Лакрица

Сложно ли понять, когда голова полностью очищается от отравы? Да. Проснувшись и открыв глаза, Гермиона понимает сразу, что действие мака больше не удерживает физические силы под контролем. В шатре никого, на улице раздаётся стандартный для оборотней гогот. Несмотря на чуткий слух, они общаются между собой громко и недружелюбно. Гермиона садится и быстро осматривается. В последний раз, когда Гери к ней заходил, она узнала, что наступило время новолуния, значит, оборотни могут менее агрессивно среагировать на попытку побега. Кошмары больше не снятся. Голова упрямо отгоняет воспоминания очередной панической атаки в присутствии Грейбека от мучительного известия касаемо её положения. Гермиона сидит с горбатой спиной, крепко зажимая шкуру на талии, и содрогается от мысли про беременность, которая теперь кажется такой же неизбежной, как и все события, связанные с Грейбеком. Какой же глупой она была в своей квартире, попивая чай у окна и смеясь над предположением допустимого брака и детей… Если бы папа узнал, он приложил бы Грейбека так же, как Гери, а может, сильнее. Его бы не остановили клыки, папа всегда готов защитить своё чадо. Папа, мама… не успев насладиться общением с ними, Гермиона с горечью проклинает себя за отъезд из Австралии. Они ведь ждут. Мама трепетно хочет вернуться в Англию поближе к дочери… Родители… те, у кого есть ребёнок, ребёнок, ребёнок… Гермиона выпускает шкуру и прикладывает ладони к животу. Как и отвращение от совокупления с животным, она чувствует пренебрежение к своему телу… Надавливает на живот и ничего не ощущает… А что можно ощущать на начальном сроке?! Нет! Гермиона не ощущает беременности как таковой, будто разум отчаянно отвергает домысел о случившемся. Чувство, словно и нет ребёнка, а последние недели — лишь кошмар. И какая была бы реакция, если бы Грейбек не предстал перед тобой волком?! Что? Если бы ты забеременела раньше. Гермиона не знает, поскольку прежде теряла голову от любви к нему. По всей видимости, известие напугало бы, но она бы смирилась и признала, что союз с Грейбеком вечен, следовательно, появление детей являлось бы вопросом времени. Гермиона хмурится и, закрыв глаза, закрывает лицо руками. Размышления, свободные от разгула галлюцинаций, наводят на мятежную мысль, что нет ни одной причины, из-за которой она бы не приняла ребёнка от Грейбека, кроме его последнего поступка. За рассуждением следует ещё одно. Преступления, служение Лорду, нападение на Фелисити не могли оттолкнуть её от оборотня. Какое лицемерие… О других не думаешь, а когда речь заходит о тебе, страдаешь на чём свет стоит. Будто Фелисити было легче?! Она не сидела на узле… Отлично, создай уровни страданий и возвысь себя над её болью по своему сучьему капризу… он бы так и сказал… Ублюдок! Что ей делать с ребёнком? Даже Гери отреагировал двойственно. Зайдя в шатёр, когда Грейбек закрыл крышку с маком, дедушка посветлел и почти улыбнулся, но потом, увидев бледное лицо Гермионы, поджал губы и склонил голову. Что ей делать? Гермиона зарывается руками в волосы и сжимает кулаки. Боль отрезвляет, но она не знает, как быть. Что делать? Что делать? Попросить Гери сварить зелье? Принять яд? Грейбек не позволит. Гермиона жмурится, задавшись вопросом, ненавидит ли она его… Его, это кого? А? По-твоему, невинного ребёнка можно ненавидеть? За что? За поступок его отца? Не сам же малыш случайно в матку влетел… Вдруг он будет человеком! Твою ж… Жестокость — порождение ненависти. Гермиона не имеет права ненавидеть безвинный плод. Себя вполне, потому что не смогла себя защитить, а его нет! А Грейбека? Она ненавидит волка! От этой правды шумит голова и язвами болеет сердце. Грейбек, каким был подонком, таким всегда и оставался, а волк… светлая сторона её души, хранитель отваги и надежды, существо, достойное поклонения… Только божественное создание можно возненавидеть, поскольку ненависть сама по себе чрезмерно могущественна и опасна. По крайней мере, в книге по защите от тёмных искусств «Лицом к лицу с безликим» в восьмой главе указано объяснение, почему волшебникам не всегда удаётся вызвать Патронус. Ненависть сложнее и сильнее любви, и Гермиона не позволит волку забрать у неё Патронус. Что ему будет от её ненависти? Ровным счётом ничего не будет! А ей? Ей сулит бедой, ибо ученики Годрика не жертвуют душой ради злобы и ненависти! Другое дело — мщение за причинённую боль. Гермиона хочет, чтобы он осознал содеянное, прочувствовал боль и раскаялся, вымолив прощение! Волк? Или… Сколько слёз, сколько проклятий под гнётом дурмана, сколько причитаний, а Гермиона до сих пор не может осознать простую истину, что под одной мордой скрываются оба Фенрира. Жутко, неправильно, несправедливо. Грейбек использовал её доверие к волку и поймал в Королевском лесу, чтобы отдать Пожирателям. Пусть косвенно, но он виноват в смерти Добби. Ты сама позвала волка в палатку! Гермиона склоняется, намеренно ударившись лбом по коленям. Тянет волосы и чувствует, как взрывается котёл… голова! Голова! Голова! К чёрту сквернослова и его котёл! Ты сама пялилась на него на дереве, а могла бы сразу спасти друзей и аппарировать! Идиотка! Идиотка! Гермиона едва волосы не рвёт от крамольной мысли, что мак оберегал её от тревожного самобичевания. Сон помогал забыться во мраке кошмаров. Теперь она не знает, как дальше жить. Нужно бежать! Единственное правильное решение! Гермиона не хочет думать о ребёнке, она вовсе не желает ни о чём думать, кроме успешного побега. Да! Срочно необходимо в безопасном месте поговорить с Гарри, а лучше с мамой. Почувствовать свободу и всё обдумать. Свобода! Свобода! Подальше от него! Подальше, пока есть время до полной луны. Гермиона резко откидывает шкуру и стремительно несётся к выходу из шатра. Дневной свет манит в объятия свободы, а рассудок не следит за внезапным порывом. К чёрту! К чёрту! Кто повстречается, всех раскинет, бегом пробежит весь лес до площади Гриммо. Ни за что не остановится! К чёрту всех! Она бежит, не думая о том, что на ней отсутствует обувь. Надеты только штаны, завёрнутые до колен, и порванная блузка. Мозг активно поддерживает страстное желание сиюминутно покинуть стаю. К чёрту! Она не слышит металлическое звяканье, не