Судьба не по сценарию

Старый заброшенный дом может напугать любого, даже полицейского. Девушка с фонариком в одной руке и пистолетом в другом тихо ступает по скрипучим половицам. Длинный луч света освещает только определённые участки, поэтому никогда не знаешь что или кто может выскочить на тебя. В коридоре темно, а в комнаты проникает немного дневного солнца сквозь заколоченные окна. Внутри всё не так уж и плохо — можно даже подумать, что здесь кто-то живёт. И именно из-за этого она здесь. Отделение по особо тяжким убийствам преследует одного очень опасного преступника, объявленного в розыск в более, чем десяти префектурах. Но этот парень очень и очень аккуратен, потому его не могут найти в течение пяти лет. У девушки есть небольшие предположения, что этот человек прямо сейчас находится здесь, так что она, даже не получив разрешения, отправилась на самостоятельное расследование. За такие выходки её точно понизят в должности. <center>На втором этаже что-то падает, и это не остаётся незамеченным. Сотрудник полиции взбегает по лестнице, держа палец на курке, чтобы выстрелить в любой момент. Она проверяет первую комнату, вторую, третью, натыкается на шкаф, резко открывает его, но встречает совсем не того, кого ожидала.

— Кто Вы? — спрашивает ребёнок, прижимаясь к стене спиной. Он трясётся, мечется, но не смеет податься навстречу незнакомке.

— Тише, я из полиции, — та показывает удостоверение, присаживаясь на корточки. — Что ты тут делаешь? Тебе нужна помощь?

— Уходите.

— Что?

— Уходите, или вам не выжить! — подросток с необычной внешностью прислушивается, стараясь понять: поздно ли девушке убегать или ещё есть шанс.

— Ну уж нет… Ты меня так просто не выгонишь. К тому же, тебе нужна помощь, верно? Он тебя похитил? Если пойдёшь со мной, то мы сможем спасти всех, — белая рука тянутся к чужим запястьям и аккуратно накрывает их поглаживая, но момент прерывает тяжёлый шаг на первом этаже, от которого человек, сидящий в шкафу, подскакивает, хватая незнакомку и тянет в какую-то комнату.

— Уходите. Тут лестница к земле. Вам нужно бежать, — подросток судорожно поднимает окно и почти выпихивает сопротивляющуюся девушку.

— Кто разрешил тебе разгуливать по дому? — проносится над ухом.

«Заложник» резко закрывает окно, а потом подвергается насилию с другой стороны, стараясь как можно дольше заставить убийцу не смотреть в окно. А сотрудница полиции, постоянно оглядывающаяся на единственное незаколоченное окно, видит возле забора перевёрнутое ведро. С разбегу опирается на него ногой и перепрыгивает на другую сторону, убегая.

