Лакрица

Противные резкие звуки при трении острых челюстей вызывают приступ дрожи, когда оборотни накидываются друг на друга под проклятием луны. Кап, кап, течёт на землю. Кап, кап… Лёгкий напев полуночной реки, а? Нет, просто Гермиона плохо соображает… замутнённый разум ловит звуки стекающей слюны… В её воспалённом сердце зреет сравнение с омыванием земли кровью… льющейся с вырванного позвоночника… Кровь — признак жизни, разве нет?! Создания едины во взаимосвязи с кровью… Это бред. Он накачал её… разгрыз позвоночник Льёка и поцеловал её, измазанный кровью жертвы… можно ли умереть от разочарования в Грейбеке… разочарования в волке… её снова тошнит. Разочарование не быстротечное, но разумное по существу, поскольку человеку свойственно снимать маску, чтобы обнажить морду зверя в самый подходящий, по его мнению, момент. Для Грейбека настал подходящий момент. Неспроста он называл её по имени, обратив внимание на важность момента… он хочет, чтобы она прочувствовала его во всех смыслах. Ублюдок! Ублюдок! Прежде он не пользовался завуалированными намёками, чтобы подтолкнуть её к самостоятельному поиску ответа. «Кому принадлежит волчий апотропей?» Он хотел, чтобы она ответила… Вынуждал раскрыть глаза на правду. Как странно для болвана, привыкшего всё решать физической силой, мучить её эмоциональным давлением на психику… В другой ситуации она бы порадовалось, что он, оказывается, не тупой дуболом, как говорит Йонс, а человек, имеющий достаточно когнитивных способностей для манипуляции над чужим сознанием. Сука! Светит лунный свет. Глупо, Гермиона! Понятно, что свет светит… нужна вода для освобождения от тяжёлого дурмана… Явитесь изувеченные небеса и благословите священную каплю, пока светит свет… Заткнись! Нельзя впадать в безумие! Что за грибы он намешал в табак?! Свет светит, член членит… он её расчленил… раз чли… чле… Шутка про четыре яйца больше не кажется смешной. Грейбек слишком долго держал её на себе, связав так, как не свяжет ни одна верёвка. Порочные жёлтые очли… очи! Порочные жёлтые очи обездвижили её своим ярким блеском. Будто блеск может быть не ярким… Сволочь! Всё бред, но, к сожалению, не галлюцинация. У неё не остаётся иллюзий, на что он способен! Где волшебная палочка и нож? Сгноить ублюдков адским пламенем! «Сожги её, командир!» Лучше бы он зажарил её на костре… Не глупи! Он зажарил на вертеле, а твари держали, пока он не приказал им уйти, когда мясо подгорело! Ублюдок! Гермиона лежит калачиком в вонючей маслянистой жиже, где он оставил её… где залез на неё, беспомощную и шокированную… где спарился с ней, как кобель с сукой, схватив загривок пастью. Ублюдок! Она лежит, не двигаясь, проклиная целый мир, а он таращится, утопив её в голубой бездне, и рычит… Пусть рычит и порвёт связки к чертям, но не таращится так внимательно! Пусть не смотрит на деяние своих рук… своих грязных лап! Пусть не смотрит на жалкую… жалкую, она не смогла сопротивляться, и ненавидит себя за слабость. Мерзавец сделал всё, чтобы она не сражалась со стайным сбродом! Они изгои! Теперь она не заблуждается насчёт них! Подонки! Рео тоже хорош, сначала даёт надежду на помощь, потом вертит головой и просто бросает её в лапы треклятого командира… хотя с чего бы ему помогать ей! Рео даже сестру не уберёг, куда ему помогать Гермионе! Грейбек крадётся к ней, как чудовище из шкафа в её детской комнате… ха, они знакомы с её детства, как горько расставаться с призраком прошлого! Сердце шумит, как и разум под действием хмельных трав. Он видит, слышит, знает, что калечит поражённые внутренности. Душа, заблудшая в логово боли, получает кровавые раны… Грейбек овладел не телом, а сердцем, самым жестоким способом… Всё-таки её посещает галлюцинация: страшный зверь с огромной пастью несётся на луну, но не может её полностью сожрать… Грейбек