Лакрица

Без единого слова Фенрир слезает с неё, небрежно обтерев влажный член и яйца краем её плаща. Даже не взглянув в сторону Гермионы, он поднимает с земли зажигалку и сигареты, соскользнувшие с подлокотника при соитии. Заваливается на соседнюю кушетку, застегнув ширинку и ремень. Не желая смотреть на него, Гермиона натягивает на себя бельё и брюки. Приподнимаясь, она морщится от неприятного ощущения внизу. Из-за грубого трения на половых губах ощущается боль от натёртости, а шея ноет от сильного засоса и пережитого сжатия. Сев на край кушетки и опустив ноги на землю, она щупает затылок, крови нет, но ещё один лиловый синяк ей обеспечен. Похотливый ублюдок! Услышав щелчок зажигалки, Гермиона вдохновляется идеей снова подпалить его чёлку невербальным Инсендио. Затянув хвост и заправив волоски за уши, она вздыхает и поднимает на него уничижительный взгляд. Он кажется отстранённым, молчаливо смотрит сквозь неё, подложив одну руку под голову и скрестив лодыжки. Через сигаретный дым его нечеловеческие глаза затягивают в бездонную пропасть с тонкой голубой окантовкой, за которую можно ухватиться, но нельзя выбраться из пучины. Грейбек не кажется удовлетворённым… А должен? Ты сделала всё, дабы вместо особой благосклонности после разлуки он грубо овладел тобой преимущественно со злостью, которую вовсе не хотел проявлять. Она пришла сюда не за благосклонностью, а за аврорами, и заключила сделку ради спасения их жизней! Раньше после близости в мэноре, когда Фенрир напоминал про долг, его вполне устраивал вариант секса без обязательств, а теперь… Они узнали и полюбили друг друга, пережили короткую разлуку, вступили в брачный союз, создали жизнь… убили жизнь… пережили долгую разлуку, возненавидели… было бы глупо считать, что секс без всплеска любовных чувств горько не ударит по их сердцам. После всего произошедшего Гермиона не может воспринимать секс с ним, как насильственный акт. Странная и неправильная мысль предстаёт закономерной истиной: что бы он ни сделал с ней, Гермиона не назовёт интимный контакт изнасилованием. Грейбек прежний, независимый командир, вожак, наёмник, сквернослов, дикарь и преступник, но она больше не считает его насильником, даже учитывая вполне возможную вероятность, что он мог бы назло сейчас заковать Гермиону в кандалы и трансформироваться в волка для ещё одной сцепки. По прошествии времени Гермиона перестаёт бояться волчьего узла и габаритов оборотня, поскольку мучительный ужас от потери Хати затмевает предыдущую боль, вынудив осознать, какими незначительными были прежние душевные травмы. Вместе с тем постылая любовь по-прежнему закрепляет за Грейбеком статус значимой фигуры в её жизни, но сердце обречено на нестерпимое страдание, поскольку Гермионе недостаточно количества скорби и сожаления, которое показывает Фенрир. Страдает ли он вообще или за прошедший год бесформенный помёт, по его мнению, изживает необходимость помнить и горевать о том, кто даже не родился?! Единственное, что она знает наверняка, это то, что он тоскует по самой Гермионе! А потомство? Сколль служит примером, каким был бы Хати, они бы вдвоём росли, играли и смеялись. Если Грейбеку плевать на гибель одного, зачем ему знать про жизнь второго?! Сердечко ждёт и надеется, ждёт и надеется, чтобы наново, то есть заново воспылать к нему со страстью и трепетом, только бы он сказал, как ему жаль… только бы она увидела в его глазах нужные для неё сострадание и раскаяние, которые отличают человека от нещадного зверя. Ей нужна настежь открытая душа, где живёт бессмертное воплощение сознательных чувств, доказывающих насколько сильно Фенрир полюбил бы Сколля и заботился о нём как отец о сыне, без давления инстинкта оборотня к выведению потомства. Гермиона должна быть уверена, что его забота имеет истоки родительской любви человека, ведь в природе бывают случаи, когда из-за инстинкта выживания животные оставляют или убивают детёнышей с болезнью и врождёнными дефектами. Сколль, хвала богам, родился крепким и здоровым ребёнком, но если представить ситуацию с более тяжёлыми последствиями после выкидыша… Гермиона не знает, как отреагировал бы Фенрир, если бы у Сколля были серьёзные травмы, повлёкшие пожизненные проблемы со здоровьем. И от этого ей становится плохо, поскольку нужная уверенность в Грейбеке у неё отсутствует, значит, рассказывать ему про Сколля она не только не хочет, но и не может по конкретным причинам. Достав волшебную палочку, Гермиона очищает заклинанием одежду и левитирует к себе оторванный значок аврора. Специально виртуозно выводит заклинания, правильно растягивая слоги, чтобы Грейбек видел различия между мастерством своей магии и её, но… Фенрир совсем не обращает на неё внимания. За время, пока она приводит себя в порядок, пришивая магией порванную ткань со значком на плащ, он курит и лежит, опираясь головой на подлокотник и закрыв глаза в изгибе локтя. В отличие от истомы и расслабленного состояния после секса в сеннике, сейчас он выглядит омрачённым. Гермиона дотягивается до его рубашки, лежащей на земле, и поднимает её с намерением бросить ему и потребовать отвезти к аврорам, но… Ладони сами по себе сжимают чёрную ткань, прижав её к груди. За шатром их не слышали оборотни, но Гермиона уверена, что самки по-прежнему промывают её кости грязными языками. На минуточку, пока глаза Грейбека закрыты, она отгоняет резвую идею сплюнуть на его рубашку, чтобы самки учуяли её запах и перестали таращиться на него, как на лесное божество. Суки. Их бы отогнать… мало ли, вдруг Фенрир захочет ей отомстить, поняв, как важен для неё вопрос верности… Не глупи! Думаешь, он был верен тебе из-за убеждения, что ты вернёшься? Он вовсе не ожидал, что ты сама захочешь его увидеть! И что? Он всю жизнь в одиночестве мастурбировал бы без единого прикосновения к доступным самкам?! Ну, теперь Гермиона вернулась. А если бы не вернулась?! Кстати, актуальный вопрос онанизма окрашивает щёки в алый цвет. Фенрир вообще этим занимается, когда один?! Ага, и кончает, представляя, как ломает тебе выю… Шею, твою же магглу! Шею! Гермиона забывается в мыслях, прижав рубашку к лицу. Нет, она не вдыхает его терпкий запах по романтическому зову влюблённой дуры, просто прячет покрасневшее лицо… и вытирает пот со лба… всё лучше, чем плевать на рубашку. Будет ли заклинание подавлять оставленный запах так же, как на её теле, Гермиона не знает. — Где апотропей, пташка? Гермиона резко опускает смятую рубашку на колени. Фенрир смотрит на неё из-под локтя необычным красноречивым взглядом, раз-другой взглянув на свою рубашку. Крепче сжав ткань, Гермиона озвучивает ответ, дважды отрепетированный заранее: — Избавилась от него из-за презрения к тебе. Она произносит со сталью в голосе, зная, что ни один мускул на её лице не дрогнет от преднамеренной лжи. Однако Грейбек лишь затягивается сигаретой и, отстранив ладонь, пару раз водит ей по воздуху, сказав легкомысленным тоном: — Дружила бы с котлом, продала бы. Гермиона чуть прищуривается от раздражения и саркастически выдаёт: — Я дружу только с волками. — С одним, — поправляет он, отбросив окурок и вновь закрыв локтем глаза. Гермиона поднимается и кидает рубашку на его живот. — Где авроры? Вздохнув, Фенрир кратко кривит рот в циничной ухмылке. — В змеиной яме. Нахмурив брови, Гермиона приподнимает палочку и потрясённо спрашивает: — Они живы? — Сомнительно. Гермиона моментально выпускает на волю яростное негодование, вскинув древко и прокричав: — Серпенсортиа! — одно только упоминание о смерти авроров и напрасной жертвенности заставляет её под влиянием нервного импульса призвать змею для нападения на Грейбека. Через несколько секунд Гермиона принудительно оказывается на земле с болью на ноге… она даже не может уловить стремительное движение оборотня и в очередной раз поражается его устойчивым рефлексам. Память отматывается на мгновения назад. Вот она призывает змею, вот Грейбек резко свешивает ногу с кушетки и ударяет Гермиону по голени, отправив в полёт лицом вниз. Вот неядовитый пятнистый удавчик меняет направление из-за дрогнувшего древка и врезается в спинку кушетки, с которой секундой ранее исчез Грейбек. И вот Фенрир хватает Гермиону за хвост волос, резко потянув в сидячее положение, когда шипящая змея вскидывается на неё для укуса с кушетки, но не долетает до её лица из-за крепкой мужской хватки… С отклонённой головой Гермиона шумно и прерывисто дышит, смотря на змеиную морду перед собой, а Грейбек, сидящий рядом с Гермионой на одном колене, глядит на змею ироничным взглядом. — Маловата, — подмечает он, сдавив трахею ползучей твари. По сравнению с Нагини?! Ну да, ублюдку под масть зазнаваться… Нет, Гермиона не пугается змеи, даже если Фенрир поднесёт её к лицу. Она двигает головой, чтобы он отпустил её волосы, и обхватывает змею чуть ниже за тельце, где её держит он. — Если авроры погибли от укусов, — ощутив, как его хватка слегка слабеет, она самоуверенно вырывает змею из его руки и с гордым хмыканьем откидывает её вперед на несколько метров, — прежде чем выжечь твои владения, я превращу стайное логово в рассадник ядовитых змей! Гермиона резко выдёргивает свой эбеновый нож из сапога и точным броском попадает ножом в трепыхающееся тело змеи, придавив её лезвием к земле. Смотрит на неё, поджав губы от злости, представив вместо бедной змеи свирепых оборотней, убивших несчастных авроров. Не то чтобы ей не жалко кидать нож в живое существо. Змея, созданная при помощи заклинания, не чувствует боли как таковой, да и печаль от участи животных после съеденных зайцев и гусей воспринимается менее трагично, чем раньше до встречи с треклятым командиром. С выражением крайней злобы она поворачивает голову к Грейбеку… И замирает, поскольку за ничтожные секунды её захватывает интенсивность его вязкого взгляда, направленного на её руку, где недавно был нож, на змею, придавленную к земле, на торчащее лезвие, и в конечном итоге он смотрит в её глаза. Проклятие! Только не это. Гермиона упорно сдерживает эмоции, но всё же напрягает спину, ощутив табунок сладостной дрожи, пробежавшей по хребту, а всё из-за пылкого выражения болвана, явно возбудившегося от её меткого броска. Он медленно растягивает губы в лукавой улыбке, клыки задевают нижнюю губу. Его глаза отливают тёплой синевой, когда он тихо, почти пленительно тянет: — Славная, — Гермиона чувствует в месте, где он раньше сжимал её волосы, аккуратное поглаживание и невесомое скольжение когтей по загривку, — славная и обиженная на меня ранимая самка, — завороженная его глазами и проникновенным голосом, она пропускает момент, когда Фенрир понижает голос до дразнящего шёпота и оказывается непозволительно близко. — По тебе всю жизнь потребно выть на луну от тоски. О нет, но Гермиона не слышит своё «нет» и не может отмереть, ощутив горячее влажное прикосновение. Он мог бы поцеловать, застав её врасплох, но он делает хуже, медленно проводит длинным расслабленным языком от изгиба челюсти по щеке до виска и напоследок дёргает головой, оторвавшись со звучным причмокиванием. Даже глаза закатывает от наслаждения, будто с восторгом пробует изысканный деликатес. Пытаясь