чувствует давление на лодыжке… упивается желанной свободой и выбегает из шатра… — Уйди с дороги! — на бегу бьёт кулаком мимо проходящего оборотня с дровами. Подпрыгнув, отталкивает другого и летит дальше, но неожиданно в лодыжке появляется острая боль. Вскрикнув, она заваливается вперёд, успев приземлиться на руки. Какого дракла? Подскочив, она шипит и смотрит на длинную металлическую цепь, вытянутую из шатра до её правой ноги. При падении Гермиона ранит лодыжку из-за трения с кольцом. Присев на одно колено, она теребит кольцо, пытаясь снять его с ноги. «Если предашь, я навсегда овладею твоей жизнью и свободой». Сука! Таки посадил на цепь! Гермиона сжимает зубы и, вслух проклиная Грейбека, пытается стянуть кольцо. Запоздало слышит смех поблизости и резко вскидывает голову. — Моя взяла! — на кряжистых пнях рядом с Гермионой перед колченогим столом сидят пять оборотней с медными кружками. — Как и говорил! Взбрыкнёт, когда продерёт зенки! — Что ещё ожидать от безумной шлюхи?! — чокнувшись, оборотень кидает другому три кната. Покрываясь испариной, Гермиона продолжает тянуть кольцо, но стопа не проскальзывает. Кидая в оборотней презрительные взгляды, она скрывает своё удивление от их внешнего вида и поведения. Если в полнолуние каждого из них можно было назвать уродливым монстром, то сейчас они предстают просто отталкивающими личностями, хотя одного из них на лицо можно даже назвать привлекательным. Они смеются и играют в кости, без намёка на агрессивные действия в её сторону. За спиной раздаются звонкие удары от железных орудий, но Гермиона не обращает внимание, садится пятой точкой на землю и продолжает безрезультатно стягивать цепь. — Помочь, а? — сутулый оборотень с рыжей бородой достаёт из-под стола двуручный топор и кидает его на цепь. — Не поднимет! — сосед наполняет кружку, склонив гранёную бутылку, и кидает на стол монеты. — Ставлю два! — Поднимет! — оборотень, сидящий напротив, допивает залпом и ударяет рукой по столу. — Ставлю три! — Четыре! — Давай, сучка! — рыжий разок хлопает руками и указывает Гермионе на топор. — Четыре кната на тебя поставил! Не подведи! Раскрыв рот, Гермиона смотрит на них во все глаза. Горестно ожидает, что начнёт задыхаться, но паническая атака не наступает. Она боится только одного человека. Если бы Грейбек не использовал опийный мак, она бы смогла ранить хотя бы нескольких оборотней. К чёрту! Гермиона хватает топор за рукоять. Сцепив зубы, поднимает и бьёт лезвием по цепи. — Четыре! Я знал! — грохнув кружкой по столу, оборотень разливает часть выпивки и надрывается от смеха. — Твоя взяла! Гады! Топор действительно очень тяжёлый. Гермиона медленно поднимает его и неуклюже бьёт по цепи. Бьёт и бьёт десяток раз, потом склоняется и начинает резать лезвием топора по металлу, но ничего не происходит. — Не трудись! — голосит оборотень. — Без толку! Печально, но он прав. На цепи от топора не остаётся даже мелкой зазубрины. Разозлившись, Гермиона сжимает топор двумя руками и встаёт с земли. В полной мере показывает неприязнь и шумно дышит, встав перед оборотнями. — Вскинется? — рыжий веселится, доставая ещё монеты. — Один кнат! — Взбрыкнёт! — оборотни чокаются, не показав даже малейшего намёка на волнение от угрозы получить топором по башке. Гермиона про себя посылает их куда подальше, найдя повод для утешения в том, что воздух свободно насыщает лёгкие, не вызывая приступ. Стая будто бы живёт обычной сельской жизнью. Костры заложены досками. По большому участку оборотень подгоняет лошадь с телегой, перевозящую деревянные ящики. Из домов с настежь открытыми окнами слышен детский плач. Самки сидят на брёвнах полукругом напротив хижин и сшивают шкуры. У шатров висят тушки животных… кто-то рубит дрова, кто-то собирает мусор в холщовые мешки. Из высокого шатра раздаются возмущённые стенания Гери. По-видимому, ему изготавливают протез для ноги, но, судя по ворчанию, не очень подходящий. Только неутихающие удары железом долбят по голове… Гермиона поворачивается в сторону звуков… Спокойно, спокойно, дыши! Через несколько небольших шатров у одноэтажного барака, похожего на кузницу, Грейбек ритмичными ударами молота отбивает… то ли лом, то ли тесак, раскалённый до ковочной температуры. Гермионе всё равно, какое орудие он куёт на этот раз. Грейбек стоит к ней спиной. Если вспомнить, сколько раз бил молот за время её возни с цепью, он ни разу не повернулся к ней, но Гермиона уверена, он всё слышит. Ублюдок! На достаточном расстоянии от него она прислушивается к себе и борется со страхом. Липкий ужас от его присутствия, сковывающий лёгкие, совсем не поможет в побеге. Ей нужна духовная мощь для борьбы! Она достаточно пролежала в дурмане, чтобы набраться физических сил и понять, что Грейбек не ослабит давление на её тело и душу. Более того, наоборот усилит, поскольку она против воли забеременела от него. Он явно ожидает, что её будут посещать мысли про… про… ладно, она многое пережила и может говорить прямо… он явно ожидает, что её будут посещать мысли про избавление от ребёнка. Гермиона запоминает скользнувшую горечь от сей мысли. Она не считает, что вправе даже думать о смерти ребёнка, ибо малыш в зачатии не виноват, но и сама ничего, кроме жалости, к нему не испытывает. Может, перестанешь олицетворять его с Грейбеком? Что? Олицетворяй с собой! Он твой и ничей более! Существует вероятность, что малыш и вправду будет человеком. У женщин, заражённых ликантропией, иногда рождаются необращённые дети. Дело случая! Не думай! Главное — дыши ровно, не паникуй! И признай! Признать? Да! Грейбек тебя обманул, использовал и изнасиловал в обличье волка! Тебе мерзко, противно, страшно, но никогда не забывай уроки прошлого! Любовь? Нет, идиотка! Решимость, воля и смелость! Волк тебя научил и погиб, но погиб не напрасно. Ты самостоятельно наделила амулет мощью своей веры, но апотропей тебе больше не нужен! Ну… Ты же не будешь слабой и подавленной до конца жизни?! Несчастья закаляют характер, обучая правильно ценить жизнь! Вспомни лучшего друга и живи по опыту Гарри! Как и Фелисити, его тоже не сажали на узел… Тогда к чёрту узел! Волдеморт столько боли причинил Гарри, что твоя беда выглядит никчёмной, абсолютно не соответствующей