смог бы, но вот засада, то есть досада! Он сам исчадие лунного проклятия. Заложник её воли, но повелитель леса и волков… Предсмертные тропы ведут к лунному свету, а прижизненные — к солнцу… но от луны нельзя получить солнечный удар, тогда какой смысл ценить дневное время суток… Божественное дарование — приятный свет солнца, отгоняющий монстров в кошмарные тени… Не думай! Ты пьяна, всё чушь… И там в солнечной долине, где сердце трепещет от счастья, сейчас проливается кровь из порванных вен… Замолчи! Замолчи! Не думай! Ты не виновата! Не виновата, что доверилась магическому созданию. Гибель волка осыпается прахом… Как гибель Гери… Проклятие, может, Грейбек мстит за деда?! Вокруг кто-то воет, лает, ревёт и рычит. Волки облаивают смерть, уготованную бедному человеку?! Ей плевать! Как же хочется потерять сознание под его противными глазами… но путаные мысли режут виски… Мёртвая луна искушает на потрошение жертвы, да?! Льёк не успел узреть прелесть её унижения… Грейбек успел сполна! Ублюдок! Не думай! Не думай! Гермиона просто отвлекается от гибели её чести и достоинства. Нет! Это дурман нашёптывает глупости, а Гермиона изо всех сил цепляется за них, дабы не проглотить язык от несправедливости и жалости по отношению к себе. К чёрту луну! Покойное солнце не вступает в танец теней… Замолчи! Но Гермиона не может молчать. Бред на то и бред, что его нельзя умалчивать! Она стонет, когда его жёсткая шерсть мерзко липнет к коже. Теперь он предстаёт другой сущностью… другим монстром… Как и его член… нужно ли молиться богам, чтобы он не вставил снова… три разных члена — слишком много для человека… даже для представления… больно… дурман пожирает мозг… «Оборотни всегда были выродками, и я главный из них». Да что ты?! Ты худший! Худший! Больно… больно… ядовитое опьянение злобно смеётся, убеждая, что он лишил её не только веры в благословение за знакомство с волком, но и влагалища. Горит намного глубже, чем раньше, когда он в первый раз взял её в мэноре… Тогда тебе понравилось… Зря. Он мерзкий… почему раньше она отвергала мнения остальных? Потому что оценивала его по поступкам, а дальше… дальше они трахались и трахались… в сеннике занимались любовью… как давно это было… Совсем недавно… больно, больно, но уже болит выше, где чувства к Грейбеку охлаждаются с каждым его шагом. Что он делает с ней? — К-куда… з-зачем… — она не знает, закончил он или хочет продолжить. — Не-ет… Вокруг беспрерывный грохот и протяжное скуление, проникающее в мозг, и… давит, давит… «Я предупреждал тебя». Давит внизу… но это не член при новом вторжении… это остаточная боль… Когда-то она думала, что его член можно назвать почти очаровательным… приятным… нынче её тошнит от него… — Ф-ф… — Гермиона не понимает, зачем он её трогает, зачем поднимает, зачем несёт куда-то. Полнолуние, как символ кошмара, преследует её… она в сознании или нет… ей страшно! «Твой рок, как у любой щуплой суки, быть всегда запуганной». Ублюдок! Ублюдок! Жаль, что сознание не покинуло её в момент его ранней угрозы, когда он с гадким азартом нависал над ней. «Если бы ты знала, о чём я думаю в твоём присутствии и что хочу с тобой сделать, ты бы пожалела, что скалилась мне в лицо». О, теперь она понимает. Ублюдок показывает во всех омерзительных подробностях, что он хотел с ней сделать. Она, как дура, скалится и скалится в его присутствии, изнывает от пылких чувств, признаётся в любви, как думается, напрасной! Разве можно любить зверя?! Разве зверю можно любить человека?! Что? Ему ведь тоже не нравится, что ты человек! Твою ж… ну да, и поэтому он спарился с человеком?! По мнению Гермионы, он сделал это из гнусной прихоти! Вот и всё оправдание! Оправдание? Её мутит от мысли, что даже в нетрезвом рассудке появляются причины для оправдания! «Ты уверена, что вера в его