отпрянуть, она чувствует ужесточение хватки на волосах и его широкую ладонь, прижавшуюся к боковой стороне туловища… Она упирается рукой в его оголённую грудь, но он с натиском налегает, обхватив её и приникнув губами к шее. Гермиона прижимается затылком к краю кушетки, сев на землю, и содрогается, когда он протискивается между её ног, опустившись на колени. Лапы требовательно сжимают тело, спешно гладят, лихорадочно захватывают в постыдный плен. Фенрир прикусывает и облизывает горло, почти заскулив… нет, скорее, вылизывает кожу, сжимает губами изгиб челюсти, и трогает, трогает, трогает везде, задирая водолазку к груди… Поразительно жгучий чувственный контраст с прежними объятиями во время секса подгоняют её вскинуть волшебную палочку, но он выдёргивает её и отбрасывает в сторону. Потом прижимает её руку к своим волосам, и она цепляется… зажимает двумя руками кудлатую гриву, путает, придавливает его голову к горлу, ощутив ноющую от желания резь внизу живота. Теперь нестерпимо хочется почувствовать его внутри, тереться и сливаться воедино душой и тушей, то есть телом. Х-хватит. Из её горла невольно звучит жалобный стон, и Гермиона понимает, что действительно хватит! Ещё минута, и она не сможет противостоять его настойчивой страсти. Как можно ему сопротивляться после признания тоски?! Как вообще ему можно сопротивляться где бы то ни было?! Она жмурится, позволив себе в последний раз прижаться к нему ближе, с трепетом прогнуться навстречу и ещё раз застонать, но уже от отчаяния, что ей известен единственный способ остановить искушающую пытку. Гермиона открывает глаза, выражая щемящую душевную боль, но вкладывает в голос придирчивые неумолимые ноты для намеренного принуждения его к прекращению тесного контакта: — Ты поклялся, что не тронешь меня без согласия. — Ты согласна, пташка, я чую мокрую щель от свежей течки, — по всей видимости, не носом, а нутром, интуицией, глазами, чем-нибудь ещё в его арсенале проницательности. Грейбек кладёт ладонь на её горло и отклоняет голову, посмотрев в глаза. Приближается к губам, но Гермиона отворачивается и, сглотнув ком горечи, ожесточает голос: — Я соглашусь, если ты попросишь прощения, — искоса встретившись с его взглядом, она слегка прищуривается и заставляет себя не пугаться блеснувшего огонька в его глазах, — за смерть нашего ребёнка. Его расширенные зрачки подтверждают приступ враждебности. Разве допустимо в принципе от него прощение за смерть просить?! Он ведь не на хвост Живоглоту наступил… Верно, ей не столько нужно прощение, сколько его сожаление и глубокая скорбь. Хотя бы пусть скажет, что совершил ошибку, напав на Эридана, но… К её скрытому удивлению, он реагирует абсолютно не так, как она ожидает. Особенно её потрясает внезапная окаменелость его лицевых мышц, брови застывают на одной линии, глаза не моргают и затягиваются чернотой, губы плотно сжаты. Она чувствует прерывистое давление когтей на шее, словно он неосознанно сильнее сжимает пальцы. Если первоначально она готовилась к резкой смене настроения в пользу откровенной агрессии и искажённого гнева, то сейчас она в полной мере обескуражена непредвиденной мордой, замороженной острым льдом. — Всего лишь… — глухо начинает он, но Гермиона перебивает, вжимаясь затылком в кушетку. — … помёт для тебя, не более, — с осуждением выдыхает она. — Всего лишь сучий каприз, — парирует он и отстраняется на расстояние вытянутой руки, продолжая безотрывно забивать гвозди в её глаза своим застывшим немигающим взглядом, — обвинять меня за свою безмозглость. — Признай роковую ошибку, — сквозь сжатые зубы требует она. Напряжённое оцепенение на лице по-прежнему скрывает его эмоции за ледовым покровом, но тело следует за побуждением сделать ей больно. Она чувствует… Фенрир резко сдавливает пальцы на горле и рывком прижимает её к полу. Ударившись головой и спиной, Гермиона широко открывает глаза и… и… не дышит. Она не может сравнить его хватку с прежней, сейчас он давит пальцами на боковые части шеи, послав мгновенную боль по вискам. Серединой ладони придавливает гортань. Зыбучий страх прослеживается в её глазах, когда она замечает различия между удушением и переломом шейного отдела позвоночника. Если он сожмёт сильнее, то одной рукой сломает ей шею, и самое ужасное осознание состоит в том, что он сохраняет морозный холод на застывших чертах, словно его реакция носит осмысленный характер без доли потери контроля. Он не взбешён, он не зол, он… он… он изливает на неё огромную порцию чистого осуждения за обвинение, без слов через зрительный контакт показывая, что Гермиона даже права не имеет упрекать его в случившемся. Она не зажимает его руку, только пытается нащупать рядом с собой волшебное древко, не прерывая зрительную связь, а он возвышается над ней, стоя на одном колене, и низким пугающим голосом произносит: — Я не виноват, — край верхней губы дёргается, он непреклонно сверлит её убийственным взглядом. Воздух не поступает в пережатые дыхательные пути. Закряхтев и покраснев от притока крови к лицу, Гермиона говорит отрывисто и сдавленно: — М-мне нужно, ч-чтобы ты был виноват! — Зачем? — под его рукой хрустит кость, Гермиона выгибается и дрыгает ногами, теряя зрение. — Я должна с-собрать сердце, которое т-ты разбил! А его сердце тебя не волнует? Фенрир сильнее всех живых существ. С него не убудет, если он признает свои ошибки! Задрав голову и опустив веки, он смотрит на неё через узкие зловещие щели. Скривив рот, отпускает её горло и поднимается, а Гермиона удушливо делает вдох и надсадно кашляет, перевалившись набок. — Умолкни и вставай, — скрежещет он, надевая рубашку через голову. Шестое чувство подсказывает, что впредь он больше не тронет её, вряд ли лизнёт и вообще скажет хоть одно приятное слово. Гермиона закрывает рот, но продолжает задыхаться, издавая хриплые звуки. Выпрямившись, качается в сторону от головной боли и кислого привкуса во рту, а затем чувствует кровь. Нахмурившись, Гермиона проводит под носом. Из ноздри стекает тонкая полоска крови, доказав, что он никогда прежде не был так близок к сознательному нанесению ей тяжёлых увечий. Нижняя челюсть немеет. Сгорбив спину, Гермиона поднимает волшебное древко… — Фенрир… — сипло тянет она, — где… Но он не бросает ей взгляд, а направляется к выходу из шатра. Гермиона забывает про нож и змею. Покачиваясь, следует за Грейбеком и прикрывает ладонью глаза от яркости парящего огненного шара. — Отведи её к змеиной яме, — слышит она. Один из оборотней, кого Гермиона помнит по ставкам на её попытки снять цепь, кивает ей в сторону холма. Она проходит мимо самок, сидящих на брёвнах перед самодельным вертелом, и ощущает на спине неприязненный взгляд Грейбека… Всё! Уходи! Ни слова больше! Ты вконец разрушила его лояльность к тебе… Гермиона хмуро вспоминает про оставленный в шатре нож, но не останавливается, ступая за оборотнем. — Поджала хвост, — одна из самок, совершенно незнакомая и юная, оставляет ехидный комментарий. — Хозяин, — с насмешкой тянет другая, — зачем тебе сдалась человеческая сука? Гермиона останавливается, сжав рукоять палочки. Не будь ситуация настолько печальной, она бы с иронией посмеялась, что на Грейбека, как на дворового кобеля, вешаются все подряд, выпытывая о предпочтениях. Ага, что ты, что они. Суки и в лесу, и в городе, все одинаковые. Повернув голову, Гермиона глядит на Фенрира, но он как-то вообще не двигается, отчуждённо и мрачно смотрит поверх её головы, хмуро думая о чём-то своём. Даже не переводит на неё взгляд, когда она разворачивается и… Уходи уже! Нет! Гермиона задирает голову и прячет палочку в карман плаща, высокомерно глянув на самок. — Он не ваш хозяин! — категорично говорит она и решительно подбегает к нему, настойчиво врезавшись в тело. С кратким вдохом Гермиона встаёт на мыски и крепко обхватывает его предплечьями вокруг шеи, крепко зажмурившись. Присасывается ко рту и двигает губами, фривольно всунув язык. Довольно развязно, импозантно и театрально, но без особых тёплых чувств, которые могли бы возникнуть в шатре после гибели бедной змеи, если бы Грейбек её поцеловал. Самки больше ничего не говорят, а командир… Ну, он не остановил её ещё на подходе, хотя мог. Фенрир вовсе её не трогает, не отвечает и не наклоняет голову, будто она целуется со столбом. Его руки опущены вдоль тела, а шея и плечи напряжены. Продолжая бесцеремонно терзать его рот, Гермиона случайно задевает клыки, но не царапается. Открывает глаза и едва не прыскает ему в рот, заметив, что его суровый взгляд из-под слегка насупленных бровей по-прежнему направлен вверх куда-то вдаль. Он моргает и отрешённо смотрит ещё выше на кроны деревьев, прослеживает, как ветер колышет увядающую листву. Под глазом дёргается венка. По всем критериям он против желания, с неохотой терпит её каприз. К чёрту! Ей не столь нужно доказать самкам его расположение к ней, сколь показать им позволительную дерзость по отношению к вожаку. Пусть помалкивают и грызут когти, а если встанут на дыбы, она ответит соответствующе. Гермиона нещадно оттягивает и покусывает его нижнюю губу, искоса направив взгляд на самок, и боковым зрением замечает, что Грейбек таки опускает на неё глаза. И тогда она отстраняется, шумно вздохнув и проскользив руками по его груди. С непроницаемой бесстрастной миной Грейбек кратко всматривается в неё, потом глядит на самок. Его грудина поднимается в глубоком вздохе, да-да, он считает её выходку сумасбродной после произнесённых слов в шатре. Гермиона делает шаг назад, когда он возвращается к зрительной связи с ней и медленно водит языком по внутренней полости рта. Чуть повернувшись, сплёвывает густой ком на землю, то есть отхаркивает поцелуй, как противную мокроту. Склонив голову и посмотрев на Гермиону исподлобья, Фенрир кривит рот в циничной ухмылке, не затрагивающей глаза, и с жутковатой нотой брезгливости тихо произносит: — Пошла вон. Гермиона пятится на несколько шагов назад и тоже сплёвывает, не прерывая зрительный контакт, а потом задирает голову и спешит за оборотнем, на ходу развеяв заклинанием огненный шар. Перед тем, как выйти за пределы защитного поля, она ловит хмурый взгляд Рео и едва заметно приветствует его кивком, но он сразу же отворачивается, сморщив нос. Через десять минут она находит в лесу раненых, но живых Клайва и Дивиуса, брошенных в глубокую змеиную яму. К счастью, ей хватает времени, чтобы вернуть их из бессознательного состояния и аппарировать в больницу для своевременного лечения и принятия противоядия от укусов ядовитых змей. После этого Долиш ни разу не позволяет себе злословить на Гермиону. *** Она собирает венок из зелени, собранной на месте осеннего сражения. Во время последних недель беременности Гермиона крепкими когтями вычерчивала на небольшой квадратной дощечке маленького волчонка под звёздами и неполной луной, но не успела закончить изображение. У волчонка плохо выделяются одно ушко и передняя лапка. Гермиона пробует доделать острой заточкой. Получается так же, как и когтями, но… Не доделав ушко и лапку, она опускает заточку под неприятным ощущением, будто делает больно Хати. С когтями такого чувства не было. Гермиона