеталась. Пташка кусает оборотня за предплечье и кричит в сторону Фенрира: — Ублюдок! Вялые движения не спасают пташку от оборотней. К ней подходят другие. Она надрывает горло и смотрит на Фенрира заплаканными шарами. — Я в-верила тебе… — оборотень дёргает её за гриву и опрокидывает на живот. — Нет! Фенрир рычит на него, и тот более осторожно тянет её за лапу, надавливая на плечо. Другой оборотень выливает оставшееся масло на крестец. Ведьма сопротивляется и плюёт в их сторону, двигает котлом. Справа и слева её тянут за лапы, удерживая на коленях и локтях. Она отталкивается лапами, но… Замирает, ощутив прикосновение шерсти. Кому она верила больше, оборотню или волку… — Ф-ф… — ей не по нраву называть его имя, — т-ты не можешь! Нет! П-прошу! — Фенрир чувствует, как сжимается целая тушка, ведьма отчаянно рвёт связки. — Умоляю! Не надо! Ты обещал! Ты клялся! Как и она. Да. Габариты, которые раньше нравились пташке, позволяют забраться на славную сучку, не задев её когтями. Он ставит лапы на землю по двум сторонам от неё и опирается горлом на темя. Животный страх затмевает ярость ведьмы, когда она с придыханием скулит: — Умоляю, не д-делай этого! Ты помнишь сенник? Ты п-помнишь, как я призналась т-тебе в любви? Прошу, не заставляй меня! Он помнит пугливую девчонку в Запретном лесу и боевую пташку постарше, он помнит всё… но память не мешает открыться перед ведьмой… её заурядные стенания о любви получают испытания на прочность. Забыв про наивность, ведьма должна прочувствовать и понять, что значит любить зверя… Влажный красный ствол без выраженной головки трётся по ягодицам… шерсть липнет… Фенрир принюхивается и, склонив морду, лижет ведьму за ухом… Оборотням приходится крепче схватить её за лапы. Приближается ещё один и ещё… Пташка жмурится. Фенрир мерно трётся по ней. Чуть отодвинувшись, зализывает раны от когтей на спине. Он сглатывает кровь, смешанную с маслом. В пасть попадают частицы прилипшей земли. — Т-ты не можешь, — повторяет она. — Я н-не верю, не вер-рю… — пташка плачет и пытается не терять рассудок. — Р-разве ты не обещал… ты г-говорил! Я… я… ты… я… ты… ведь люб… Вой ведьмы пропадает в прерывистых рыданиях, когда он устойчивее ставит задние лапы и толкается стволом в скользкую щель. Вагина пульсирует так же, как вся пташка… содрогается и сжимается. Она напрягает хребет. Ствол соскальзывает, задев преддверие вагины. Оборотни, не держащие пташку, глотают аконитовое зелье и снимают тряпьё для скорого появления луны. В присутствии человека в стае им нужно поглощать двойную порцию зелья, дабы не наброситься на ведьму при трансформации, поэтому Фенрир приказал сварить на один котёл больше. Пташка хнычет и сжимается. Что же… Порыкивая, Фенрир сдавливает передними лапами её тушку. Пташка напрягает плечи, но… Он пастью обхватывает выю, зажав зубами горло. — Нет, — ведьма вынуждена замереть, чтобы не уколоться о его клыки. И он вставляет. С чавкающим звуком вставляет ствол до основания, где набухают луковицы. Быстро толкается резкими фрикциями, ударяясь узлом по вульве. Слизь вагины кажется рыхлой и густой, смазка стекает при каждом изъятии. Внутренняя мускулатура слабеет от стремительных движений. Фенрир скулит сквозь щели пасти, оглушая ведьму, и продолжает удерживать за выю. Ага, пташка, да… Она тоже оглушает его перепонки, повизгивая и тяжело дыша. Когти зарываются в землю, как ствол в сальную вагину: глубоко и остро. Он чувствует пташку острее, чем когда-либо. Её горячие внутренности сладки, как никогда, и разжигают неистовое желание засунуть в неё длинный язык и вылизать матку. Эректильная ткань у основания ствола темнеет, луковицы набухают. «Ты мне нравишься, Фенрир Грейбек». «Амулет подарил мне надежду и наделил отвагой. Спасибо, что появился в моей жизни!» Глупая, глупая пташка! Он трахает её так, как всегда хотел… как зверь, которым является… Гермиона Грейбек по праву должна быть оттраханной… Даже по закону клятого Министерства у него есть право долбиться в пташью дырку. Спасибо, старик! «Прости за то, что появилась в твоей жизни!» Пташка, пташка… лучший кусок мяса, который по воле рока попал в его лапы. Ведьму даже мясом