благосклонность не ослепляет твой разум, оправдывающий любые его действия лишь по причине любви к нему?» Больше нет веры в благосклонность! Гарри, прости, что не прислушалась к твоим словам! Теперь она понимает, что совершенно зря пыталась его понять. Невозможно понять природу существа, если не являешься частью его мира. Он делает тебя частью своего мира… — Н-не прикасайся, — молвит она севшим голосом. Скорее всего, сознание она всё-таки теряет, потому что пропускает момент, когда тело обливается водой и в рот начинает поступать сладкая жидкость, похожая на отвар сирени. Просыпается, уже захлёбываясь, и кашляет, кашляет, кашляет. Его когти вжимаются в затылок. Лунный свет исчезает, сменившись мрачными оттенками коричневого шатра. Он кладёт её на шкуры. Отнюдь не пустая голова, но пустые попытки пошевелиться болезненно сжимают душу. В небольшом полотняном шатре кроме неё больше никого нет. Гермиона жмурится и закрывает руками глаза, когда рядом зажигается низкий камелёк, осветивший небольшое пространство возле её убогого ложа. Открыв глаза, через щели между пальцами она встречает огромную пугающую тень… Она не смеет посмотреть на Грейбека, следит только за чёрной ползучей тварью на полотне с большой пастью и длинными когтями. Его шумное дыхание, напоминающее фырканье лошадей, звучит зловеще и пугающе. Она закрывает глаза, вслушиваясь и проклиная, вслушиваясь и проклиная, но сознание наконец-то уводит её в безграничную темноту. *** — Гарри… — на границе между сном и явью она зовёт на помощь. — Гарри, п-помоги! Он должен её найти. Гарри не Грейбек, он никогда не предаст и не обманет. — Гарри, п-пожалуйста! Помоги! Липкий пот стекает со лба в уши. Гермиона облизывает рот и морщится от солёного привкуса попавших слёз и пота. — Гарри… — она крутит головой, сильно нахмурившись, и зажимает что-то жёсткое в области груди. — Гарри! — скручивает кусок шкуры в руках и кричит имя друга, единственного человека, способного её спасти от лесного монстра. Ей снится погоня оборотня за волком. Последний погибает под клыками и падает в выгребную яму. Разодранный и содрогающийся… а оборотень высоко поднимает над ним вырванный позвоночник и поворачивается к Гермионе с кровавой мордой. «Твой новый трофей, пташка». — Гарри, п-помоги! — выдыхает она. — Чаятельно, всем сукам нужен Поттер, — она вяло поднимает веки, но пропускает слова мимо ушей, не успев в полной мере проснуться, — но тебе он не поможет, пташка. Она моргает, медленно повернув голову к дневному свету. В щель от выхода из шатра дует сквозной ветер. Глаза слезятся от яркого света. Гермиона смотрит вниз и выпускает шкуру из пальцев. В нос ударяет опрелый запах дичи. Тупая головная боль скручивает темя. Она пытается проморгаться и смотрит по сторонам сквозь мутную пелену… Лучше бы спала дальше. Несмотря на глазную боль, Гермиона замирает рассеянным взглядом на исчадии лунного проклятия, спокойно сидящего на шкуре рядом с камельком и покуривающего лакричную сигарету. Рвотный позыв вновь содрогает грудину. Если бы она хорошо соображала, могла бы спросить, кому ещё нужен Гарри, но мозг не улавливает логический смысл заявления. Гарри — герой, всем нужны герои. Гермиона сглатывает и смотрит на Грейбека через границу последствий его ночных деяний. Он кажется… закрытым. Каким-то очень далёким, почти стальным. Сидит полностью обнажённый, согнув ноги, и опирается предплечьями на колени. В одной руке держит сигарету, а в другой… Гермиона начинает дрожать и жалобно кривить лицо, увидев в другой руке почерневшую порванную цепь с амулетом. И что-то происходит, что-то знакомое из прошлого, когда ужас накрывает с головой, а присутствие оборотня призывает паническую атаку. В глубине души Гермиона понимает, что крушение воли и храбрости, которое она чувствует сейчас, связано с