заклинанием крепит венок на дощечку и проводит пальцем по изображению волчонка в центре венка. После встречи с Грейбеком проходит девять дней. Гермиона посещает лабораторию зельеваров и проводит выходные дни в Австралии со Сколлем. Для зелья банши требуется время из-за созревания необходимых ингредиентов. Ванная комната и кухня обретают прежний вид, но спальня по-прежнему пустует, только медвежья шкура в качестве спального места лежит напротив окна посередине комнаты. В окно, закрывающееся сверху вниз, дует бодрящий ветер. Она выглядывает на улицу и размышляет… Спонтанно решив пойти к Фенриру, она не предусмотрела вероятность, что он заметит изменения в её теле. Скрыв растяжки на животе под чарами, она забыла про грудь, увеличенную на размер больше, поэтому отныне решает носить плотно стягивающее бельё на случай, если снова его встретит в период заданий аврората. К счастью, одежда его мало волнует, да и грудь ему не особо по нраву… он сам говорил. Лондон скрывается в сумерках. Гермиона садится на подоконник и ставит у стены напротив себя дощечку. Опираясь спиной на стену, она прижимает колени к груди и скорбит по Хати, рассматривая венок… Через час, когда небо окрашивается тёмно-синим цветом, она оставляет дощечку на подоконнике и закрывает окно. Распустив волосы, принимает душ, надевает утеплённую пижаму и шерстяные носки. Укрывшись зимней курткой, пару минут смотрит на узкий серп тусклой растущей луны через оконное стекло, а потом сворачивается калачиком, прижавшись щекой к медвежьей голове. Несмотря на то, что вместе с мебелью для кухни и ванной она могла бы купить и кровать с постельным бельём, Гермиона находит в холоде желанный дискомфорт для самобичевания. Вспоминать Фенрира и их разговор в шатре болезненно и неприятно для душевного состояния, но она считает, что они оба достойны страданий за совершённые ошибки, только, в отличие от неё, Грейбек не соглашается признать свою вину. *** — Ф-фенрир, — выдыхает она, потерявшись в сновидении с более благоприятным финалом их последней встречи. Ей снятся крепкие объятия, в которых она чувствует себя в безопасности и не желает прерывать тесный контакт, но холод извне вынуждает задрожать и сжаться в клубок. «Твои кости никто не согреет, кроме меня». Она прижимается ближе, ненасытно вдыхая его запах, и слушает хриплый голос. «Ты моя под бессрочной луной и всегдашним солнцем». Но колючий холод утягивает её из шатра с их брачного ложа, лишая Гермиону целительного тепла от его горячего тела. Сердце обливается слезами и отчаянно ускоряется, потянувшись обратно к мужу, но… Она с придыханием простанывает его имя ещё раз и вздрагивает, проснувшись в тёмной холодной комнате. Ледяные руки и ноги дрожат, зубы стучат от непроизвольного сокращения жевательных мышц. Она по-прежнему лежит на боку, подтянув колени к груди. Укрытая курткой с головой, Гермиона устало вздыхает от резкого пробуждения, как вдруг… Теперь ей понятно, почему так холодно. С окна веет прохладой. Он! Только он! Гермиона закрывала окно перед сном, но сейчас оно открыто. Какого чёрта он появляется в её квартире, наплевав на защитные чары?! Какого чёрта он вообще здесь? Гермиона достаёт из пасти медведя волшебную палочку и резко садится, откинув куртку. Через окно в комнату попадает рассеянное освещение от уличных фонарей. — Что… — на мгновение она теряет дар речи, увидев Грейбека в пальто, спокойно сидящего на подоконнике, где вечером сидела она, — что ты здесь делаешь? — Слушаю, — бесцветно отвечает он. Согнув одну ногу на подоконнике и свесив на пол другую, он сидит к ней боком с закрытыми глазами, опираясь лопатками и затылком на стену. Фенрир держит зажжённую сигарету, касаясь запястьем колена. Дым быстро рассеивается от сквозняка из открытого окна. Гермиона видит на полу два истлевших окурка, доказывающих, что он пришёл задолго до её пробуждения. Выражение его лица не имеет заметного напряжения, меняется только тогда, когда он неспешно затягивается сигаретой и чуть выдвигает вперёд нижнюю челюсть, ровно выдыхая дым вверх. Гермиона зачёсывает назад взъерошенные волосы и хмурится. Видимо, после сна она туго соображает, раз понимает смысл его ответа лишь через четверть минуты. Она надавливает на своё сердце… а он слушает. Отчасти это было бы мило и романтично с его стороны, прийти ночью и слушать её сердцебиение, когда зелье не замедляет ритм, но Гермиона поднимает палочку, поняв, что он слышал, как она звала его во сне, и осипло велит: — Уходи и больше не возвращайся! Хоть какая-нибудь негативная реакция отсутствует. Когда Грейбек открывает глаза, его взгляд оказывается направленным на дощечку с волчонком, стоящую на подоконнике и приставленную к стене напротив него. Гермиона прикусывает язык, оробело поняв, что за время её сна он мог долгое время смотреть на венок, как и она до этого. В груди нестерпимо расширяется кровоток. Гермиона сокрушённо горбит спину, не найдя моральных сил атаковать его заклинанием. Горестно вздохнув, она кладёт палочку на голову медведя и, надев куртку, поднимается. Укутавшись и подув на холодные руки, она настороженно подходит и берёт в руки дощечку Хати. Смотрит на изображение, неосознанно поглаживая большими пальцами края, и избавляет лицо от всех эмоций, кроме тихой усталости. Переводит задумчивый взгляд на Фенрира… Он выдыхает дым вниз. Из-под полуопущенных век держит взгляд на дощечке в её руке, и Гермиона чувствует небывалое желание навсегда впитать в свою память сокровенное воспоминание, когда они, утомлённые и сдержанные от проявления гнева, в молчании думают про общую потерю, трагически разделившую их жизни на до и после. На манящий срок Гермиона намеренно забывает о ненависти и порицании, пообещав вспомнить про них на утро. Поводив пальцами по краям венка и не отнимая кротких глаз от Фенрира, она аккуратно протягивает ему одной рукой дощечку… Гермиона сделает вторую в память о Хати, а эту отдаст ему. В общем-то, ожидает любого отклика, он может отвернуться, разозлиться, съязвить, ухмыльнуться, просто принять или вовсе не показать никакой реакции, но чего точно не предвидит Гермиона, так это совершенно другого поступка… Застыв чуть прищуренным взглядом на протянутой дощечке с повёрнутым в его сторону изображением, Фенрир наклоняет голову вперёд, перестав касаться затылком стены. Приоткрывает рот и едва заметно водит челюстью в разные стороны, потом делает затяжку и, выдохнув дым через ноздри, протягивает ладонь к изображению. Гермиона округляет глаза, сжав края дощечки двумя руками, поскольку Фенрир не берёт её, а царапает изображение когтем указательного пальца… Первая мысль — выдернуть её из-за того, что он может перечеркнуть изображение, но… Когда он безмолвно опускает ладонь на бедро и вновь опирается затылком на стену, прикрыв веки, Гермиона приближает к себе дощечку и растерянно смотрит на волчонка, у которого чётко изображены ранее недостающие ушко и лапка. Конечно, не так аккуратно, как у Гермионы, но целое изображение кажется настолько правильным и ровным, что… На глаза наворачиваются непрошенные слёзы, хотя она дала себе слово больше не плакать, но Гермиона соотносит его неожиданный жест со своими мыслями в шатре, когда она раздумывала, что Фенриру нельзя доверить Сколля. Вспомнив, как Гарри отдал малышу свой аврорский значок, она сравнивает его поступок с тем, что сейчас сделал Фенрир, и находит их похожими… совершёнными по зову сердца, кристально чистыми и искренними до такой степени, что Гермиона не выдерживает искристых чувств, разжигающих воодушевлённое суждение, что Грейбек обязательно должен узнать про Сколля… она… она… в этот конкретный трогательный момент она хочет ему рассказать про сына, продлив тёплую минуту взаимной скорби и любви… сокрытие ребёнка от отца превращается в страшное кощунство не только над её душой, но и над душой Фенрира… Прижав дощечку к груди, Гермиона чувствует головокружение. Её ведёт, и она, не глядя, собирается схватиться рукой за край подоконника, но случайно опирается на бедро Грейбека, зажав мизинцем его указательный палец… — Фенрир, я… — она поднимает на него выразительный робкий взгляд. Сведя брови, Грейбек открывает глаза и смотрит на соприкосновение рук, потом взирает на сердце, скрытое тканью куртки. Он сильнее хмурится, явно не понимая, почему Гермиона так сильно нервничает. Когда Фенрир переводит взгляд на лицо, край его брови приподнимается. — Что? — он тихо спрашивает с суровой ноткой. Гермиона прикусывает нижнюю губу и прерывисто дышит, понимая, что он до сих пор сердится на неё за слова, сказанные в шатре. — Я… у тебя… ты… а я… Ну давай, не робей! Я должна сказать, что у тебя есть сын, ты отец, поздравляю, а я славная, но глупая самка, изводящая твои нервы! Это очень просто… я хочу тебе рассказать, я родила, я скрыла, я спрятала, я мучаю тебя, я люблю тебя, я, я, я… у тебя есть прекрасный тяжёленький ребёнок, волчонок, будущий оборотень, он похож на тебя, ты ведь будешь его любить… ты, ты, ты… я и ты, я и ты, мы и Сколль… Говори же! — Ты… Сведя губы в тонкую линию, Фенрир смотрит на неё, демонстрируя через скептическое выражение, что ему надоедает её заикающийся каприз. — У т-тебя… «Не буду напоминать, что предупреждал о последствиях доверия к главарю, но спросить обязан, мы с тобой идём до конца по одному пути?» — Я… «На границе с маггловской территорией мы заметили оборотней». «В змеиной яме». Гермиона жмурится и, набрав в лёгкие объёмную порцию воздуха с лакричным дымком, убирает руку с его бедра. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — безысходно выдыхает она. И самостоятельно очерняет свою душу, не сумев забыть миссию по борьбе с оборотнями. Гермиона качает головой и ставит дощечку на подоконник напротив Грейбека, делает шаг назад и слышит бескомпромиссное утверждение: — Не хочешь, — Грейбек задумчиво осматривает её, затушив окурок о подоконник. Сердце подсказывает, что Гермиона солгала, но не может прямо сказать ему, что именно она желала сообщить. Не найдя смелости посмотреть в его глаза, Гермиона надевает капюшон и ложится на медвежью шкуру, свернувшись в прежнюю позу зародыша. Пусть он будет рядом, ей всё равно… дневной конфликт и его реакция на поцелуй доказывают, что Грейбек не приблизится к ней для совместного сна. Пусть сидит и слушает, если хочет, вот только очень холодно, очень-очень… — Закрой окно, — еле слышно шепчет она. Гермиона опускает усталые веки с надеждой быстро уснуть, как вдруг… она слышит преувеличенно колкий вздох и тихое шуршание, а через несколько секунд на её тело приземляется тёплая ткань. Она открывает глаза, стянув с головы капюшон, и настороженно смотрит на Грейбека, но он остаётся сидеть, где сидел, отвернувшись от неё, а Гермиона прячет лицо в складках его пальто и засыпает с тяжёлым сердцем. *** Утром Гермиона просыпается в лихорадке, запутанная в рукавах пальто. На полу валяются окурки и пепел, а новый белоснежный подоконник усеян пятью прожжёнными жёлтыми отметинами. Окно закрыто. Рядом с дощечкой Хати лежит эбеновый нож, который Гермиона оставила в шатре. Собираясь в Министерство, она решает обустроить спальню в ближайшее время и периодически посматривает на дощечку, раздумывая, мог ли Грейбек понять, что она пользовалась не заточкой, а когтями… судя по всему, он вряд ли об этом задумывался… Гермиона принимает решение больше не возвращать ему пальто, всё равно оно постоянно кочует между ними. Очистив его заклинанием от пыли, она вешает пальто на дверь ванной комнаты и впредь надевает в особо холодные дни. Фенрир бесшумно приходит ещё несколько раз по ночам в течение месяца, но Гермиона крепко спит и только на утро понимает по окуркам, что снова была в его компании… В конце концов, после прочтения книги, посоветованной невыразимцем из отдела тайн, она заколдовывает квартиру более сильными чарами и кратко ругает себя, что не научилась пользоваться ими раньше, ведь тогда бы прошлый нападавший не взорвал её дом. Теперешняя жизнь постепенно продолжает тренировать физическую силу и моральный дух. Гермиона участвует в миссиях аврората, вступает в дуэли с опасными преступниками, ведёт допросы, помогает Гарри найти Неизвестное лицо и занимается делом оборотней, тщательно планируя засаду для стаи. Отслеживает популяции магических существ, выясняет дополнительные особенности зоны изгнания, составляет нумерологическую карту английских лесов, пишет доклад о влиянии лунных циклов, тестирует орудие и цепи, сделанные с добавлением ниобия, проверяет переписку Фелисити с Рео, испытывает первый образец зелья усиленного рёва банши и… трахается с Фенриром. Да, через полтора месяца после их первой встречи секретарь Праудфута получает кусок светлой шкуры, на которой углем чётко указано, что оборотни захватили в плен одного аврора и требуют платы, не связанной с золотом и металлами. Гермиона возмущённо реагирует на послание, но прислушивается к своим чувствам и смиренно понимает, что связь с вожаком неизбежна до тех пор, пока оборотней не осудит Визенгамот. Встречи супружеской четы Грейбеков приобретают ядовитые оттенки упорядоченной обыденности. Гермиона приходит к вожаку за пленными, которых теперь удерживают на территории стаи, а он всегда спрашивает, сколько из них она хочет спасти. Сварливые болваны кидаются из крайности в крайность, точнее, от ненависти до любви, и наоборот. Гермиона задевает его замечаниями, призывая осознать и признать ошибки, а он трахает её, как животное во время гона, без слов и нежностей, особо не заботясь, чтобы она испытала оргазм. По окончании последнего свидания, когда Фенрир узнал, что его пташка не выбросила амулет, Гермиона думает только об одном… Побыстрее бы наступило будущее… *** Хвала лакрице! Наконец, после чрезмерно долгого времени будущее наступает, низринувшись водопадом в локальное настоящее… и Гермиона просыпается ранним утром вместе с годовалым Сколлем в доме родителей, за одну ночь пережив воспоминания последних лет. — Мама. Гермиона берёт его на руки и садится спиной к изголовью кровати. — Скажи ещё что-нибудь, — детский голос, как мягкий шёлк, обнимает душу. — Скажи, пожалуйста. Сколль умеет говорить не так много слов, но Гермиона принимает любой звук, как полноценный слог. — Дай, — улыбаясь, малыш тянется к амулету. Гермиона целует его в лоб и снимает с шеи амулет, кладёт его на кровать и очищает заклинанием: — Тергео, — Сколль смотрит, как мерцает амулет под белым светом. Гермиона даёт его малышу. Он держит его двумя руками, зажав губами край амулета. — Не прикусывай, — она мягко старается отстранить его ручку от рта вместе с амулетом. И неожиданно слышит приглушённый треск, отдалённо похожий на тихое клацание. — Сколль, не кусай, — Гермиона тихо выдыхает, сведя брови в печальном выражении, и вытягивает амулет, на котором заметна крошечная точка от давления зуба. Сколль хмурится и издаёт детский капризный звук, замахав ручками и потянувшись к амулету. Гермиона обнимает сына и аккуратно осматривает зубы, чуть приоткрыв ему рот. Всё хорошо… хорошо… прорезываются семь зубов, нижние и верхние резцы, восьмой начинает расти, никаких клыков, ещё слишком рано… Малыш начинает просить амулет, но Гермиона нежно покачивает его и вычерчивает палочкой абстрактные узоры в воздухе. — Когда-нибудь ты станешь прекрасным волшебником, — шёпотом приговаривает она, — магия дарует глубокое понимание мира и мудрости. Сколль увлечённо затихает. В его глазах отражаются разноцветные фигуры и руны от заклинаний. — Смотри, — шепчет Гермиона. — Экспекто патронум! Из облака серебристого пара вытягивается гибкая выдра и начинает плавно кружить по комнате, оставляя за собой полупрозрачную тонкую пелену. — Патронус, — Гермиона объясняет и улыбается. — Па… — Сколль смеётся и ёрзает, протягивая ручку к выдре. — Патронус, — Гермиона проговаривает по слогам. — Скажи, — мальчик переводит на неё глаза, коснувшись пальчиками её щеки. — Патронус. — Па… па. Папа! Выдра тускнеет. Гермиона медленно перестаёт улыбаться, смотря на Сколля. Опустив палочку, она виновато вздыхает, прижав ребёнка к себе, и шепчет: — Папа узнает о тебе, Сколль, даю слово. «Пташка, ты так часто просишь личных клятв, хотя сама не сдержала ни одной…» Она болезненно жмурится и всхлипывает, прижавшись губами ко лбу Сколля. Покачивается вместе с ним, пока не ощущает на плече тёплое прикосновение мамы… — Не плачь, — нежно говорит она, погладив Гермиону по волосам, — Сколли чувствует твою печаль. — Я не плачу… давно уже не плачу. Гермиона проводит день с малышом и родителями, а на следующее утро получает письмо через почтовую сову от Праудфута. «Зелье готово». Сжав конверт, Гермиона закрывает глаза и, содрогнувшись, прерывисто выдыхает через сложенные в трубочку губы. Теперь нужно действовать строго по плану. Взяв чистый пергамент, она пишет письмо Фелисити… *** «Папа». Гермиона натягивает капюшон до носа, скрываясь от проливного дождя и морозного ветра. Прохладным днём десятки авроров в плотных чёрных мантиях стоят на небольшой возвышенности в лесной чаще. Ревущие небеса закатываются серыми вихрями под стать сокрушительному урагану в её котле. — Действуем по команде, — приказным тоном велит Йонс. «Папа». Она сжимает руки в кулаки и присаживается на корточки, низко опустив голову. Слышит рядом слова поддержки и вопрос Гарри, в порядке ли она… «Папа». Нет, она не в порядке. Невзирая на действие зелий замедленного сердцебиения и подавления запахов, гнилой отросток разрывается на части от взгляда и голоса Сколля… Что она скажет сыну, когда он подрастёт?! Что самолично устроила засаду для его отца? Добивалась мщения за его жажду крови? Искала справедливости? Вызов телесной выдры должен служить залогом светлых чувств, но почему так больно… почему именно сейчас Сколли позвал отца, пусть и неосознанно… «Жизнь ценной самки возобладает над моими инстинктами». Фенрир… «Уяснили. Я люблю тебя». Фенрир… Суетные мысли разделяются на противоречивые желания убраться отсюда подальше и одновременно довести дело до конца. «Шустрее, расторопнее и умнее. Не робей». Она робеет… Невозможно не бояться последствий сегодняшнего дня. — Если он не появится, я отправлю его к дементору! — шипит Йонс, всматриваясь в лесную чащу. — Появится, — Гермиона гнусавит и выпрямляется в полный рост. — Он принял зелья для защиты слуха и умеренного сердцебиения. Авроры продолжают всматриваться в чащу и наконец замечают его. Издалека он кажется измождённым и сутулым. С выражением крайней горечи Рео кратко кивает аврорам и на расстоянии с помощью заклинания отправляет Гермионе кусок шкуры. Под дождём размытые слова с трудом удаётся прочитать. — Координаты места по добыче дров для зимнего сезона, — кратко объявляет она, передав шкуру Праудфуту. — Десять оборотней, включая детей, остались в стае, остальные пребывают в лесу на достаточном расстоянии, чтобы не слышать нас отсюда. — Чудесно, — без улыбки отзывается Йонс. — Ждём пока он вернётся к лесоповалу. Рео скрывается в чаще, продолжая сильно сутулиться, будто на его затылок давит бетонная плита. Может ли быть, что оборотень подсознательно страдает, если решил предать вожака?! Гермиона вспоминает, как попросила Фелисити отправить брату зелье, защищающее слух от рёва банши. Он должен принять половину… Конечно, существует угроза, что Рео мог рассказать обо всём Грейбеку, но Гермиона не верит в его неискренность, поскольку читала его письма вместе с Фелисити. Так предатели не пишут… Но он предаёт семью… Рео долго внушал себе, что считает стаю семьёй, но никто не заменит ему любовь родных родителей и сестры. Фелисити удалось достучаться до него… А Гермионе не удаётся достучаться до Фенрира… она вздыхает и слышит приказ Йонса: — Выжидай десять секунд прежде, чем аппарировать за нами. — Да, сэр, — хрипло отвечает она. «Хладнокровие, миссис Грейбек, хладнокровие и расчётливый разум!» Так говорит глава аврората. Йонс окидывает решительным взглядом своих сотрудников и отдаёт приказ начинать. Гарри напоследок сжимает руку Гермионы и исчезает в пространстве. Оставшись одна, Гермиона дрожит и молится богам, чтобы Фенрир поверил в тактическую уловку. Прежде в магическом мире не существовало зелье, способное навредить слуху настолько, чтобы глубоко дезориентировать волшебников… Грейбек явно не догадывается о нём. Обсуждая нападение на совещании авроров, Праудфут согласился с Гермионой, что действовать надо за два дня до полнолуния, поскольку оборотни в тот момент более кровожадны и нетерпимы к атакам, значит, сразу не сбегут с поля боя, как могли бы в новолуние. К тому же их слух наиболее чувствителен из-за ближайшей полной луны. План таков: появившись в зоне лесоповала, авроры создают анти-аппарационный щит, вступают в схватку с оборотнями и используют зелье усиленного рёва банши. Если авроры не успеют атаковать заклинаниями оглушённых оборотней, то в дело вступает запасной план с участием Рео… Гермиона всей душой желает, чтобы зелья было достаточно, но… Праудфут неспроста просил её аппарировать позже. Вдалеке раздаётся оглушительный грохот, а в небо выпускается сиреневая молния, которая стремительно начинает кругом обволакивать территорию в качестве щита. В зону можно аппарировать, но нельзя из неё исчезнуть. «Папа». Фенрир, пожалуйста… Гермиона снимает капюшон, сжимает амулет через ткань мантии и аппарирует, но в голове из раза в раз повторяется кроткий голосок Сколля, и она тонет в паническом страхе за результат встречи с Грейбеком. *** Дежавю. Стремительные события, кровавый хаос и новые жертвы. Лесные баталии продолжаются… — Авада Кедавра! — зелёная вспышка ослепляет пространство. — Протего! — смертельное заклинание отбивается белым мерцанием. — Конфринго! — рванув яркими вспышками из древка аврора, дымное красное пламя проносится по округе и, коснувшись оборотней, вызывает мощный взрыв. В человеческом обличье многие оборотни используют боевые и защитные заклинания, остальные уповают на животные рефлексы, атакуя клинками и врукопашную. — Инкарцеро! — аврор накидывает на упавшего оборотня тугие верёвки. — Экспеллиармус! — Гарри обезоруживает и парализует. — Петрификус тоталус! — в отличие от Йонса, он никогда не использует непростительные заклинания. — Депульсо! — Протего! Протего! Ступефай! Гермиона резко и напряжённо двигается, нападая и защищаясь, ни на