теперь нельзя назвать, до того сука вгрызлась в тару и связалась с Фенриром во всех смыслах! Он лижет языком выю, напрягает челюсти, но не ранит. Двигается, постепенно вдавливая твёрдый узел в размякшую вагину. Владеет так, как правильно по закону его природы… Ведьма не понимает, что его мир беспрекословен и жесток. Его парадигмы чужды для её котла, когда зудит инстинкт повязать суку… Фенрир выпускает выю из пасти и рычит на оборотней, отгоняя их от мокрой самки… Пташка затихает, сорвав голос, и без поддержки падает на землю, но Фенрир снова зажимает её зубами и тянет, поставив в коленно-локтевую позу. Держит выю, зная, что пташка не рискнёт вырываться из клыков. «Сменятся сезоны, со временем ты приползёшь в стаю, чтобы умолять меня, и тогда ты в конечном итоге подчинишься». Не совсем получается так, но свершается… Фенрир предупреждал, учил… она не слушала… Он двигается и сильнее давит… узел скользит по щели… он давит сильнее… и чувствует самку… Пищевод извергает отходы. Пташка давится позывом. Он чувствует содрогающееся горло и тянет выше зубами за выю, заставив задрать котёл. Его слюна обтекает по ней… шерсть щекочет тушу… пташка пытается что-то сказать, но борется с паническим приступом. И она скулит почти в ритм с его утробным рыком. Под давлением влажный узел прижимается и… Пташка, пташка… «Я возненавижу т-тебя, если… ес-сли…» Он закрывает глаза и толкается. Пташка кричит от боли из-за раскрывающейся дырки… её не просто порвать, он и не собирается… луковицы, набухшие по виду яиц, проникают внутрь с глухим хлопком. Он чует кровь… замирает. Пташка ранит собственный язык. Не та кровь… Он качается один раз, не вынимая распухший узел. Хотя может пока. До определённого момента, пока пташка не сжимает гениталии. Фенрир затихает, а потом начинает поскуливать, распластав язык на её вые. Быстро толкаться… нестерпимо жжётся желание двигаться. Не будь пташка… пташкой, он бы наплевал на разрыв. Он медленно покачивает. Узел плотно сжимается вагиной, не выпадая. — Т-ты… в-вытащи, — ведьма не терпит боль, выпускает на волю все первобытные эмоции, — б-больно… д-давит! Больно! Всего лишь боль. Боль оскверняет иллюзию контроля над жизнью. Пташка подвластна хозяину леса целиком. Ослабив пасть, он опускает её на землю и смотрит на боковую сторону мордашки, а пташка застывает взглядом на костре. Нет, на амулете в тлеющих углях. Он неспешно двигается, ствол менее толстый, чем узел. Из пасти раздаётся нарастающее порыкивание. Медленная стимуляция и плотное сжатие приближают к эякуляции. Фенрир отодвигается, но даже при усилиях узел не покидает дырку. Склещивание скрепляет их союз лучше, чем брачная запись. Круговые мышцы влагалища сокращаются, плотно сжимая ствол. Покачивая… покачивая… в общем-то, он никогда прежде не был так нежен с пташкой, но она не оценивает. Морщится, страдает и всем видом источает сигналы вовсе не ненависти, а холодного презрения. Фенрир наклоняется, лижет по затылку и плечам. Пташка заторможенно моргает и закрывает лапой часть мордашки. Фенрир немного ускоряется. От этого быстрее скапливаются мощные импульсы на шкуре… Оскалившись, он отклоняет морду от пташки и рычит. Громче, громче, пока не поджимается нутро от семяизвержения. Ощущается по-другому, быстро и тонко. Для другого предназначения, избегающего называться удовольствием. Он замирает, сцепившись с самкой. Рвение повернуться к ней хребтом нарастает, но он не двигается. — Отпус-сти, — вонзившись ногтями в ланиты, пташка широко открывает рот. Кричит беззвучно в свою шкуру. Ей теперь плевать на толпу. Она вряд ли замечает ещё одно совокупление у шатра со стайной самкой. Единение туш занимает больше пятнадцати минут. Уменьшившись, узел выходит с тем же глухим хлопком, а пташка сворачивается, поджав колени к груди… Встряхнув шерсть, Фенрир отходит и пьёт из бочки. *** Он остаётся рядом с ней… Пташка продолжает валяться, сжавшись в комок, когда наступает трансформация под влиянием луны. Фенрир предстаёт в другом облике, но пташка не хочет смотреть. Разгулье обращённых оборотней, схватки и спаривание её тоже не волнуют. Когда Фенрир хватает самку за туловище, она теряет сознание…