пережитым изнасилованием, но разум отчаянно кричит о необходимости вернуть их обратно. Гермиона пытается, однако не может пережить приступ удушья из-за появления резкой брезгливости по отношению к Грейбеку. Она смотрит в его глаза и широко открывает дрожащие губы, потеряв возможность дышать. Хватается за горло и царапает ногтями кожу, в ужасе глядит на оборотня и… На его щеке дёргается мускул, глаза слегка прищуриваются, и приступ удушья становится смертельным, когда он кидает сигарету в горящий камелёк. Его движение действует на Гермиону в качестве повода к быстрому бегству. Ей нужно дышать, нужно! Нужно там, где нет рядом Грейбека! Она садится и видит, как он тянется к широкой пузатой чаше возле камелька и открывает крышку, из-под которой начинает подниматься светлый дымок, по запаху схожий с… Боже, только не снова! Тот же запах и дым, из-за которых она потеряла возможность сопротивляться ему! — Н-н… — речь до сих пор невнятная, — не с-смей больше! Гермиона с глухим стоном поворачивается набок, скатившись с наваленных шкур в сторону выхода из шатра. По коленкам режет боль от содранной кожи. Из-за неуклюжего манёвра и удара головой у неё получается сделать полноценный вдох. Хвала богам, она может дышать! Хотя бы это Грейбек не сможет забрать! Развевающиеся от ветра, полотна с двух сторон от вертикальной балки подгоняют вырваться наружу, пока их пасть не закроет её с оборотнем навсегда. Гермиона ползёт к выходу. Шкуры, наваленные по всему шатру, загибаются по краям от её поползновений. В мыслях, а может, уже в фантазиях она стремительно подрывается и бежит, но в реальности едва передвигает ноги от пережиточного действия отравы. Надрывается и ползёт… к свету, спасению… хотя едва ли из стаи можно сбежать… Где её вещи… Она ползёт и ползёт, шумно дышит и боится посмотреть назад… — Нет! — у балки вокруг её лодыжки сжимается горячая рука и тянет её назад в бездну. — Не трогай меня! — она царапает шкуры, но всё равно проскальзывает обратно до ложа. Посмотри на него, посмотри! Но она не может. Жмурится и снова задыхается… Это он! Он! Человек! — Уходи! Уходи! — Пташка, — его голос звучит не так эмоционально, как мог бы при ситуации, когда его любимая пташка умирает от удушья, — подыши-ка ещё. Любимая ли? Гермиона поднимает веки и вырывается из его рук, боясь смотреть в глаза, а он хватает её за волосы на затылке. Как нашкодившего кота, склоняет её над чашей, заставив вдохнуть знакомую отраву. — Нет! — она бьёт его по всему, до чего может дотронуться. — Ч-что это? — спазмы в горле уменьшаются от вдыхания дыма, но вновь подступает тошнота. — М-м, — впервые за утро в нём проглядывается намёк на усмешку, — шиповник с мятой. — Ублюдок! Ты л-лжёшь! — Гермиона обмякает в его руках. Не совсем так, она заваливается на него и использует последний шанс для атаки. Кусает первый попавшийся под зубы кусок плоти на предплечье. Грейбек уменьшает давление на волосы и прочищает горло… почему? Просто Гермиона замирает, сидя на коленях, с зажатой между зубов кожей. Поскольку отрава лишает понятия времени и пространства, она закрывает глаза и сидит. — Пташка, — он зовёт её. Но поздно… кто-то вновь бегает за луной… где же солнце… она не любит загорать… — Пташка! — он смеётся и дёргает рукой. На подбородке течёт… кровь? Опять кровь. Кровь дарует жизнь! Выводит затхлые яйцеклетки… Ну да, а как же плоские черви? У них нет кровеносной системы. Не везёт им. А ей не везёт с любовью всей жизни. Она не хочет больше никого любить! А Гарри? Ах да, Гарри её спасёт… ещё она любит маму и папу… — Ведьма! — слюни текут по его коже, кровь, видимо, тоже, какая постылая рифма. Короче, Гермиона сползает лбом по его руке, испачкавшись в крови. Дальше она ничего не помнит! *** — Мерзкий потрох! Гермиона вновь скатывается со шкур, не понимая где