секунду не останавливаясь. Находит в толпе Рео и Фенрира. На короткое мгновение разгорячённые в бою взгляды Грейбеков пересекаются, но Гермиона отвлекается на дуэли и отпрыгивает от красной вспышки взрывного заклинания. — Живо! — звучит оглушительный приказ Йонса. Гермиона атакует оборотня, отбросив его от себя, и задерживает дыхание, выхватив из кармана тёмный сосуд с зельем. По приказу Праудфута каждый аврор, не покалеченный за прошедшие минуты, с силой кидает широкий стеклянный сосуд на землю. В парах зелёного дыма по всей территории раздаётся оглушающий нечеловеческий рёв банши, не предназначенный в принципе для успешного игнорирования столь высоких звуковых частот. Гермиона чувствует ушную боль даже с принятым зельем для защиты слуха, по вискам пульсируют вены, она падает на колени и… Вновь слышит лишь своё дыхание, сделав один вдох… оборотни ревут, схватившись за головы… кто-то оседает, зажимая уши. Глаза краснеют, из ушей и носа начинает стекать кровь… Фенрир… — Ступефай! — Лайтинго максима! — Конфундус! Авроры атакуют, пока оборотни страдают от оглушения… Фенрир… Гермиона поднимается, расчищая перед собой туманную пелену, и в клубах тёмного дыма видит его… зелье не порвёт перепонки, полностью лишив слуха, но… Праудфут направляет палочку на Грейбека и подходит ближе к нему, собираясь парализовать заклинанием. Гермиона просила не убивать, хотя Йонс может и хочет, поскольку главарь оборотней всегда вызывал у него мигрень посильнее, чем некоторые Пожиратели. Мерлин, помоги! Нет! У неё есть лишь несколько секунд, чтобы поймать такой же покрасневший и мучительный взгляд Рео… ведь она чувствует, чувствует, чувствует, что Грейбек нападёт, он никогда не сдастся стервятникам под угрозой нападания на него… мгновения, нет, доли секунд… Рео ловит её взгляд, и… Издавая мучительные хрипящие звуки, грузно привалившись к дереву, задыхаясь от потока крови из ушей по шее и лицу, Фенрир через водянистые обезумевшие глаза смотрит на Праудфута… будто потеряв контроль, будто в остервенении, будто от мощной звериной ярости из-за нарушения слуха и острой боли, будто впервые сила оборотней находится под угрозой, а его лютая ненависть и злоба, как железные челюсти, разламывают Йонса целиком, раздробив мышцы и кости… — Рео, — с придыханием шепчет Гермиона. — Инкарцеро! Ступе… — Йонс не договаривает заклинание, направленное на Грейбека. Гермиона подавляет душераздирающий крик… Невзирая на интенсивную боль и кровотечение, Грейбек уворачивается от верёвок, бросается в сторону, потом в другую, так же быстро отклоняется от заклинаний авроров, теряется в дымовых вихрях… его стремительные движения практически невозможно отследить человеческими глазами… Гермиона всегда удивлялась, как человек с такими внушительными габаритами способен двигаться настолько быстро, а порой тихо и незаметно, если захочет… И она чувствует холод лезвия у своего горла и крепкую хватку… выдыхает и задерживает новый вдох… Грейбек неистово нападает на Праудфута, подавляет сопротивление… авроры бросаются на защиту, но… Фенрир выворачивает его запястье и ломает руку… древко выпадает из безвольных пальцев, Йонс издаёт истошный вопль. Грейбек отходит назад, прижав его спиной к себе, и обнажает клыки… Гермиона знает, что он укусит в шею, прогрызёт до костей, как Льёка, только более свирепо, жестоко, беспощадно… Банши больше не ревёт. Смрад трупов и пота проникает в ноздри, Гермиона не в силах справиться с душевной болью… Слишком быстро, слишком! На один вдох… авроры кричат, приказывают отпустить Праудфута, вскидывают палочки, но Грейбек отходит назад. Позади него нет авроров, кто мог бы атаковать со спины… и резко опустившись к шее Йонса, Фенрир широко открывает пасть… — Командир! — громкий зов сотрясает округу, Гермиона чувствует, как сильно дрожат его связки и тело. Клыки Грейбека останавливаются в миллиметрах от шеи побледневшего Йонса. — Не нападать, — выдыхает главный аврор, а Грейбек поднимает звериные глаза, исподлобья посмотрев на Рео, который позвал его секундой ранее. — Довольно, — тяжело дыша, говорит Рео. — Кончено! Отпусти его и сдайся аврорам, если не хочешь, чтобы Грейнджер умерла. Никогда прежде она не видела такого многозначительного взгляда вожака… Через рассеивающийся дым и поле сражение, с дальних сторон которого продолжают сверкать лучи от дуэлей, Рео прижимает Гермиону спиной к себе так же, как Фенрир держит Йонса. Она читает эмоции Грейбека по минимальным чертам, стараясь скрыть свои чувства под маской тревоги. Рео стоит позади неё, слегка склонив голову к её шее и обнажив клыки. Держит сцепленные запястья в крепкой хватке, прижимая их к её животу. В другой руке у него нож, который он ведёт от горла до сердца, и надавливает лезвием… И Грейбек не верит ему. Гермиона знает, что он не верит. Его надбровные дуги дрогнули лишь один раз, выразив удивление от решения Рео угрожать ей. Йонс пытается ударить его локтями и ногами, но Фенрир давит на гортань, лишив возможности дышать. Глаза теряют небесные оттенки, заменившись жёлто-красными вспышками. Звериные черты искривляют лицо, а голос наполняется несокрушимой сталью: — Блеф гнилой крысы, — будто через один острый взгляд он подавляет решимость Рео, поняв, что он предал стаю, — сука таки нашла зверька для измены. — Нет, — Рео начинает сильнее дрожать против своей воли, а Гермиона наконец понимает, что означает страдать от абстрактного давления вожака на самоуправство оборотней. — У меня к тебе личные счёты. Грейбек особо не выдаёт непонимания, но Гермиона видит… она замечает всё… недоумение в его исполнении предстаёт угрожающим, словно ему до жути надоедает данная ситуация, и он просто собирается сломать шею Йонсу и кинуть его труп в Рео и Гермиону. Ну, ещё он озвучивает предположение, почему Рео предаёт оборотней из-за неё: — Хотел присунуть моей шлюхе? — в его выражении отсутствуют намёки на злую ухмылку, в нём пылает серьёзная голая ярость от всего происходящего. Теперь он точно никогда не назовёт её пташкой. Авроры тихо обходят его стороной, но Грейбек отступает назад и следит за ними боковым зрением, угрожая Праудфуту. Гермиона замечает, что и к Рео подкрадываются оборотни, поэтому он тоже отходит подальше, крепче прижав её к себе. — Нет, — глухо отвечает Рео, — ты обратил мою сестру. Прищурившись, Фенрир напрягается, усиливая захват на шее Праудфута, который цепляется здоровой рукой за его предплечье. Вторая рука свисает и кровит от перелома. Грейбек явно подбирает кандидатуры, но в конечном итоге решает, что ему плевать на обвинение Рео. — Заправь лапы и выпусти суку, — тихо и угрожающе рычит Фенрир. Кровь продолжает стекать из его ушей и носа. Гермиона взывает к богам, чтобы Рео нашёл нужные слова… Йонс невнятно проговаривает беспалочковое заклинание, но начинает терять сознание от удушья, а она жалобно скулит: — Ф-фенрир… п-пожалуйста… Дыхание прерывисто обжигает кожу. Рео говорит, наклонившись ртом к её шее. — Клянусь, я укушу её и проткну сердце. Его сердечный ритм ровный из-за действия зелья. Гермиона не знает, насколько Фенрир повредил слух, но на одно мгновение ей кажется, что он бросает взгляд на тела Рео и Гермионы, будто вслушиваясь в сердцебиение. — Не укусишь и не проткнёшь, — бескомпромиссно говорит Фенрир. И тут Гермиона понимает… он… он… Да, он сомневается… он… он… опасается! Иначе убил бы Йонса, но Фенрир медлит… То ли её сообщник тоже замечает, как расширяются его зрачки и ускоряется дыхание, то ли он бросает вызов судьбе, безвозвратно надеясь на притворство… начинает давить лезвием на грудную клетку, проткнув ткань одежды, и пускает кровь… Гермиона чувствует на запястьях, как обильно потеют его ладони… Рео, ей жаль… ей очень жаль, но… — Фенрир, умоляю, помоги мне! К чёрту, что он намеренно не смотрит в её глаза. К чёрту, что он догадывается про блеф Рео. К чёрту, что от него разит первоочередным желанием защитить себя и стаю от авроров, убив Праудфута и продолжив нападать… Всё к чёрту, кроме глубокого выражения глаз, где на краткий значимый миг он допускает мысль, что Рео причинит ей вред. — Отпусти Йонса, — из толпы она слышит взволнованный голос Гарри. — А ты, отпусти Гермиону, не смей её трогать! Она не показывает, однако чувствует мрачное удивление, что Гарри… Гарри… тоже научился действовать хладнокровно и с расчётливым разумом, поскольку он намеренно вкладывает в голос тревогу и страх за её жизнь, хотя знает, что Рео не ранит Гермиону. Но его возглас влияет на Грейбека… ведь с чего бы Гарри волноваться за Гермиону, если они сами придумали план. Гарри, Гарри, смелый ход. — Нет, — Рео отвечает на приказ Гарри, потом обращается к Фенриру. — Командир, я проткну её за свою сестру. Ты знаешь, что я способен быстро убить и вырвать сердце! — Её сучий каприз, — Фенрир впервые встречается взглядом с Гермионой. Н-нет… нет… может, и пусть Рео порежет двоедушные внутренности… Грейбек смотрит на неё с ненавистью, но ещё с уверенностью, что она сама спланировала засаду, играя с Рео в шоу… только проблема в том, что… — Хочешь проверить? — приглушённо хрипит Рео. — Ты настолько уверен в себе, что заплатишь за это её жизнью? — он ужесточает хватку. — Хочешь избавиться от капризов пташки навсегда? Он задерживает дыхание… точнее, и Фенрир, и Рео задерживают дыхание, поскольку… Рео вгрызается в шею и замахивается ножом под её пронзительный крик. Она жмурится, сжав онемевшие руки в кулаки, и слышит крик Гарри, когда горло омывается алыми каплями. И тогда гремит резкий голос Фенрира: — Замри! Вдох, секунда, выдох. Гермиона открывает глаза, а Рео застывает, расслабив челюсти. Резцы по-прежнему удерживают кожу. Не клыки. — Нет, — клацнув пастью, Фенрир неспешно отвечает, — не хочу. Йонс выгибает брови, ощутив ослабление хватки. Гарри напрягает руку, высоко поднимая волшебное древко вместе с другими аврорами. — Лес покинуть! В стаю не возвращаться, — громоподобное рычание служит властным приказом для оборотней бежать, оставив командира. Скрипучий голос жалит её кожу хуже, чем зубы Рео. Она с широко раскрытыми глазами смотрит, как Грейбек отпихивает от себя Йонса. Долиш ловит начальника, но тот бросается к древку, глухо кашляя, а авроры… — Конфундус! — Сэвидж атакует Грейбека, вынудив упасть на колени. — Магикус экстримус! — поднявшийся и до сих пор задыхающийся Йонс усиливает заклинание обездвиживания, повалив его на бок. Рео, словно вмиг потеряв все силы, отпускает Гермиону и падает наземь, тяжело дыша, и вдруг жалобно, на грани срыва выдыхает: — Ком-мандир, мне жаль… я… я п-просто не мог… я… Фел, она… нельзя иначе… Гермиона тоже задыхается, склонившись вниз и зажав ладонями колени. Ей плевать, что с шеи слабо течёт кровь, Рео не кусал сильно… но ей не всё равно, что в ушах звенит… плачет Сколль… «Папа». Прихрамывая, на ватных ногах она переступает и медленно идёт к Фенриру. Теперь он сопротивляется… теперь, когда Рео её отпустил. Авроры накидывают на него ниобиевые цепи, на ноги и руки — кандалы, вокруг шеи — металлическое кольцо, вокруг торса двойные ряды. Гермиона закрывает уши от громогласного звериного рыка, раздирающего её сердце. Невзирая на заклинания обездвиживания, на