Гриффиндору. Подумаешь, яйца в вагину вошли… Это не яйца. Не суть! Дело не в яйцах, дело в обмане, а если в обмане, значит, главная душевная травма не зависит от физического истязания. Уж на что Грейбек соизволяет себе быть аккуратным, так это на оплодотворение. Мерзавец. Не то чтобы пережитую боль от вторжения нельзя было терпеть… Противно понимать, что он вторгся не таким, как обычно… боль вторична, да… Ещё это тёплое масло, видимо, заранее подготовленное. Грейбек мог бы вставить насухую, ему вовсе не сложно насильно пихать в неё член при любых обстоятельствах, но тогда он был… ну, осторожным, наверное. Неприятно. Что? Раньше он не был с ней так нежен. Неприятно вдвойне, что единственный раз, когда ублюдок старался заниматься сексом менее жёстко, это тот самый проклятый вечер. Хватит скулить и себя жалеть! Нет ничего важнее, чем побег, ради которого нужно забыть жуткие яйца и прекратить бояться ублюдка! «Тогда перестань скулить и выбей мне второй глаз». Верно! Гермиона делает глубокий вдох, поставив себе задачу сперва преодолеть панические атаки. Рукоять выскальзывает из влажных ладоней, но она крепче сжимает топор. Смотрит на Грейбека, пытаясь обратиться к нему по имени, но получается только в мыслях. В штанах и без рубашки он невозмутимо отбивает по наковальне нелепый лом. На боковинах сапог торчат волшебная палочка из ругару и… Ублюдок… и её эбеновый нож! Гермиона отходит от оборотней и напрягает руки, поднимая перед собой тяжёлый топор. За столом давятся выпивкой и не успевают рвануть к ней до того, как Гермиона быстро закручивается вокруг своей оси. Невольно обмотавшись цепью вокруг ног, на пределе своей силы она кидает топор в сторону Грейбека. Перспективный кадр замедляется в её голове под мгновенную тишину. Гермиона слышит своё дыхание и наблюдает, как топор с грохотом врезается в оконную раму кузницы, разбив угол стекла, и отлетает к наковальне, приземлившись аккурат возле ног Грейбека. Так ему! Жаль, что топор не упал на ногу. Гермиона сжимает руки в кулаки и яростно смотрит на него исподлобья. Дыши, дыши! Считай вдохи… Грейбек ещё дважды ударяет молотом, будто не заметив падения топора, а потом медленно поднимает голову и слегка поворачивается к ней, искоса встретив зрительную связь. Из-под лохматой длинной чёлки его взгляд кажется пугающим, но чуть приподнятый уголок губ подрагивает в усмешке, специально сдерживаемой. С виска по щеке скатывается капля пота от ковки раскалённого металла. Вдох, выдох. Всё хорошо, представь его самого на узле и смейся! Нет, лучше не надо. Он всё равно устрашающий вне зависимости от направлений её воображения. Дышать, дышать… не бояться! Страх способствует разрушению цельной личности, обратив жизненную силу в смертельную слабость. Быть цельной, быть цельной, горе обратимо! Гермиона наполняет лёгкие воздухом. Скинув накрученную цепь с ног, она напрягает спину и требовательно кричит: — Отдай мой нож! — вскинув руку, указывает пальцем на его сапог. Не заметив виноградной лозы, она догадывается, что Грейбек припрятал её палочку в более надёжном месте. Хотя бы нож он должен ей вернуть! — Отдай немедленно! — по слогам чеканит она. — И сними с меня цепь! — дрыгнув ногой, она звенит сталью. Оборотни за столом наполняют кружки, кидая насмешливые комментарии про Гермиону, но она отдаёт всё внимание Грейбеку, тренируясь сохранять контроль над приступом тяжёлой тревоги. Безопасное расстояние помогает ровному дыханию, однако Гермиона сбивает счёт вдохов из-за движений Грейбека. Отвернувшись, он кивком головы подзывает ближайшего оборотня к наковальне и передаёт ему молот. Под шум возобновлённых ударов Гермиона сглатывает и наблюдает, как Грейбек поворачивается в её сторону. Дёрнув головой, он смахивает волосы за плечи, но большинство прядей остаются прилипшими к влажным ключицам и шее. Уменьшенная припухлость на глазу позволяет только слегка держать его приоткрытым, а рубец по-прежнему кривой красной полосой пересекает носовую перегородку и достигает внешнего угла глазницы. — Бери, — отвечает он, чуть склонив голову к плечу, — свой нож, — поводив подбородком, мельком бросает взгляд на её лодыжку. — Цепь тебе под тушу, — губы продолжают подрагивать в уголках. Вперив взгляд на торчащую рукоять ножа, Гермиона предельно натягивает цепь, но между ними слишком большое расстояние. Она поднимает глаза на его лицо. Теперь Грейбек открыто ухмыляется и с наигранной жалостью цокает языком. — Не можешь, — говорит он. — Подойти к тебе, пташка? — слегка прищурив глаза, точнее один целый глаз, он понижает голос. — Позови меня, и получишь нож. Нет! Гермиона издалека чувствует давление на грудь. Нет! Она явно что-то говорила в бреду о том, что не может больше вслух произносить его имя… Имя, дарованное волку много лет назад… Нет! Словно подгоняя её, Грейбек делает один шаг вперёд… Проклятие! И тут паника накрывает с головой в противостоянии с рациональностью. Как только он приближается ещё на шаг, Гермиона подскакивает, как ужаленная, упав назад… Чёрт! Чёрт! Она начинает задыхаться и хрипеть. Резко поворачивается и на четвереньках бросается обратно к шатру. Дыши! Дыши! Но его приближение действует в качестве удара током. Дыхательные пути блокируются, и Гермиона не может остановить удушье, даже понимая, что должна держать эмоции под контролем. — Не подходи, — приглушённо шепчет она, — не подходи! Боясь повернуться, она видит рядом с шатром деревянную бочку с подтёками. Вода! Вода! Поднявшись, она подбегает к бочке и на секунду пугается своего призрачного отражения на водной глади, но потом набирает воду в ладони и пьёт. Брызгает водой на лицо и, ухватившись за края бочки, тяжело дышит, подавляя приступ. Дышать, дышать, всё хорошо, но… отражение в воде вынуждает резко повернуться и встретиться почти нос к носу с Грейбеком. Она вдавливается поясницей в бочку и хватается за горло… Он слегка поджимает губы, а потом рычит: — Угомонись уже, — схватив за волосы на затылке, под испуганный крик Гермионы он резко разворачивает её лицом к бочке и опускает в воду головой вниз. Нет! Она захлёбывается, опустившись в бочку до плеч. Вода заливает уши и нос. Он её утопит… нет! Нет! Она хочет жить… Последняя мысль поджигает разум. Гермиона