она и сколько сейчас времени. На улице темно, из щели заметны всполохи пламени от костра. Рядом стоит ведро… для каких нужд? Тех самых? Или там вода? Ей нужно в уборную. Уборная комната существует в цивилизованном мире, а здесь есть ведро. Что ещё ожидать от дикарей?! — Отпусти меня, негодяй! Я хотел умереть достойно! Какого чёрта?! Знакомый голос. Гермиона поднимается, но шиповник с мятой смердит на кончике языка и в черепной коробке. Ага, как же! Она пьёт мятный чай с шиповником по утрам. Грейбек думает, что она идиотка? Думает или не думает, а его решение накачивать её неизвестной травой кажется неправильным и странным. Она способна понять, зачем он сделал это при… перед полнолунием, но зачем сейчас? — Отпусти, кому сказал! Слабо чувствуя ноги и руки, Гермиона переваливается через шкуры, крутится, как мячик, пока голова не высовывается из полотен. — Не м-может быть, — она хлопает ресницами, думая, что видит галлюцинацию. Вдалеке Рео несёт на себе, придерживая за туловище, раненого деда Грейбека. — Как ты посмел? — Гери орёт, ударяя Рео по голове, но тот стоически терпит, сжав зубы. Гермиона трёт пальцами по глазам и не может поверить в увиденное, потому что от Гери практически ничего целого не остаётся. Одна рука болтается безвольной плетью, на другой руке отсутствует мизинец. На его теле, включая лицо, повсюду рубцы и участки обгорелой чёрной кожи, но самое ужасное зрелище предстаёт с его ногой, а именно с отсутствием таковой. Вместо целой ноги висит кровавый обрубок, а из места, где должна быть коленная чашечка, торчит округлый конец бедренной кости. — Старик, — Гермиона вздрагивает, заметив Грейбека за костром. Одетого. Хорошо, ей тяжело смотреть на него обнажённого. Прерывистое дыхание сбоит, а унизительный страх вновь увидеть трансформацию в волка усиливает спазмы в желудке. — Ты выжил! — он подходит к Гери с удивлённой мордой. — Твоё сердце не билось! К удивлению Гермионы, Грейбек берёт деда на руки и весьма осторожно сажает на бревно, а Рео подносит ему кривую палку в качестве трости и металлический диск, который Гери прикладывает ко лбу. — Пол рухнул, я провалился в подвал! — недовольный Гери отталкивает Рео, пригрозив ему диском. — Очнулся после трансформации и стал ждать! Другие оборотни тоже прислушиваются к словам Гери, но Гермиона намеренно не смотрит в их сторону. Надо бежать! Она напрягает ноги, но не хватает сил. — Чего ждать? — Грейбек принюхивается, по-видимому, оценивает состояние Гери. — Чего-чего, болван! Смерти, конечно! Гермиона хватается за горло и сплёвывает мокроту, поразившись поведению Гери. Разве Грейбек терпит такое поведение? — Вот не надо было мне руку вправлять во время пожара! — Гери чуть не воет, сместив диск к подбородку, а затем кидает его Рео. — Охлади ещё! Руку вправлять? Значит, Грейбек пытался его спасти, но не смог… И выразил скорбь, загнав тебе узел! Ублюдок! У неё кружится голова, она аккуратно садится на колени, но снова падает ничком! Рео опускает в бочку с ледяной водой диск, мельком встречается взглядом с Гермионой и, поджав губы, возвращается к старику. Грейбек садится на корточки перед Гери и почти мило для его жуткой морды сводит брови, а на губах пестрит лёгкая улыбка. Мерзавец! Мерзавец! Противен, противен! — Зачем ты приказал обыскать Стацию? — Гери с негодованием тыкает пальцем в Грейбека. — Этот идиот, — он указывает на подошедшего Рео и выдёргивает холодный диск из его руки, — откопал меня в развалинах и чуть не погиб от встречи с аврорами! Они до сих пор там рыскают, а один из них вовсе не давал мне спокойно умереть! Орал и орал имя твоей супруги! — Гермиона округляет глаза, схватившись за сердце. — Мы едва смогли уйти! Я как шрам увидел, сразу подумал, что это Поттер! Рео тащил меня, а тот всё не унимался, кидаясь заклинаниями! Будто