оборотня влияет магия с меньшим давлением, чем на волшебников. Грейбек подрывается, но… И вдруг один из авроров, тот самый Клайв из змеиной ямы, в упор направляет на него заклинание: — Флиппендо триа! — Нет! — Гермиона кричит, резко сорвавшись на бег, но не успевает вскинуть палочку для защитного Протего и с ужасом видит, как мощь заклинания диким вихрем отталкивает Грейбека и повреждает голову и грудину, вынудив снова осесть на колени с глубокими кровавыми ранами. — Клайв! — Гарри с силой сжимает запястье аврора, дабы он больше не атаковал. — Не нападать! — хвала богам, Йонс солидарен с Гарри и шипит в сторону Клайва. — Фенрир, — ни звука из её рта, Гермиона произносит его имя одними губами. И отходит… не может подойти к нему, её тошнит от своего плана. Гермиона прижимается плечом к дереву, сгорбив спину, и искоса мокрыми глазами смотрит, как он низко опускает голову и хрипит… кровь продолжает литься, но уже по всему телу. Из пасти падают густые сгустки с желтоватым оттенком. — Вылечи, — Йонс велит Долишу. — Его? — изумлённо переспрашивает он. — Руку вылечу сам! — отрезает Йонс, не отводя глаз от Фенрира. — Лечи псину, мне нужно, чтобы он остался в живых. Гермиона вонзается ногтями в мокрую от дождя древесину и начинает часто моргать, вперив затравленный взгляд на Фенрира. Гарри подходит к ней, и она вздрагивает, ощутив его ладонь у себя на плече. Расставив колени, Фенрир касается подбородком ключиц, больше не рычит, только прерывисто и шумно дышит, даже дрожит, словно в мелких судорогах. Дождевые капли капают с волос… Гермиона не видит его лицо за мокрой чёлкой… нет, нет… он ранен, сильно ранен… он… он… слова, брошенные ему о том, что она хочет его страданий исчезают, будто их и не было. Она надеялась на менее болезненные последствия… Авроры тоже немного озадачены, потому что создаётся логичное впечатление, словно вожак и правда сейчас потеряет сознание от боли. Долиш, увидев его состояние, немного расслабляет плечи и подходит ближе. На расстоянии вытянутой руки собирается коснуться его головы древком, чтобы вылечить, но… Одна доля секунды… его дрожь оказывается не дрожью от боли, а дрожью от сдерживаемых смешков… Вторая доля секунды… Гермиона вопит: — Шея! Долиш интуитивно закрывает рукой шею, но… — Долиш, нет! — Эридан испуганно подрывается к коллеге, а Праудфут вскидывает палочку, но поздно. Внезапно и стремительно Фенрир зверски бросается на Долиша, рванув с колен. Вонзается пастью в боковую часть шеи ближе к плечу… — Ступефай! — раздаются одновременные крики авроров. — Импедимента! Петрификус тоталус! — но они могут задеть и Долиша. — На него не действует Петрификус! — орёт Гермиона, сорвав голос. Долиш хрипит, а Фенрир дёргает головой, вонзаясь глубже, разламывая кости. Авроры окружают их, а Йонс направляет заклинание на спину оборотня: — Круцио! — из-за заклинания и ослабления челюстей аврорам удаётся оттащить дрожащего окровавленного Долиша. Конвульсивные скачки Круциатуса вынуждают Фенрира вернуться в прежнюю позу на колени, и… в этот раз он смеётся в голос… шумно, громко, сардонически, из пасти разбрызгиваются капли крови и выпадают мелкие куски рваной плоти… Гарри выпускает в небо заклинание, снимающее анти-аппарационный щит, чтобы Эридан доставил еле живого Долиша в Мунго, но вместе с тем сбежавшие пешком оборотни тоже могут аппарировать. План по поимке целой стаи сгорает в пекле… Праудфут опускает палочку, прекратив действие Круциатуса… Гермиона не отнимает глаз от Фенрира и, заметив странное подёргивание мышц, не похожее на остаточное влияние заклинания, глухо вскрикивает: — Фенрир, не надо! — у самой не хватает смелости, ведь совесть ревёт, поэтому она отчаянно обращается к Праудфуту. — Не дайте ему трансформироваться! Йонс издаёт удушливый вздох и раздражённо морщит лицо, явно забыв, что Грейбек может в любое время сменить человеческую сущность на волка. — Брахиабиндо! — цепи туже затягиваются на его теле, металлическое кольцо плотно сдавливает горло. Вряд ли он сможет обратиться… под ниобиевым металлом, исследованным невыразимцами, увеличенные кости и физическая сила всё равно не смогут порвать цепи… И тогда Грейбек поднимает звериное лицо и смотрит через свисающие чёрные волосы на Гермиону, вновь начиная издавать хриплые смешки, наполненные злым презрительным звучанием. — Как самочувствие? По нраву зенкам, что я наконец-то ранен? Боги… сколько раз Гермиона спрашивала его… сколько переживала… «Хладнокровие, миссис Грейбек, хладнокровие». Нет, она ничего ему не говорит, содрогается, спрятав потухшие глаза. Она хочет зареветь, но слёзы не текут, Гермиона не может плакать с прошлого года. Приникнув лбом к дереву, жмурится и убирает волшебное древко в карман. Закрывает руками лицо… пусть Фенрир видит, пусть смотрит, как ей тяжело… он её теперь ненавидит по-настоящему… Жалеет ли, что уступил Рео?! Вероятно. Безусловно. Рео продолжает скулить, согнувшись на земле, ему тоже тяжело, но он страдает насильно… предательство давит на затылок, терзается сущность оборотня… Йонс встаёт напротив Грейбека, всё ещё смотрящего на Гермиону, и заклинанием накидывает более узкую цепь вокруг головы Фенрира, дабы он больше не смог укусить авроров. Цепь давит на углы рта… натягивается, заглушая хрипы и смех, по виду кляпа туго сдавливает челюсти. — Йонс, — Гермиона молвит севшим голосом, фактически делая ему замечание, но он поднимает палец, попросив замолчать. Жгучий взор Грейбека испепеляет её дотла… она чувствует жар на лице, но скрывает от него глаза. Металлический кляп ранит углы губ. Изо рта, приоткрытого от давления цепи, продолжает капать кровь. Грейбек запрокидывает голову, с ненавистью посмотрев на Йонса. Несмотря на то, что он сидит на коленях, его брезгливый взгляд будто бы преобладает над главным аврором. — Итак, — говорит Йонс, — мы найдём сбежавших оборотней, а тебя осудит Визенгамот. Чуть шатаясь, Гермиона делает два шага, приближаясь к ним. Когда Фенрир не убивает её взглядом, она может на него смотреть. — Ты ведь понимаешь, что авроры не смогли бы тебя поймать без мисс Грейнджер?! — Праудфут говорит сухим тоном с удушливыми нотками от последствий удушения. — Мы договорились с ней о твоей участи. Признаюсь, я удивлён, что ты меня не убил. Видимо, Гермиона действительно важна для тебя. Она прикусывает язык, изнывая от желания попросить Йонса перейти сразу к делу. Глаза Грейбека полыхают жёлтыми всполохами, он не отводит взор от Йонса… и это хорошо, ей не хочется, чтобы он смотрел на неё! — Но ты для неё тоже важен. Это бесспорный факт, который я неоднократно проверял через её поступки и слова, — сдавленно хмыкнув, Праудфут морщится, а Гермиона думает, что сглаживать настроение Грейбека бессмысленно, но Йонс упрямо подводит его к принятию правильного решения. — По её мнению, ты должен избежать тюремного заключения в Азкабане и отправиться в зону изгнания Каледонского леса. Проклятие! Проклятие! Ни одна мышца не шевелится на его лице. Ни нового блеска в глазах, ни звуков. Грейбек будто вовсе не слушает Йонса, но Гермиона знает… ему просто плевать на слова Праудфута. — Поэтому я предлагаю тебе выбор. Ты рассказываешь мне про чары защитного поля стаи, род волков и их количество на территории Англии, металлы, способные нанести вред заражённой крови кроме ниобия, прошлые сделки Стации и участие стаи в нападениях на магглов. Сейчас щёчные мышцы напрягаются, словно Грейбек хочет выдать язвительную ухмылку. Гермиона замирает, когда он медленно поворачивает голову в её сторону. Йонс заканчивает: — Другими словами, ты выкладываешь полную историю оборотней, о которой неизвестно Министерству, а я способствую решению Визенгамота отправить тебя на пожизненное изгнание без срока в Азкабане. Гермиона всматривается в его лицо жалобным взглядом, выискивая малейшие намёки на раздумье, но не находит. Она не понимает его надменное и ехидное выражение. Грейбек смотрит на неё, не моргая, скулы по-прежнему подёргиваются, но… Это и ухмылка, и… раздаётся скрип зубов… Йонс тоже застывает, округлив глаза от натягивания цепи вокруг челюстей, а Гермиона… — Фенрир, нет! — она бросается к нему, но не успевает остановить. Неповиновение, злость, насмешка… всё пылает в его взгляде. Он насмехается над ней, вынуждая стереть постылую надежду с сердца. Фенрир с силой сжимает челюсти, ниобиевый металл скрипит и… он прокусывает зубами одно звено, ни разу не сморщив лицо от боли, хотя ему должно быть очень больно. С пасти брызгает кровавый прерывистый поток… Он знает, что не прокусит ниобий, но специально демонстрирует ей, как глупа её вера в принятие сделки с авроратом. — Гермиона! — Йонс ловит её, но она отталкивает его и выдёргивает древко из кармана. — Он повредит зубы! — кричит она. Гермиона приземляется на колени напротив него и заклинанием ослабляет цепь. Потом откидывает палочку и руками стягивает её вниз. Цепь виснет на его шее. Грейбек закрывает рот, наполненный кровью, но не сглатывает… Йонс хватает Гермиону за плечо с намерением отодвинуть от Фенрира, но она отталкивает его руку. Сэвидж орёт, что он укусит её, как Долиша, но она обхватывает Грейбека за голову двумя руками и эмоционально умоляет: — Прошу, согласись на сделку с Йонсом! Пожалуйста, Фенрир! Хотя бы раз ты… И вдруг на последних слов в его глазах сверкает опасная вспышка. Гермиона не успевает договорить и рефлекторно шарахается назад, когда он плюёт ей в лицо. Через слюну и кровь, стекающие по её лицу, Гермиона чувствует ещё кое-что. Правый клык, который он перестал лечить лакричной пастой после битвы за Хогвартс, врезается в щеку и, отскочив, падает в её руку. Она опускает взгляд, пальцы начинают дрожать, а по центру ладони с тёмной сукровицей лежит окровавленный длинный клык, вырванный с корнем, треснувший когда-то от её локтя… Нет, нет… содрогнувшись всем телом, Гермиона поднимает несчастный взгляд на Грейбека, а он чуть придвигается и наклоняет голову, посмотрев на неё пламенными волчьими глазами исподлобья. Криво и злобно скривив рот в ухмылке, он кидает краткий взгляд на клык, а потом приглушённо и ядовито говорит: — Твой новый трофей, шлюха. От её окаменелого вида и умирающего взгляда он ухмыляется ещё шире. Раны на лице превращают рот в оскал разъярённого монстра. Подбежавший Сэвидж оттаскивает Гермиону, но она не чувствует ног и просто виснет на нём, не отрывая глаз от Грейбека. Сжимает клык в кулаке, с ужасом поняв, что он сделал это нарочно… из-за неё… — Правь, стервятник, — Фенрир морщит морду, обратившись к Йонсу, — в Азкабан. Нет, нет… Праудфут щурится и пренебрежительно цедит: — У тебя будет много времени в тюрьме, чтобы передумать. Грейбек смеётся утробными дробными смешками, взглянув на Гермиону. — Чтобы в изгнании трахать завирущую суку? У него всегда была своя искажённая логика. Гермиона качает головой в отрицании и говорит приглушённым голосом с дополнительным призывом обдумать хороший вариант: — Чтобы быть свободным. Он отворачивается от неё, продолжая извергать сардонические смешки… *** Ни жизни, ни существования. Гермиону гложет чувство тоскливой пустоты… Визенгамот отправляет Грейбека в Азкабан, а Гермиона не