отомстит! Отомстит! Грейбек выпускает её волосы, и Гермиона резко дёргается, вскинув голову над водой с утробным вздохом. Подавившись, сплёвывает воду и неуклюже покачивается, отойдя от Грейбека на несколько шагов. Последствия утопления наделяют пылким стремлением жить… Склонившись корпусом, она шумно дышит, приложив ладонь к горлу. Задрав голову, буравит Грейбека злобным взглядом. Дышать, дышать, она дышит, но в горле першит от проглоченной воды. Стреляет в Грейбека пронзительными глазами, а он неожиданно выгибает бровь и спрашивает: — Лучше? А? Что? Гермиона прищуривается, а он указывает на её горло и делает шаг ближе. Сердце содрогается, но Гермиона может дышать… Она выпрямляется, обняв себя за плечи. Холодок от мокрых волос отрезвляет… ровно до момента, пока Грейбек не касается её. Дотронувшись костяшками пальцев до ключицы, он смотрит в её глаза и растягивает рот. — Лучше, — утвердительно говорит он. Дышать лучше, но Гермиона не хочет, чтобы он прикасался к ней, поэтому она отскакивает, ударив его по запястью, и пытается уйти в сторону, чтобы обойти его и спрятаться в шатре. Тем не менее он резко переступает вправо, преградив ей путь, и она с криком врезается его… начинает дрожать, сгорбив спину, и снова чувствует его прикосновение к волосам. Подняв на него опасливый взгляд, она морщится в жалобном выражении, но вдруг… Гермиона слышит сухое многозначительное покашливание где-то за своей спиной. Грейбек на секунду сильнее сжимает её волосы, словно в недовольстве, но потом уменьшает давление, направив неодобрительный взгляд над её головой. Он опускает руку, а Гермиона поворачивает голову и видит на крыльце дома Гери, мерно постукивающего волшебной палочкой по бедру. Хвала богам! Гермиона с облегчением смотрит на старика и возвращает взгляд Грейбеку. Он косо и недобро кривит рот, обнажив один клык, и демонстративно отходит в сторону. Гермиона срывается в шатёр, про себя отправляя всевозможные благодарности Гери, но уже у полотен вздрагивает от шлепка по ягодице. Она резко поворачивается, а Грейбек проводит подушечкой большого пальца по уголку улыбчивого рта и возвращается в кузницу. *** Грейбек не трогает её. Хорошо. Проходят дни. Гермиона просыпается рано, чтобы каждое утро выходить из шатра, пока на улице безлюдно. Осматривает, изучает территорию и с нетерпением ожидает прихода Гери. Сегодня он появляется к обеду. Медленно переставляя импровизированный костыль, Гери кряхтит и принимает её руку в качестве дополнительной опоры. Усевшись на шкуры, он осматривает Гермиону и переводит взгляд на мясную нарезку рядом с камельком. — Ты набрала вес, — улыбается он. Вправду. Оборотни кормят её больше пяти раз в день. Без особого желания, но из-за необходимости Гермиона потихоньку привыкает к условиям по опыту прошлых скитаний во время поиска крестражей. По утрам в шатре омывает себя водой, набранной из бочки в ведро. Ест зелень и мясо непонятных зверей, пьёт много воды. Гермиона просто кивает в ответ на его наблюдение и шёпотом просит: — Гери, пожалуйста, дай мне волшебную палочку! — в голосе сияет мольба с большой надеждой. К её удивлению, Гери грустно вздыхает, но достаёт из кармана светлое древко. Гермиона потрясённо выхватывает палочку и… Ничего не происходит, аппарационные чары не действуют. Нахмурившись, Гермиона плавно водит палочкой и пробует поднять шкуру с земли: — Вингардиум Левиоса! — Гермиона чувствует поток магии, но в последний момент заклинание будто бы блокируется извне. — На территории стаи только оборотни могут использовать магию, — сморщив лоб, Гери пожимает плечами, — в крайних случаях. — Почему? — Участок защищён анти-магическим полем. Гермиона понуро возвращает ему палочку. Поджав колени к груди, грустно спрашивает: — Авроры смогут найти стаю? — Ну, — Гери чешет подбородок и скупо улыбается, — вряд ли. Территория леса слишком большая для быстрого поиска. Чтобы пройти защитный барьер, у них должна быть кровь оборотней. Гермиона покручивает кольцо на пальце, отчего кровь переливается по клыку. Видимо, так же она течёт по её сердцу… — Гери, я должна сбежать! — застонав, она падает лбом на колени. — Не думаю, что держать тебя против воли в стае является разумным решением Фенрира, но всё же спрошу, почему ты хочешь сбежать? Гермиона сводит брови на переносице и поднимает голову, с недоумением посмотрев на Гери. Очевидно же! Судя по взгляду, старик действительно ожидает услышать ответ, хотя понимает её недоумение от прозвучавшего вопроса. — Из-за Фе… из-за Грейбека! — тихо говорит она. — Не хочешь его видеть, — утверждает он. — А раньше почему хотела? Какого чёрта? Гермиона глубоко вздыхает, собираясь ответить, но Гери наклоняется и кладёт ладонь на её плечо. — Бесспорно его и раньше нельзя было назвать благородным, — протянув раздумывающий звук, Гери улыбается, — приятным и сострадательным, ведь так? — Конечно! — она повышает голос. — Конечно-конечно, — Гери смеётся и поглаживает её по плечу, успокаивая. — Расскажу тебе короткую историю! — вдохновившись непонятно почему, Гери убирает ладонь и садится ровно, вперив взгляд в сторону камелька. — Однажды моя дорогая жена утратила контроль над сознанием при полной луне… Гермиона выгибает бровь, заметив заслезившиеся глаза Гери, но на его губах по-прежнему сохраняется мягкая улыбка. — Потеряв обладание, Фреки напала на женщину, которую любил Варк. — Варк? — Мой сын. У них в семье все имена подбираются под стать мифическим созданиям? Теперь имя связано с варгами по звучанию с разницей на одну букву. Будь внимательна! Бабушка Фенрира напала на его мать… всё же он говорил правду. — В результате Фреки погибла от ранения, полученного, когда Астреция защищала себя от нападения. Гермиона борется с желанием обнять старика. С одной стороны, она понимает, что мать Фенрира защищалась от клыков и когтей неистового зверя, с другой, ей очень жаль Гери, потерявшего жену. Представив, Гермиона вздрагивает и осторожно спрашивает: — Ты смог простить Астрецию? — Да, потому что после потери намного важнее чувствовать скорбь, чем желать мести. Скорбь знаменует смирение с потерянной любовью, — Гери поворачивается к ней и кивает, подтверждая сказанное. — Ты скорбишь по своим прежним чувствам к Фенриру? Не