Гермиона на самом деле пропала, ты можешь себе представить?! Да я посмотрел на неё! Выносливая, как моя Фреки, только роста не хватает. Кто её куда заберёт, да?! — Гери начинает хохотать, но потом резко затихает, прижимает диск к порванной губе и стонет от боли. — Когда же я увижу дорогую Фреки, почему вы не дали мне умереть?! — он держит палку у навершия и опирается лбом на тыльную часть ладони. В этот момент Гермиона не выдерживает и давится. Да что же такое… отрава или паника? Она не может дышать! Схватившись за горло, она подрывается, чтобы встать, но случайно ударяется локтем о крепление шатра и вскрикивает, припав к земле. Факт того, что на ней по-прежнему нет ни клочка одежды, выкрашивает лицо в красный цвет. Гери вздрагивает от шума, потом замирает, принюхивается и поворачивается в её сторону. Гермиона еле живая валяется, обхватив себя за горло. — Д-дедушка, п-помоги! — она делает глубокие рваные вдохи и смотрит на него с мольбой в глазах. И тут происходит самая лучшая сцена в её жизни за последние сутки. Гери смотрит на неё и хмурит лоб. Достаёт очки и надевает, прищурившись. Но в разбитых очках отсутствуют стёкла, поэтому он склоняет голову, сильнее щурится и снова принюхивается. Ошеломлённо замирает и… Гермиона давится, но на этот раз слюной, потому что в следующий момент Гери с гневом поворачивается к Грейбеку и со всей силы ударяет его палкой по голове. Внук успевает наполовину прикрыть морду рукой, но далее с необычной для старика скоростью Гери бьёт его металлическим диском по лицу. Потеряв равновесие, Грейбек садится на землю, почти упав на спину, а из ноздрей и перегородки сломанного носа течёт кровь, но почему-то его рука поднимается не к носу, а к глазу. Перекатившись на локоть, он хрипит и отхаркивает кровь. — Болван! — Гери с замахом кидает в него диск и, перехватив трость, поднимается, вцепившись в плечо побледневшего Рео. — Куда? — бормочет Рео. — Куда-куда, туда! — старик хлопает Рео палкой по груди и указывает на Гермиону. То ли галлюцинация, то ли правда, но Гермиона от души хочет обнять Гери и посоветовать ещё раз избить командира оборотней. Забыв, что надо сердиться на него за брак, она чуть ли не с облегчением чувствует его ладонь, прижатую ко лбу. — У неё лихорадка, — Гери дотрагивается тыльной стороной ладони до её щек. — Нет, — тихо говорит Рео, — это эффект опийного мака. Опиум! Вот ублюдок! Гермиона закрывает глаза, вновь провалившись в дурман. — Что с ней произошло? Гери спрашивает у Рео, но тот молчит и хмуро смотрит на поднявшегося Грейбека, который всё ещё зажимает свой правый глаз. — Села на ствол, — голос Грейбека очень глухой и скрипучий. — Вернись в свой лес и зализывай раны. Свой лес? Ещё лес? Какой лес? — Не у-уходи — привалившись виском к Гери, она слышит его болезненное шипение. — П-прости. Оказывается, привалилась к обрубку ноги. Гери велит Рео уложить Гермиону и закрыть крышку с испарениями, но подошедший Грейбек хватает Рео за плечо и отталкивает от шатра. Гермиона мотает головой и поднимает на него взгляд. По окровавленному лицу стекает белёсая жидкость… Гери выбил ему глаз? Она начинает медленнее моргать, из шатра веет маком. — Ты ранен? — слова вырываются сами. Она закрывает глаза, проклиная себя за вопрос, служащий плохим воспоминанием про встречу с волком. Гери подхватывает её, но из-за проблем с ногой сам приземляется на землю, а Гермиона теряет сознание. *** Она в бреду. Ничего не понимает, не знает, не живёт… Накрытая шкурой, за шатром она слышит двух курящих Грейбеков. — Не б-бей Гери за г-глаз! — бредит она. — Я в-выбью тебе второй! Гермиона крутится на шкурах и видит лунный свет… — Верни её домой! — У неё нет больше дома, — тянет Грейбек, — мируза сожгла его дотла. Мируза? Гермиона стонет и закрывает предплечьем глаза. Знает, что они