знает, следует ли ей хоть раз лично допросить его в тюрьме. Праудфут успокаивает её, что вожак сознается… Как и предполагалось, может быть, Фенрир передумает через месяц, возможно, через пять лет… она будет ждать сколько потребуется. По пути в камеру он покалечил ещё двух авроров. Никто не посмел забрать у него одежду, чтобы заменить тюремной робой. Цепи с тела сняли заклинанием, но оставили металлическое кольцо на шее. Отняли только волшебную палочку, ремень и кинжалы. С кольца на шее тянется прочная ниобиевая цепь, уходящая в пол камеры. Заколдованная под чарами, цепь заложена в стены Азкабана и уходит глубоко под землю через все этажи. Не прокусить, не стянуть, не сломать… Только смотритель тюрьмы способен снять кольцо с шеи, ибо он заколдовывал цепь, которая при полной луне выдержит силу и изменение костей во время трансформации. При желании Грейбек может обратиться в волка, но всё равно не избавится от кольца. Полнолуние позади. Гермиона не спит, плохо ест, натужно заставляет себя успокоиться. Авроры ловят оборотней. Каждого по справедливости и со свидетелями судит Визенгамот. Из тюрьмы день за днём поступают сообщения про агрессию Грейбека, из-за которой его перевели на самый высокий этаж Азкабана, где чаще обычного появляются дементоры. Через несколько дней после полнолуния авроры отправляют ему письмо, но Грейбек не отвечает, подтвердив, что отказывается от изгнания. В тюрьме много новоприбывших заключённых. Долохов, которого Гарри поймал во Франции в тот же день, когда Гермиона попала в стаю, снова совершил попытку побега, но был пойман. В итоге было принято решение отправить его на поцелуй к дементору с открытой датой казни. Хранители тюрьмы внезапно прислали письма в Министерство, уведомив о простуде, и были вынуждены оставаться дома на протяжении недели. Короче говоря, странный бардак в тюрьме по стечению обстоятельств совпадает с заключением Грейбека и расследованием Гарри. Запрос о допросе братьев Лестрейнджей был отклонён с припиской, чтобы аврор Поттер поговорил с ними в следующем месяце. Из-за этого расследование дела Неизвестного лица замедлилось. *** Гермиона больше не делит судьбу на чёрную и белую полосы. Драматические события стремительно летят по её жизни, как Гарри, вылетевший из своего кабинета. Раскрасневшийся и лохматый, он почти сбивает её с ног, но вовремя ловит за руку. — Гарри, что случилось? — с волнением спрашивает она. Он прижимает пальцы к глазам, сдвинув очки к бровям, и с придыханием объявляет встревоженным голосом: — Я ошибся… — Что? — она мягко сжимает его плечи. — Объясни. — Я допросил Трейси Дэвис. После пропажи аквамаринового ожерелья она отправилась заграницу. Я поймал её в Варберге и узнал, что она совершенно точно не причастна к преступлениям Неизвестного. Логическое мышление взрывает извилины. Гермиона понимает по его состоянию, что наступает время задержания Панси Паркинсон. Однако, когда Гарри отстраняет руку от лица, она вполне описывает его глаза, как виноватые и негодующие. — Я ошибся… — вновь говорит он, пугая Гермиону надтреснутым голосом. — В чём ошибся? — В ком. В Панси. Гермиона легонько гладит его по плечам и настороженно спрашивает: — Что ты мне не рассказал? — Я поверил ей на словах и забрал только волшебную палочку, приставив к дому авроров для наблюдения. Гермиона опускает руки, ощутив облегчение. Всё по инструкции. У авроров не было доказательств вины Панси. Почему Гарри такой расстроенный? — Ты всё правильно сделал. — Нет, я ошибся в ней, — он огибает Гермиону и широкими шагами направляется к каминам Атриума, — ошибся в её намерениях. — Ничего страшного! — Гермиона спешит за ним, пытаясь успокоить. — Первый допрос часто бывает неполным. Гарри как-то безнадёжно вздыхает и, кратко глянув на Гермиону, открывает рот, но говорит только через пять секунд, явно собирая решимость для признания. — В том и проблема, Гермиона, допрос наоборот был полным, даже чересчур. — Не понимаю! — она уже бежит за ним, сбив дыхание. — Что ты сделал? — теперь она открыто беспокоится. Гарри зажимает зубами внутреннюю часть щеки. Лицо краснеет. Почти бесшумно застонав, он цокает языком и сознаётся: — На допросе мы вместе выпили Веритасерум и отвечали на вопросы друг друга. В конечном итоге я оглушил эльфов, а потом усыпил, чтобы переспать с Панси. Из-за личной прихоти испортил дело Неизвестного лица и теперь сожалею, что поверил ей. — Оглушил эльфов? — Я так и думал, что ты разозлишься. — Нет, я… Гермиона настолько поражена, что едва не оступается, вцепившись в его запястье. — Я не могу поверить! — восклицает она. — Эльфы не пострадали. — Нет, я не могу поверить в тебя и Панси! — Хотелось бы тоже не верить, но я действительно виноват, что доверился её словам. — Каким словам? — Откровенным. Ничего не понимая, она собирается вместе с Гарри исчезнуть по каминной сети для задержания Паркинсон, но внезапный окрик останавливает их перед зелёным пламенем. — Мистер Поттер! Мисс Грейнджер! — к ним спешит Эридан с небольшой лаковой шкатулкой. — Паркинсон сбежала вместе с эльфами! Мы не смогли её остановить. В доме обнаружили ларец с вашим именем. Проверка на тёмную магия отрицательная. В Министерстве начинается такой же бардак, как и в Азкабане. Узнав про побег Паркинсон, Йонс отправляет на границы Лондона Сэвиджа и Дивиуса для контроля над аппарационными площадками. Авроры досконально проверяют её дом и обращаются в газеты для срочного сообщения, дабы волшебники сообщили в Министерство, если встретят подозреваемую. Магазины получают уведомление о запрете на продажу ингредиентов для оборотного зелья и волшебных палочек для Панси Паркинсон. Когда Йонс, Гарри и Гермиона открывают шкатулку, они находят десяток прозрачных сосудов с воспоминаниями и вложенный кусок пергамента с надписью: «Для Гарри Поттера, с любовью! Спасибо за восхитительную ночь, ты был прекрасен». У Праудфута заходят желваки. Последние дни у него усиливается мигрень, а кости руки плохо срастаются из-за сильного стресса. — Ничего не хочешь мне сказать? — раздражённо привалившись к столу, Йонс осматривает шкатулку придирчивым взглядом, а потом поднимает глаза на Гарри. — Пока нет, — кратко по сути отвечает Гарри. — Скажу позже, когда поймаем Панси, но если вкратце, то я в самом деле превысил полномочия аврора, — он опускает провинившийся взгляд на шкатулку. — Поттер! — утомлённо вскидывается Йонс. — Твоя подруга плохо на тебя влияет! — Сэр! — Гермиона вспыхивает, поняв, что он имеет в виду её, а не Панси. — Сэр, сэр, — Праудфут передразнивает и массирует виски, понизив глуховатый голос. — Одна выходит замуж за оборотня, другой спит с подозреваемой. Ни достоинства, ни компетентности! Прикусив нижнюю губу, Гермиона обнимает себя за плечи, не найдя подходящих слов для ответа. — Воспользуйтесь омутом памяти и посмотрите воспоминания, — велит Йонс. Гермиона задумчиво смотрит на Гарри. Возможно, ей не следует проверять воспоминания, ведь её друг непостижимым образом за одну ночь сблизился с Панси. А ты с Грейбеком в мэноре, забыла? Одна ночь или сотни ночей, нет разницы, когда на сцене появляется неосознанное влечение по неизбежному пути к сближению. Хотя от Гарри она такого не ожидала. Будто он от тебя ожидал! Тоже верно… Тем не менее Гарри кивает ей, и они вместе отправляются в подвальное помещение, а Йонс продолжает поиски Панси. Что ж… Пронумерованные флаконы отличаются по размеру. Встав перед омутом, Гермиона берёт первый сосуд, но Гарри её останавливает. — Все воспоминания потребуют времени. Возьми самый широкий флакон. Если найдём подсказку о её местоположении, сразу сообщим Йонсу и отправимся на задержание. Гермиона мягко улыбается, соглашаясь с ним, и выпускает воспоминание в омут… И оба содрогаются от оглушительного крика и грохота… день побега Пожирателей из Азкабана. Гарри и Гермиона чувствуют давление эльфийской магии на предоставленном воспоминании, чтобы смотрящие не только видели картинку со стороны, но и чувствовали эмоции Панси. Гермиона хватается за сердце, ощутив душевную боль, а рядом с ней бледнеет Гарри. Они стоят в тюремной камере Азкабана. Стены сотрясаются, с потолка сыпется пыль, вокруг наваленные камни и полуразрушенная открытая дверь… — Нет! — Панси, измождённая, раненая и заплаканная жмётся к матери, когда к ним врываются братья Лестрейнджи. — Вот и ты! — с жуткой яростной мордой Родольфус, старший из братьев, бросается на мать Панси. — Предательница! Из-за тебя погиб Тёмный Лорд! — Не трогай её! — Панси дрожит и плачет, но её за волосы оттягивает от матери Рабастан, швырнув к стене. Гермиона сжимает ладонь Гарри и чувствует холодную кожу. Он каменеет от увиденного, но в его глазах заметна глубокая задумчивость вместе с жалостью. Рабастан ломает ножку стола и отрывает от неё узкий деревянный брус с острым концом. В его глазах ни тени сострадания. В отличие от разгневанного брата, он смотрит на Панси с щербатой ухмылкой, сохраняя ледяное спокойствие. Миссис Паркинсон ревёт и закрывается руками, но Родольфус бьёт её по лицу. — Ты должна была сражаться до конца! Ты и твой трусливый муж предали милорда! — он замахивается снова и снова, а потом валит её на пол, придавив коленом живот. — Вы хотели сбежать! Ты, проклятая сука, и тебе подобные виноваты в его гибели! Панси подрывается к матери, но вдруг… Она даже не услышала приближения. Одним быстрым касанием острый брус режет шею, и Панси ошеломлённо хватается за горло. Рабастан подхватывает её почти мягко и даже шепчет… спокойно, спокойно малышка, я порезал не так глубоко, как мой брат порежет мамочку… Гермиона закрывает ладонью рот, но Гарри вдруг говорит мёртвым голосом: — Мы должны уйти! — Но воспоминание не закончилось! — Мы должны, Гермиона! Я знаю, зачем Панси просила меня освободить Лестрейнджей. Родольфус обхватывает горло миссис Паркинсон, навалившись на неё сверху, и сжимает побелевшие пальцы. Рабастан сажает Панси на свои колени и придерживает голову. Другой рукой подставляет брус к горлу… — П-пожалуйста, не убивай мою дочь, — в удушье миссис Паркинсон умоляет за Панси. — М-мама, — Панси чувствует, как сознание покидает её из-за потери крови. — Не так быстро, малышка, — Рабастан отводит брус и расцарапывает края раны, всунув пальцы под кожу и зажав перерезанную вену. — Так лучше? — ухмыляется он, погладив её по голове. Родольфус душит… душит, извергая проклятия… а Панси смотрит в глаза Рабастана и шепчет: — Не уб-бивай… не убивай, п-прошу… У миссис Паркинсон закатываются глаза, хрипы затихают… Рабастан широко скалится, переводя взгляд между дочерью и матерью. Прикусив губу, останавливает взор на Панси. Сознание уводит зрение… Рабастан перетирает вену между пальцами, пуская мученическую боль, воплощённую в кровь… — Дядя, — плачет она, обращаясь к Родольфусу, — мама не в-виновата! Насильственная смерть омывает язык чёрствым красноречием. Панси умоляет его по дисциплине слабой жертвы, разрывая заблудшую душу от боли и унижения на застывших от ужаса глазах матери. Бездыханное тело оседает в его руках… а другие режут её горло. — Закончил? — Рабастан смотрит только в её воспалённые глаза и обращается к брату вкрадчивым