подумав, Гермиона сразу реагирует на вопрос, подняв перед собой сжатый кулак: — Нет, я хочу отомстить! — сказав, она с удивлением замечает внезапно появившиеся одобрение и довольство в глазах старика. Он хохочет и хлопает её по кулаку. — Славно, славно! — опираясь на костыль, поднимается и направляется к выходу. — Раз мы всё выяснили, я пошёл. Чего? Что? Гермиона часто моргает и, свесив ноги со шкур, глупо спрашивает: — Что мы выяснили? — Как что?! — Гери кряхтит и медленно переставляет костыль, чтобы повернуться к ней лицом с круглыми глазами. — Ты страстно желаешь наказать мужа за его плохое поведение, как и подобает настоящей жене. Ты не скорбишь о чувствах, потому что по-прежнему его любишь, но обижаешься на его скверный характер. Поняв, что я смог простить Астрецию за убийство Фреки, ты сравниваешь поводы для прощения и понимаешь, что раз я смог простить Астрецию, то ты точно сможешь простить Фенрира. Что-то у меня голова начинает болеть, — Гери смотрит вверх и утомлённо вздыхает, повернувшись к выходу. — Ей-богу, как дети! Всё им надо объяснять! Гермиона подрывается с места, но… Старик вечно путает все мысли. Проведя рукой по лицу, Гермиона ходит по шатру, мысленно отвергая заявления Гери. Какого чёрта? Такого! Гермиона злится и… Первым делом снова представляет топор и жалеет, что не смогла бросить его в голову Грейбека… «Наказать мужа…» Гери, Гери… Гермиона со стоном падает на шкуры, закрыв глаза предплечьем. Коварный дед! *** Гермиона боится следующего полнолуния. Слышит разговоры оборотней про нахождение авроров в лесу и выходит из шатра, возле которого в неё врезается маленький ребёнок. Светловолосый мальчик лет пяти вытирает слёзы и прижимает ладонь к щеке. — Что случилось? — Гермиона присаживается перед ним на корточки, но малыш отскакивает от неё, вздёрнув нос. — Не бойся, — мирно шепчет она. — Я ничего не боюсь! — сказав, он шипит и тыкает пальцем в щеку. — У меня клык болит. Гермиона бледнеет, представив, как бы она объяснила маленькому оборотню, почему у него болит клык. Приоткрыв рот, Гермиона отводит взгляд, но малыш вдруг склоняет голову, вытянув шею в её сторону. — У тебя странные зубы. Мерлин, Гермиона честно не знает, как общаться с ним. Обычный ребёнок! Общайся просто так… — Да, — только и отвечает она. — Ты точно проиграла бы! — мальчик улыбается и достаёт из кармана дырявых штанов небольшой деревянный брусок. — Смотри, это мои зубы! — его глаза горят от восторга. Он подходит ближе к Гермионе и показывает брусок, на котором заметны многочисленные выемки от детских клыков. — Мои! — повторяет он, указав на самые большие углубления. — У братьев клыки короче, — он показывает другие выемки. В детстве Гермиона играла во дворе в куклы… оборотни играют в игру, у кого длиннее клыки. Прочистив горло, она сухо спрашивает: — А это что? — указывает на другую сторону бруска. Малыш переворачивает и недовольно хмыкает. — У Эдгара когти лучше, чем мои. Брусок исцарапан когтями детей… Гермиона опирается локтем на колено и заводит ладонь в волосы. Бедные дети, как ограничен их мир… — Ничего, — выгнув спину, малыш убирает брусок в карман и сжимает кулачки. — Когда вырасту, я буду таким же сильным, как вожак! Гермиона вонзается ногтями в кожу головы, но не показывает ребёнку негативных эмоций. Он весь светится обожанием. — Ты его не боишься? — глухо спрашивает она. — Его все боятся! — радостно восклицает он. — Поэтому я хочу быть как он! Вожак самый сильный! Бедный малыш. Гермиона сравнивает его с детьми Пожирателей смерти. Скорее всего, многие из них хотели быть похожими на родителей, а может, на Волдеморта. За одной мыслью приходит другая, более ужасающая. Гермиона задумывается, ограждают ли здесь детей от насилия. — Ты… ты видел, как он использует силу? Малыш хмурится, не понимая её вопроса. Садится рядом на землю, вытянув ноги, и поднимает с земли камень. Начинает рисовать камнем абстрактные фигуры на земле, а Гермиона шёпотом поправляет вопрос: — Почему ты думаешь, что он самый сильный? Мальчик вскидывает голову и выгибает брови, посмотрев на неё так, словно слышит нелепый вопрос. — Чувствую. Гермиона сводит брови на переносице. — Как чувствуешь? Закатив глаза, малыш вскидывает руки. — Глупый человек, — смеётся он, вызвав у Гермионы удивление. — Просто чувствую. — Подсознательно? — Чего? — По запаху? — Просто чувствую, и всё, — разозлившись, мальчик перечёркивает непонятный рисунок на земле, а потом хмурится и раздумывает. — Давит немного… — Кто давит? — Гермиона совсем теряется, не зная, как правильно понимать детские волчьи инстинкты, ведь малыш явно старается ей объяснить. — Кто давит? — переспрашивает он, тоже не понимая глупые вопросы человека. — Ты сказал, что кто-то давит немного. — Нет, я сам давлю. — Ничего не понимаю, — испугавшись, что мальчик разозлится из-за её скудоумия, Гермиона берёт ещё один камень и рисует для него облачко. — Я чувствую, как давит вот здесь, когда рядом вожак! — малыш показывает на затылок. Ладно, ей сложно представить своеобразную ауру вожака, влияющую на сознание оборотней. Гермиона рисует, а малыш смотрит на странное подобие изображённых цветочков и солнца. Вдруг Гермионе приходит на ум совершенно неприятная мысль. Продолжая водить камнем по земле, она осторожно спрашивает: — Твоя мать советовала тебе бояться вожака? — Нет, — малыш дорисовывает рожки к облаку. — Г… где твой отец? — Гермиону подводит голос, поскольку она боится услышать, что ребёнок мог быть от Грейбека. — Вон, — мальчик указывает пальцем на русого оборотня, загружающего мешки в телегу, — а мать вон там! — женщина моет пустую бочку у дальнего шатра. Хвала богам! Гермиона жмурится на пару секунд, отгоняя ненужные мысли. В голове звучит заявление Гери, и она ругает себя за испытанное облегчение насчёт того, что у Грейбека нет других детей. Других? Гермиона кладёт камень. Задумчиво посмотрев на ребёнка, тихо спрашивает: — У вожака есть дети? Мальчик берёт два камня и начинает закрашивать солнце. — Конечно! — отвечает он. У неё опадает челюсть, а сердце начинает сокрушать грудину. Малыш подскакивает, спрятав камни в карман, и дотрагивается пальцем до переносицы Гермионы. — У тебя! — смеётся он. — Все знают, что ты на