слышат её. — Ублюдок! — повернувшись на живот, она апатично следит за тенями. — Д-дедушка, дай м-мне трость! Лучше д-дай волшебную палочку! *** Гери сидит рядом и прикладывает прохладный кусок ткани к её лбу. — Почему ты не хочешь, чтобы он обратил тебя? — П-пусть попробует! — Гермиона пьёт воду из глиняной чашки, вцепившись в запястье Гери. — Я з-загрызу его до смерти! — она всхлипывает, без сил упав навзничь. — Ну-ну, пташка, не кусай удила, — звучит где-то вне поля зрения. *** День за днём, час за часом. Когда придёт Гарри? Почему не помогает Гери… Перед ней опять дымится чаша… Кто-то кормит, кто-то водит в ретирадное место… Разве Грейбека заботят удобства… не умрёт ли она от мака… — Привыкнет, — говорит он Гери, — никуда не денется. — Её ищет аврорат! — Ну-ну. *** Ещё одна ночь, ещё один день… Гермиона лежит на животе, но внезапно теряет тепло из-за сдёрнутой шкуры. И получает не тепло, а жар обнажённого тела… Перед её носом на шкуру мягко опускается амулет, а за ухом она слышит хриплый голос: — Кому принадлежит волчий апотропей, пташка? — он поворачивает Гермиону набок, прижавшись грудью к её спине. Захныкав, она отодвигается, но Грейбек обхватывает её горло одной рукой, а второй держит за талию. Запрокинув голову, она чувствует влажное скольжение на шее и давление зубов. — Т-тебе, — плачет она, боясь худшего. — Не к-кусай. — Мне, — он проводит ладонью по её телу, поглаживает и щекочет лобок, — как и ты, верно? Она не узнаёт себя. Почему теперь так сложно чувствовать его прикосновения… Понятно почему! Но её страх не сопровождается равнодушием к нему. Она хочет ударить его морде, как ударил Гери. Честно, она не знает, что происходит с его глазом. Заплывшее веко полностью скрывает яблоко, а под глазом алеет глубокий рубец. — Верно? — он зажимает горло и поглаживает пальцем под подбородком. — Н-нет! Больше нет! — Наново не куксись, мак тебе больше не пригодится, — приподняв ладонь, он царапает её ноготь своим, а Гермиона закрывает глаза, приготовившись к боли на пальце. Но ничего не происходит. На удивление ноготь крепкий, хотя при таком давлении мог бы сломаться. Она закрывает глаза и шепчет: — Ты противен м-мне! — Тогда перестань скулить и выбей мне второй глаз, — усмехнувшись, он гладит по бедру и задумывается о чём-то на долгие минуты, потом его голос приобретает суровые ноты. — Гери тебя не спасёт, пташка. — Почему? — горло болит, она произносит шёпотом. — Он подчиняется вожаку, несмотря на мнимые привилегии. — Привилегией считается ударить ублюдка? — У тебя такой привилегии нет. *** Ей снятся кошмары произошедшего, подзывая жалеть себя и отомстить Грейбеку. Гери принёс ей одежду, в которой она попалась бездушным тварям, но среди вещей не хватает одного сапога. Кто-то утащил… Постыдные воспоминания клешнями сдавливают голову, плывущую в пьяном дурмане. В шатре слишком жарко и душно, чтобы появилась возможность насытиться свежим воздухом. Сколько проходит времени? Неделя? Две? Месяц? Гарри должен её найти… Гнилостный запах вызывает приступ тошноты, когда в шатёр заходит неизвестный оборотень. Гермиона не хочет на него смотреть, бросаясь немыми молитвами, чтобы он ушёл. Вяло мотая головой, она шипит от острого укола на пальце. Оборотень смешивает кровь в котле с непонятным зельем, и в этот момент в шатёр заходит Грейбек. От зелья поднимается зелёный пар. Она догадывается, зачем у неё взяли кровь. Голос Грейбека абсолютно нейтрален: — Понесла-таки. Не нужно быть умной, чтобы догадаться, почему он подходит к чаше и закрывает крышку. Гермиона жмурится до боли в глазницах и пропадает в бездне осознания… Он ведь предупреждал, что является подонком… вот, во всей отвратительной красе… После двух недель макового дурмана, она проведёт с Грейбеком ещё полтора месяца прежде, чем авроры нападут на стаю…