елейным голосом. Кровь струится по его рукам, когда Панси делает последний в своей жизни вдох. — Нет, — Родольфус поворачивает голову матери в сторону Панси. — Заставь её смотреть! — Она умирает, — Рабастан пожимает плечами. — Сожми крепче! — цедит Родольфус и поднимается, чтобы взять с пола ножку от стола. Дальше воспоминание мутнеет, поскольку Панси находится в полубессознательном состоянии. Рабастан сдавливает вену, не позволяя умереть раньше времени. — Идём! — Гарри хватает Гермиону и покидает воспоминание. Желудок ноет от подступающей тошноты. Перед тем, как поднять голову над омутом памяти, Гермиона видит, как Родольфус изрезает миссис Паркинсон занозистым брусом, заставляя Панси смотреть на смерть матери. Отойдя от омута, Гермиона зажимает в кулак амулет. Гарри дрожит, но… — Мы должны посмотреть остальные воспоминания, ведь до сих пор непонятно, где сейчас Панси, — Гермиона не хочет смотреть, но им нужно её найти. — Гермиона, — шумно дыша, Гарри опирается на край омута, — я знаю где она, и у нас очень мало времени. Другие воспоминания подождут. Подняв на неё блестящие глаза, он… он… И вдруг она замирает в смертельном ужасе, потому что он смотрит на неё с сожалением и чувством вины. Абстрактный кран с холодной водой льётся на голову… — Фенрир… — в испуге она выдыхает его имя. И в этот момент раздаётся громовещатель. — Срочный вызов! На Азкабан совершено нападение! *** Позже, когда Гермиона разорвёт своё сердце на части, она будет думать, в какой момент нестерпимо захотелось умереть… рядом с ним… в ледяной воде на цепи… и ответила, что во все моменты. Она бы хотела жестоко умереть под пытками… истерзать себя и вырвать позвоночник. Бросить хребет к его ногам и вымолить прощение, взывая к богу… для неё теперь существует только один бог, других она не признаёт. «Папа». Сколль плачет в её голове во время аппарации… «Папа». Надрывается, когда Гермиона появляется вместе с Гарри и аврорами на скалах перед пылающим Азкабаном. «Папа». Звонкий и надрывный плач проникает под кожу. — Смотритель мёртв! — орёт Долиш. Гермиона не слышит. Перед ней рушатся стены Азкабана… Авроры используют заклинания, тушат пожар и удивлённо раскрывают глаза, когда вместо Пожирателей на них нападают эльфы. Крыша верхнего этажа отсутствует, здание кренится. Из всех окон клубами выступает чёрный дым. — Гарри, отлевитируй меня наверх! — но в этот момент часть горящих главных ворот разрушается, и огромные камни разлетаются по сторонам, разделив Гермиону с Гарри. Она отскакивает, рванув к главным дверям. — Протего! — вбегает и кидается к лестнице, колдует, защищаясь от огня. — Анапнео! — прочищает дыхательные пути и несётся вверх, перепрыгивая через разрушающиеся ступени. Она ничего не слышит кроме рыдания сына. На улице один из авроров кричит что-то про мётлы… нет, ей всё равно! — Фенрир! — пронзительно крича, она сворачивает в коридор, атакует заключённых, которые бегут из тюрьмы под шквалом разрушения. — Экспекто патронум! — отгоняет дементоров телесной выдрой. Камни вылетают из стен, по зданию проходит мощная вибрация… пламя бушует… Гермиона сворачивает до второй лестницы и бежит, бежит вверх… лёгкие рвутся, мышцы горят, она истошно зовёт его… *** — Экспульсо! — эльф теряет сознание от его заклинания. Гарри тоже торопится, но на подвальные этажи, раскидывает нападавших, расталкивает заключённых, по пути спасает сотрудников тюрьмы… — Ступефай! — с пролёта влетев в очередную дверь, он издаёт тихий вздох. Над двумя изуродованными телами Лестрейнджей он видит её… в тёмной мантии с капюшоном, крепко держащую древко. Братья мертвы. — Гарри Поттер не должен вредить госпоже! — эльф встаёт напротив него, загораживая Панси. Она медленно поднимает немигающие глаза на Гарри. Взгляд теплеет, а на губах появляется почти незаметная улыбка. — Зачем? — с придыханием спрашивает он. Панси прочищает горло и тихо отвечает: — Они убийцы. — Нет, — Гарри наклоняет голову, пристально всматриваясь в её глаза, будто ища оправдание для собственной ошибки, — зачем ты позвала меня в усадьбу? Ты могла бы в любой момент отомстить Лестрейнджам, — он делает шаг ближе, сдавливая древко. — Почему ты заставила меня чувствовать вину за напрасное доверие к тебе? У Панси дёргаются губы. Сдерживается, но потом всё равно прыскает в кулак. — Поттер, ты, как всегда, смотришь в душу, — мягко говорит она. — Поймёшь, когда посмотришь воспоминания. Ты тот человек, из-за которого я не выпила яд, — она указывает на разбитый флакон у своих ног. Гарри и эльф колдуют одновременно. Панси защищается, но не атакует. Под яркими вспышками от заклинаний незаметно появляется ещё один эльф. — Дэвис, исчезаем! — Панси отходит, схватив эльфа за плечо. — Я люблю тебя, — выдыхает она, но Гарри не хочет слышать и успевает наколдовать чары на отслеживание аппарационного скачка. Он опускает палочку… будто бы даже сил не остаётся сражаться с эльфами. Гарри найдёт Панси по следу от аппарации даже на следующий день… Гарри приваливается к стене от очередной вибрации. Здание скоро разрушится. — Гермиона, — выдыхает он, выбегая из подвала. *** Руки не свои. Чужие. Ноги пылают. Что ещё есть… она сходит с ума… Цепи, кольцо… — Фенрир! — половина здания разлетается на огромные валуны. В какой-то момент пол рушится, и она падает на два этажа ниже… — Нет, пожалуйста, нет! — она молится ему, она болеет за него, она страдает. «Папа». — Он з-здесь, Сколль! Он здесь! — в боку ноющая боль, свистящее дыхание сушит горло. Гермиона бежит по лестнице, надрывая горящие связки: — Фенрир! С волос слетает заколка. Подол плаща загорается от пламени, когда она перепрыгивает недостающие ступени. Видит над собой ночной свет под гнётом дымовой завесы и ускоряется. — Фенрир, — она выпрыгивает на открытый последний этаж и срывает с себя поддожённый плащ. — Кричи ещё. В десятый раз. И она падает на колени и ползком переставляет лапы, лихорадочно дыша. У последней уцелевшей стены в удивительно спокойной позе сидит Грейбек, опираясь локтями на колени. Гермиону пронизывает его глубокий взгляд. — Фенрир! — она бросается к нему. Грейбек поднимается, выпрямившись в полный рост, а она даёт себе мгновение… прижаться к нему… обнять… уткнуться в шею… Он ненавидит тебя… Ей плевать. Теперь сердце настолько гладкое… насколько и тающее… Гермиона даже не понимает, обнимает ли он её в ответ. По щекам текут слёзы, нос забит. Теперь она может и умеет плакать. Оторвавшись от него, она суетится и трогает кольцо на шее дрожащими пальцами, стонет, ревёт, пытается снять, потом дёргает за цепь, натягивает изо всех сил, пробует заклинания, взрывает, ослабляет, режет… ничего не получается… — Нет, нет, нет, — в ужасе чувствует удушье от панического страха и бросается к полу, откуда торчит цепь. — Сейчас! Сейчас! Мы снимем! Мы аппарируем! Фенрир, мы выберемся, я сниму цепь! Сниму! А он смотрит, так пристально смотрит, будто Азкабан вовсе не горит. Как болван, просто смотрит, склонив голову к плечу. Она чувствует, как его лазурные глаза жадно пожирают её тело от головы до ног, и обратно. — Проклятие! — она бегает по камере, когда-то названной камерой, сейчас это пустой разрушающийся участок под открытым небом. — Редукто! — она направляет заклинание на цепь. — Алохомора! — пробует открыть. — Орбис! Эверте статум! — Ведьма… — слышит она, но продолжает колдовать над цепью. Рёв заглушает его голос: — Нет! Минуту! Я смогу! Ещё минуту! Оступившись от отдачи заклинания, она падает, но резко встаёт и подбегает к нему. Смотрит на цепь, хнычет, нервно зажимает в кулаки ткань его рубашки в области груди. — Обратись в волка! — она морщится в страдании и кричит. — Обратись! Может, тогда я смогу тебя освободить! В минуты безутешного горя и истерики она не обдумывает, какие эмоции он показывает ей в последний раз. Обдумает позже… Грейбек медленно водит пытливый взгляд по её лицу, уголок губ подрагивает и просится вверх. — Обратись! — она ударяет его по груди, истошно крича. — Ты самое сильное существо на земле! Сломай цепь! — она бьёт и бьёт, прижав его к стене. — Почему ты ничего не делаешь? Почему молчишь? Почему не обвиняешь меня? Сломай проклятую цепь! Он не может. Нет! Думаешь, он не пытался, пока ты рвала лёгкие на лестнице… Нет! — Фенрир! — она виснет на нём, стукнувшись лбом по его груди, и громко плачет. — Я люблю тебя! Я не смогу жить… не смогу! С-сломай цепь… я… я… «Папа». Не плачь, Сколль, папа рядом! Она чувствует мерное поглаживание на затылке и его глубокий вдох. — Не реви. — Я виновата, Фенрир! Как сильно я виновата… — Не реви, — зажав волосы на затылке, он отстраняет её, и снова начинает поглаживать. И тогда она лишается сердца, поскольку его глаза далеки от ненависти, ярости, презрения… от всего, что он мог бы ей показать за драму на лесоповале. Фенрир на секунду отводит глаза в сторону и чуть прищуривается, будто что-то замечает… но потом он смотрит в её глаза. Гермиона всхлипывает, а он наклоняется и кратко проводит носом возле уха, глубоко вдыхая её запах. Смещает руки. Одной сжимает боковую часть туловища, другую кладёт на плечо. Грейбек расслабляет лицевые мышцы и… Он начинает чаще дышать через рот, будто решаясь сказать… Кратко опускает веки, словно хочет прочувствовать момент, потом смотрит в её глаза… на губах отсутствует улыбка, но выразительный взгляд смягчает выражение… — Пташка, — он тянет чувственно и нежно. Она задерживает дыхание, расширив глаза, а он выдыхает и молвит: — Прости за волчонка. Мгновение… слёзы рвут душу… Мгновение… он касается лбом её лба, прикрыв глаза, и делает глубокий вдох. Мгновение… у подножья Азкабана раздаётся мощный взрыв. Мгновение… Гермиона поднимает руки, чтобы обнять его. — Фенрир, у тебя… И тогда он целует, быстро, страстно… напоследок… и так же быстро разрывает поцелуй. Крепко сжав её за туловище и плечо, он поднимает её с пола и резко откидывает от себя… — Нет! — она отлетает на двадцать метров, не успев понять, что произошло. — Поймал, — глухо выдыхает Гарри. — Нет! Нет! Фенрир! — Гарри держит её, стремительно пролетая на метле, а здание заваливается от огненных всполохов и взрывов. Удаляясь дальше и дальше… — Фенрир! У тебя есть сын! — она вырывается, не осознавая угрозу падения на скалы. — Сын! У тебя есть сын! — слёзы душат, глаза наливаются солёной пеленой. Как огненный обелиск, пылает Азкабан. — У нас родился сын! — рыдает она. — Ты нужен ему! Прости, прости меня! Ты нужен! Нужен! Гарри с силой удерживает её, а огромное полыхающее здание с раскатистым грохотом полностью опадает в свирепое море… — Гермиона, остановись! — кричит Гарри. — Нет! — Он мёртв! — Гарри облетает место глубокой воронки над бушующими волнами вместе с другими аврорами и спасёнными. — Нет! Он не может умереть! Боги не умирают! И она отталкивает Гарри, спрыгнув с метлы, но… — Мисс Грейнджер, держитесь! — её ловит спикировавший Эридан. — Отпусти, отпусти! — она направляет на волны и развалины всевозможные заклинания, пытается достать, призвать, всё что угодно. — Он никогда не умрёт! Он бесстрашен, всесилен! Я не верю! Не верю… Она ищет… Часами… по обломкам, по скалам. Днями… в море, на ближайшей суше. Но не находит.