сносях! Он убегает за шатёр, а Гермиона так и садится на землю, согнув ноги. Что бы сказал Гери про её реакцию? Он бы засмеялся и сказал, что Гермиона не испытывала бы облегчение, если бы у неё не осталось чувств к Грейбеку. *** Дуновение ветра касается щеки, когда Гери возвращается к ней в шатёр и достаёт из кармана обрывок пергамента и узкий кусок угля. Из-за ранения он не может крепко сжимать пальцы. Гери медленно водит углем по пергаменту и показывает ей корявую строчку. «Фенрир по-прежнему защищает тебя как свою». Сердцебиение ускоряется, когда Гермиона понимает, что Гери не хочет быть услышанным со стороны улицы. Следующая строчка подтверждает необходимость соблюдать тишину. «А ты?» Перехватив пергамент, Гермиона быстро пишет встречный вопрос. «Почему ты спрашиваешь?» Гери вздыхает и берёт пергамент. «От правдивого ответа зависит твоя свобода». Гермиона думает и начинает писать через минуту. «Нет, я больше не защищаю его, но по-прежнему считаю своим». Гери неопределённо кивает. «Я подумаю, как тебе помочь». Улыбнувшись, Гермиона смотрит на него благодарным взглядом. *** За неделю до трансформации обстановка в стае меняется на удручающую и агрессивную. В последний день вовсе группа оборотней сцепляется в поединках насмерть. Полнолуние давит на её затылок так же, как Грейбек подсознательно давит на оборотней. Гермиона ползает по шатру, закладывая щели шкурами, и проклинает всех вокруг, зная что малая преграда не спасёт шатёр от вторжения. Гложет нарастающее чувство беды из-за уверенности, что Гери больше не сможет держать Грейбека подальше от неё. После наступления темноты Гермиона выглядывает одним глазом в узкую дыру полотна и удивлённо оглядывает почти пустой участок. Оборотни охотятся в лесу, оставив двух сторожевых для присмотра за территорией и младенцами. Насколько она понимает, первая трансформация у детей начинается со второго года жизни. Активно отгоняя мысли о ребёнке, Гермиона всё же осознаёт, что вырастить оборотня она не сможет. У Тонкс тоже были страхи, но рядом с ней всегда находился любящий Люпин. Гермиона прячется в шкурах, сжимая в кулаках цепь, и молится о том, чтобы Грейбек не пришёл к ней и чтобы их ребёнок был человеком. После долгих раздумий она приходит к выводу, что избавляться от малыша нельзя, поскольку она будет всю жизнь вспоминать про убиение. Обвинение в сторону Грейбека не поможет ей избежать боли от причинения вреда ребёнку. Но и отдавать малыша в лапы стаи она не собирается. Мальчик с бруском растёт вне магического мира и не понимает важности социальной адаптации. Гермиона не хочет, чтобы её ребенок был таким же. Услышав вой, она зарывается в шкуры, но… Через пять минут аккуратно подходит к полотну и смотрит через щель на оборотня, тоскливо воющего на луну на крыше одного из домов. Затихнув, он ложится и тихо поскуливает… бедный, без одной задней лапы, с искривлённой передней. В обличье оборотня Гери едва ли выше Гермионы. «Мне нужно вернуться в Календонский лес». Сообщает он во время дневного визита. «Долгие годы я считал Стацию домом, но мне небезопасно оставаться здесь». Потеряв лапу, Гери не может охотиться в лесу, где любое нападение другого существа, вроде дромарога, окажется смертельным. В Каледонском лесу есть зона, где отсутствует крупная добыча, поэтому Гери должен покинуть Гермиону в ближайшее время. Она возвращается к ложу и, накрывшись шкурами, плачет в тон с ним. *** С рассветом ей становится лучше. Вернувшиеся оборотни заваливаются спать. Гермиона наслаждается тишиной и умывается водой из ведра в шатре. Она переодевается в бесформенный серый балахон, оставленный самкой, приносящей ей еду, и стирает одежду. Вывешивает её на шесте, установленном возле бочки у шатра. Зябко, близится зимний сезон. В отличие от оборотней, Гермиона наверняка замёрзнет от холода… Запрокинув голову, она закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ночь полной луны подсказывает путь к спасению. Если бежать, то бежать тогда, когда в стае не смогут её остановить. Нужно добыть волшебную палочку, выбежать за границу защитного поля и аппарировать, пока оборотни охотятся в лесу… Стиснув зубы, она открывает глаза и набирается сил для ещё одного месяца заключения. В следующее полнолуние она попробует сбежать. Как избавиться от цепи? Сломать ногу? Отрезать? Вернувшись в шатёр, Гермиона забирается на шкуры и садится в позу по-турецки. Есть только один выход, чтобы избавиться от цепи… Ну-ну. Выбора нет! Ей нужно заставить Грейбека снять цепь! Подумав об этом, Гермиона ловит странную мысль, не забыл ли Грейбек про неё? С момента, как она бросила топор, он ни разу не зашёл к ней в шатёр, а на улице даже не смотрел в её сторону. «Скучаешь, что ли?» Однажды ухмыляется Гери, когда Гермиона спрашивает, где Фенрир. «Нет, конечно!» Отвечает она ему. Просто ей положено знать, что будет впереди. Нужны стратегия поведения и тактика защиты. Может, Гери убедил его не приходить… «Не дурак же я, чтобы внука лишать жены!» Так и говорит Гери. Если он не влияет на внука, то почему Фенрир не приходит?! Он должен снять цепь! Гермиона выпрямляет спину, делая глубокие вдохи, и тренируется в окклюменции, чтобы предотвратить будущие панические атаки. Закрывает глаза, положив ладони на колени, и очищает разум, концентрируясь только на идеях побега. При каких обстоятельствах Фенрир может снять цепь? Надо назвать его по имени! Может, снимет. Слишком мелочно для него! Так не убедить! Секс? Она не сможет. До сих пор противно думать о прикосновениях к нему! Гермиона задохнётся раньше, чем он разденется. Просьба? Ага, всегда помогает с ним, да?! Сказать, что полюбит его снова, если он снимет цепь? Вздрогнув, Гермиона открывает глаза. Что? Я не люблю его… Разве? Надо бы, если хочешь избавиться от металла на лодыжке. Нет, дело в другом. Я не люблю его? То есть вообще ничего не остаётся от прошлого? Его последний поступок перечёркивает десяток других? И никакой благодарности за спасение её и Рона от нападения Нагини? Кого ты спрашиваешь? Полюбив за короткое время, можно ли так же быстро его разлюбить? Гермиона вновь закрывает глаза, проводит влажными ладонями по бёдрам и пропадает в мыслях… не замечает дуновения ветра и тихий шорох полотен… Ты уже решила, что не испытываешь ненависти во благо учений профессора Гриффиндора. При этом не так уж равнодушна к нему. Ты презираешь и боишься его, но что ещё? Месть! Зачем? «Скорбь знаменует смирение с потерянной любовью». Она жалеет, что вернулась к Грейбеку после битвы за Хогвартс, но не считает свои прошлые чувства фальшивыми. Вспомнив ощущения глубокой тоски и привязанности, Гермиона не признаёт, что может смириться и забыть любовные чувства к нему. Просто эмоции скрываются далеко-далеко, далеко-далеко… Их связь — проклятая бездна! Никуда не убежишь! Всё-таки нужно поговорить с мамой, она найдёт лучшие слова… Дабы освободить лодыжку, лучше поговори с Грейбеком… Гермиона покусывает губы и прикладывает ладонь к сердцу. Держит глаза закрытыми и сильнее выгибает спину… Дыши, дыши… она представляет перед собой Грейбека… назови его по имени… нельзя бояться имён! Гарри всегда называл врага Волдемортом. Он никогда не боялся! Гермиона сильнее прижимает ладонь к сердцу, продолжает представлять оборотня и тихо говорит: — Ф… Фе… Ф-ф… — облизнув губы, она давит на грудину, — Ф-ф… — дыхание ускоряется, но Гермиона старается усмирить сердце, — Фенрир! — Ну? — поблизости раздаётся его голос. Резко открыв глаза, Гермиона вскрикивает и отшатывается назад, полетев с наваленных шкур. Проклятие! Отодвинувшись от ложа, Гермиона ошеломлённо смотрит на Грейбека, лежащего на боку. Он опирается локтем на шкуры, подперев ладонью голову. Гермиона не верит глазам. Он совсем близко. Если бы Гермиона не рванула со шкур, а осталась сидеть, где сидела, в тот момент она могла бы задеть его коленкой. Как давно он здесь? Дышать, дышать! Окклюменция в помощь! Он прежний, одетый в чёрную рубашку, распахнутую до живота, и кожаные штаны с сапогами, где спрятан её нож. Пожевав внутреннюю сторону щеки, Грейбек выгибает брови и с ехидцей спрашивает: — Как самочувствие, пташка? По нраву быть брюхатой? Ублюдок! Сцена из прошлого пылает с той же интонацией в отделе тайн. «Как самочувствие, пташка? Нравится быть женщиной?» Будто бы она переживает с ним все важные этапы своей жизни! Ну, если вспомнить первый год обучения, то так и есть! Ублюдок! Успокойся! Цена свободы — твоё поведение! Заставь его снять стальные кандалы! Гермиона отвечает только, чтобы понять, не собьётся ли дыхание: — Н-нет! Грейбек выпрямляется, сев на шкуры. Оглядев её с ног до головы, хрипло говорит: — Зачем звала? — Я не звала тебя! — Гермиона поднимается в полный рост, приложив ладонь к горлу. Гематома на лице больше не прикрывает его глаз. Остаётся только очередной шрам. Грейбек сухо улыбается, скосив угол губ, и встаёт. Гермиона шарахается в сторону, но он её не трогает. — Будь по-твоему, — бесцветно говорит он, сохранив косую улыбку, и достаёт из сапога её нож. Ублюдок, он специально направляет её внимание на нож. Покручивая его в руках, направляется к выходу… Нет! Цепь! Цепь! И нож тоже нужен! — Ф… — как же сложно, Гермиона обходит его стороной, вернувшись к ложу, и кричит ему в спину, — Фенрир! Мерзавец не поворачивается, просто чуть запрокидывает голову и тихо отзывается: — Ну? Соберись! Соберись! Дыши! — Сними с меня цепь! Он резво поворачивается, слегка сощурив глаза. — Не сдыхаешь больше? — его взгляд направляется на её горло, а голос гортанно похрипывает. — Я… — Гермиона дышит прерывисто и часто, переводит взгляд на нож, который он убирает обратно в сапог, и кратко качает головой в отрицании. И тогда он подходит ближе. Нет! Гермиона позади упирается ногами в ложе. Жмурится и чувствует нарастающее волнение, когда он… Он… он ничего не делает. Она слышит только его неровное дыхание. Открывает глаза и… Грейбек щёлкает её ногтем по носу. Позабытое движение пугает телесным контактом. Гермиона от неожиданности хватается за нос и, потеряв равновесие, падает спиной на шкуры, а сверху её накрывает тяжесть от его веса. Завозившись, она бьёт его по плечам, но Грейбек обхватывает запястья одной рукой и прижимает их над её головой к шкурам. — Охладись, пташка, — другой рукой он зажимает её щеки, заставив смотреть в глаза. Гермиона задыхается. Череп хрустит от напоминания, что после полнолуния с ним можно общаться… нормально! Она должна достучаться до него и снять кандалы! — Нет! Нет! — заскулив, Гермиона двигает ногами, ударив его коленом по бедру. — Не трогай! Мне нечем дышать! Его лицо приобретает угловатые черты из-за раздражённого выражения. Грейбек кривит рот, вперив в неё сверлящий взгляд. Гермиона задирает голову и дрожит, покраснев от удушья, как вдруг… Сердито вздохнув, Грейбек приподнимается над ней. Удерживая равновесие на коленях, склоняет голову и дотрагивается лбом до её щеки. Гермиона дрожит и закрывает глаза, которые застилаются его волосами. И уши улавливают ритмичное гудение, напоминающее урчание. Шумное для слуха и глубокое для души. Грейбек поглаживает большим пальцем кожу на запястьях, которые крепко удерживает, а другую руку прижимает к ключицам. Его клокотание затмевает звуки её тяжелого дыхания. Гермиона жмурится до боли в глазах и дышит ртом, намеренно вслушиваясь и ощущая вибрацию на плече от его горла. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Представь урчащего Живоглота! Дыши, дыши… Он велел охладиться, но спина быстро становится мокрой. Душно, душно. Гермиона качает головой, сплюнув его волосок, прилипший к губам. Высоко поднимающаяся грудь вдавливается в его ладонь. Сумев прерывисто дышать, Гермиона горестно шепчет: — Отпусти меня, — дёргает руками, прося выпустить запястья из захвата. — Ведьма, — перестав урчать, Грейбек тоже шепчет, обдав горячим дыханием кожу на плече, — глянь-ка на зенки. Гермиона открывает глаза и часто моргает из-за мешающих волосков. Грейбек поднимает голову и… — Нет! — Гермиона громко кричит, увидев вместо голубых жёлто-красные глаза. — Нет! Гермиона начинает отчаянно вырываться, вспомнив пережитый ужас от когда-то волшебных глаз. Дыхание вновь сбивается, но на этот раз от упорного сопротивления. Грейбек грубо зажимает её подбородок для зрительной связи. — Я мог бы давно сделать с тобой всё, что угодно, — рычит он, — остынь уже! Гермиона выгибается и дрыгает ногами, с неприязнью смотря в волчьи глаза. — Гери защитит меня! — выдыхает она. Поморщившись, Грейбек хмыкает и наклоняется ближе, коснувшись её носа своим. — С его-то культёй?! — изогнув рот, он ведёт ладонь по горлу до груди и тыкается носом в щеку. — Полагаешь, меня не заводит сопротивление? — помяв грудь, он скользит ниже и сжимает бедро, надавив когтями на кожу через тонкую ткань балахона. Гермиона смотрит вверх на полотно, напрягая руки, и с придыханием молвит: — Полагаешь, угрозами можешь вымолить прощение? Несмотря на реальную опасность с его стороны, Гермиона чуть ли не с облегчением понимает, что воздух достаточно поступает в лёгкие. — Угрозами? — оскалившись, он проводит языком по её горлу. — Угрожать можно на иной лад, сиречь под луной усадить тебя на ствол покрупнее. Гермиона бьёт подбородком по его виску. Тело содрогается от мыслей, что он может взять её в обличье оборотня. Боясь вновь задохнуться, она смотрит в его глаза и робко напоминает причину, по которой он не должен причинять боль: — Я беременна. Сказав, будто бы мгновенно осознаёт, что ребёнок действительно есть, а она будет вынашивать его на протяжении долгих месяцев. Осознание сближает чувства ответственности за обоюдную жизнь. Грейбек на секунду теряет зрительную связь, взглянув на её губы, потом щёлкает языком и произносит: — Пока всего лишь помёт. Осеменить тебя не трудно. Будешь как племенная кобыла от луны до луны таскать брюхо. Вылупившись на него со страхом, Гермиона открывает рот, но сразу смыкает губы. Его слова вместе с глазами, которые блестят красными крапинами, внушают ужас через призму кошмарного будущего. Гермиона больше не может видеть глаза, проклинаемые во снах, и крепко зажмуривается, но Грейбек царапает ногтями бедро и наклоняется к ушной раковине. — Отчего же не смотришь в зенки друга? Ублюдок! Ублюдок! Мысли путаются. Гермиона открывает глаза и яростно шипит: — Ты убил его! Он прикусывает мочку уха и тихо шепчет: — Ага, ты ведь так его любила. Издеваясь над ней, Грейбек отчасти придаёт сил для протеста. — Я не любила его, — хнычет она, уставившись мокрыми глазами на полотно шатра, — он был подобен богу, а ты отнял его у меня! Гермиона оценивает свои слова, как абсолютную чушь, поскольку тот самый бог сейчас дрожит от смеха на её плече. Грейбек подтверждает своё веселье словами: — Наипаче постылые сантименты, — уткнувшись лбом в её плечо, он поглаживает туловище, — впрочем, твой лепет не совпадает с повадками. Иначе ты бы ликовала, что я трахнул тебя под шерстяной шкурой. Слёзы не текут, но мутная пелена закрывает глаза. Гермиона отворачивается от него, посмотрев на выход из шатра. Где же Гери? Пусть избавит её от присутствия ублюдка. Не отвлекайся! Цепь! После полнолуния Грейбек словоохотный и игривый. В другом случае он бы не ластился, а принудил к акту. Раз ты можешь дышать, значит, можешь говорить! — Ты унизил меня перед стаей! — обвиняет она. — Им плевать на тебя и твоё унижение. Гермиона расслабляет замлевшие руки. Смочив горло слюной, она чувствует, что и его хватка на запястьях уменьшается. — Но мне не плевать! — слёзно тянет она. Вдохнув её запах под ухом, Грейбек приподнимает голову. Хвала всем богам, его глаза возвращают голубой цвет. — Скажи-ка, пташка, — он кладёт ладонь на её горло и слегка сжимает пальцы, — в этом твоя проблема? В том, что я засадил тебе при зрителях? Под его рукой дрожит горло от периодического глотания. Гермиона бегает глазами по его лицу, не понимая, спрашивает он серьёзно или глумится над ней. — Ты принудил меня заниматься сексом с животным, — с гневом чеканит она. — Морда столь важна? Он болван? То есть он болван, конечно. Гермиона хмуро взирает на него, скривив рот в отвращении. По взгляду заметен ответ. Грейбек убирает ладонь с горла и опирается на шкуру сбоку от её плеча. Выражение его лица ожесточается. — После майской баталии из-за тебя я несколько полных лун подряд не менял облик зверя, и мог бы остаться им навсегда, — он медленно рассматривает её лицо и останавливается на губах. — На этом твоя никчёмная любовь и закончилась бы? А сколько лепета ведь было! Он переводит взгляд на глаза, изогнув губы уголками вниз, а Гермиона неожиданно для себя краснеет. Внушив, что от злости, отводит глаза на его правое ухо. Тишина сдавливает сердце. Она сглатывает. Не желая отвечать на его признание, Гермиона сипло просит: — Сними с меня цепь, Фенрир, — его имя звучит без запинки. — Пожалуйста, — она прикусывает нижнюю губу и смаргивает слёзы с глаз. Грейбек какое-то время задумчиво смотрит на неё, а потом вдруг ухмыляется и говорит: — Сниму, — Гермиона раскрывает глаза, вступив в зрительный контакт. — Осязай меня. — Ч-что? — Гермиона спрашивает одними губами, а Фенрир выпускает её запястья из захвата. Опираясь двумя руками на шкуры по двум сторонам от неё, Грейбек дёргает головой, смахнув волосы, и повторяет: — Осязай. Он хочет, чтобы она самостоятельно дотронулась до него. Гермиона загорается надеждой избавиться от цепи, поэтому растирает онемевшие запястья и делает пару глубоких вдохов. Для свободы нужно коснуться… Её кожа покрывается мурашками, когда Гермиона застывает взглядом на его губах. Воспоминания угнетают решимость. Закрыв глаза, Гермиона прижимает костяшки пальцев к его щеке. Сухая кожа ощущается как нечто инородное… Гермиона слегка поднимает веки и ведёт пальцы ниже, прижав костяшки к шее, где под пульсацией толстой вены протекает его жизнь. — Пташка, — позвав, он смотрит на её ладонь, опустившуюся к груди. — Не медли. К чёрту! Гермиона жмурится и резко вскидывает голову. Столкнувшись носами, она крепко сжимает зубы на его нижней губе. Но так же быстро отстраняется, зажав рукой рот. К горлу подступает тошнота, и она обречённо сопит: — Они слышат! — мерзко ощущать себя на обозрении дикарей, когда их треклятый вожак приказывает ей ублажать себя в обмен на свободу. Фенрир проводит костяшкой указательного пальца по своей нижней губе, стерев каплю крови, и смотрит на Гермиону внимательным взглядом исподлобья. Его дыхание учащается, а зрачки затемняют голубой цвет. Внезапно он обхватывает её вокруг талии и тянется к волшебной палочке. Достав древко из сапога, снимает цепь заклинанием, и Гермиона оказывается втянута в аппарационную воронку прямо со шкурой, на которой лежит…