***

      — Выпьем!       Слово разносится громко, сопровождается звоном кружек и стаканов. Шото, наблюдающий за этим, но не участвующий в пьянке, отворачивается, осматривая небольшое заведение, где сидела вся съёмочная группа. Ребята хорошо потрудились, поэтому Катсуки и Шота решили устроить небольшой «праздник» за отличные труды. И на данный момент подросток, сидящий между Изуку и Кьёкой, думал о том, что взять отдельную комнату было хорошей идеей, потому что ярких возгласов и постоянного смеха не выдержали бы другие посетители.       — Тодороки-кун, ты чего такой грустный? — сосед по комнате едва касается чужого плеча локтём. — Хочешь мясо?       — Было бы неплохо, — гетерохром согласно кивает и отдаёт тарелку коллеге.       — Ох, Тодороки, у тебя сок кончился. Купить ещё? — спросила Джиро, но не дожидаясь даже кивка, она поднялась на ноги и ушла в поисках официанта.       — Держи, — взрослый снова обращает на себя внимание, оставляя посуду перед ребёнком. — Хорошо сыграл, так держать! Осталось ещё несколько сцен, и потом можно будет немного отдохнуть.       Веснушчатый бросает уже привычную для студента улыбку, хочет сказать ещё что-то, но его отвлекают операторы, утягивая в свой разговор. Тодороки только поджимает губы и приступает к еде. Вскоре ему приносят сок, но теперь не яблочный, а апельсиновый. Сама же девушка, притащившая напиток, как-то странно улыбалась, а потом поставила конфеты между собой и актёром, предлагая попробовать. К её счастью подросток очень любил шоколад, поэтому, даже несмотря на какой-то горьковатый привкус, он съел почти всё и в окончании запил таким же горьковатым соком.       По задумке ребята должны были просидеть в заведении до полуночи, поэтому все не спеша потягивали алкоголь, ели вкусные блюда и разговаривали. Мидория, естественно, тоже был в их числе, но через сорок минут разговора с Мэй, Сэро и Каминари, на его плечо упало что-то, заставившее обернуться. Как только зелёные глаза метнулись в сторону, то сразу же замерли при виде разноцветной макушки. Парень сел немного удобнее, наклонился, заглянув в чужое лицо, заметил яркий румянец на скулах и прикрытые веки и замер.       — Эй! Ваших рук дело?! — Бакуго, сидевший напротив главных актёров, обратился к хихикающим девушкам. Те замолчали, заулыбались, стали перешёптываться, но на вопрос так и не ответили. Но оно и понятно было: решили споить бедного ребёнка, подсунув конфеты с алкоголем и подлив саке в яркий сок. — Как он?       — Скоро отключится, — кучерявый заботливо устроил на себе опьяневшего, поглаживая его плечо.       — Вы… Идиотки чёртовы, — лицо блондина резко озарила ярость, и люди вокруг него немного отсели, чтобы не попасться «под руку». — Вы хоть знаете с кем сидите за одним столом?.. Да его мать настолько влиятельна и известна, что стоит ей только произнести ваши фамилии в рассерженном тоне, как тут же окажетесь в чёрном списке студий всей чертовой Японии!       На секунду воцарилось молчание. Все присутствующие немного напугано глянули в сторону студента. Речи режиссёра несомненно донесли тот эффект, что он вкладывал, но не возмутила эта ситуация только Изуку, который думал, что друг детства преувеличивает. Он только поднялся с насиженного места, придерживая «важную особу», кинул, что они возвращаются в отель, обулся, взгромоздил на свою спину ребёнка с чьей-то помощью и ушёл.       Можно было бы взять такси, но повышающееся настроение просило прогуляться и насладиться свежим прохладным воздухом, что актёр и сделал. На дорогу от заведения до гостиницы ушло около двадцати минут, из которых пятнадцать Шото сладко сопел, а остальные просто бессвязно и ненамеренно мычал. Веснушчатый смело миновал странно глядящих на них людей, поднялся на свой этаж, открыл дверь номера и прошёл внутрь. Выпивший словно оживился; завидев очертания кровати, ноги и руки стали дёргаться сами по себе, а голова тереться о чужой загривок.       — Давай, Тодороки-кун, — парень аккуратно снял с себя мягкое тело, но его потянули за рубашку.       — Не уходи, пожалуйста, — это было первым, что подросток смог чётко выговорить за последние полчаса.       Взрослый, тяжело вздохнув, сел рядом на край матраца, но соседу по комнате такой расклад явно не понравился. Он закрутился, путаясь в своём окружении, но в итоге смог устроиться на коленях «спасителя», который искренне не понимал происходящего.       — Тодороки-кун, я думаю, что тебе нужно поспать…       — Нет, пожалуйста, — разноцветные глаза бегали по ужасно привлекательному лицу перед собой, пока губы просто бесконтрольно шевелились. — Не оставляй меня одного, — на нижних веках скопилась влага, вырвавшаяся наружу. Мидория не мог сделать ничего. — Такой добрый, — дрожащие ледяные пальцы прикоснулись к веснушчатым щекам. — Сильный… Стойкий…       — Погоди, погоди, — кучерявый хотел было отстранить от себя ребёнка, но тот отрезал все предрассудки одной фразой:       — Спаси меня.       Актёр застыл. Застыл так, будто увидел как убивают человека на его глазах или взрывается бомба в здании полном людей. В груди больно жжёт, а взгляд не может ни на секунду оторваться от изувеченного таким странным, но невозможно притягивающим шрамом лица.       — Спаси меня, умоляю, — студент придвинулся ближе, запуская свои пальцы в непослушные тёмные волосы, а щекой, касаясь чужой.       Разум полностью отходит на задний план, и уже невозможно понять о каком спасении идёт речь. Кровь в венах бурлит и вскипает, а сам Изуку не хочет останавливаться. Он кладёт свои руки на худую талию и осторожно целует острую нижнюю челюсть младшего, спускаясь нежными прикосновениями вниз к ключицам. Тодороки закатывает глаза, не позволяя оторваться от себя, и подаётся навстречу.       Они не слышат ничего вокруг, не чувствуют времени или людей за дверью в коридоре, только необыкновенно хорошо ощущают жар собственных тел и тупой алкоголь, бьющий в виски.       Толстовка, что была на гетерохроме, летит на пол, а губам взрослого открываются ещё больше участков белоснежной кожи. Но он кладёт ребёнка на кровать, нависая сверху. Тот громко дышит сквозь приоткрытые полусухие губы, выгибается и извивается от прикосновений к себе, открывается полностью, позволяя делать с собой всё, что угодно. Крепкие руки со шрамами подцепляют серую майку — последнее, что осталось сверху на худом теле, — тянут наверх, но останавливаются, обнаруживая перевязанный бинтами живот.       — Что это..? — хрипло шепчет веснушчатый, проводя подушечками пальцев сверху-вниз по не совсем приятной на ощупь материи.       — Н-не обращай внимание, — подросток пытается натянуть майку обратно, но ему мешают.       — Что там? Я могу взглянуть? — он мотает головой, сопротивляется, сдавливая бинтами свою кожу до красных пятен, но куда уж ему тягаться со взрослым человеком, который аккуратно разматывает то, что мешает ему для полного изучения чужого тела?       Из цветных глаз снова льются слёзы, а в груди больно щемит. Становится трудно дышать.       — Тодо… Нет, Шото. Шото, откуда у тебя это? — Мидория наконец рвёт последнюю неразвязывающуюся ткань, и взору представляются рёбра, пупок и немного впалый живот, обрамлённые длинным зашитым шрамом, а так же почти новыми гематомами и старыми ранками, покрытыми запёкшейся кровью. Он дрожащими руками проводит по увечьям, Шото хочет сказать что-то или громко всхлипнуть, но его затыкают поцелуем, в который он хнычет, прикрыв глаза.       Взрослый растерян, немного напуган и ошеломлён, но не хочет сейчас акцентировать на этом внимание — хочет отвлечь ребёнка от боли. Умелый и почти всё забывший язык легко проводит по ровной линии зубов верхней челюсти в чужом рту, сталкивается с другим языком, вылизывает твёрдое нёбо там, где может дотянуться, пока руки блуждают по торсу, перебирая на ощупь каждую косточку. Двуликий тоже не хочет думать ни о чём лишнем, поэтому отдаётся. Отдаётся снова, полностью доверяя и отгоняя плохие мысли. Он уже не чувствует как штаны и боксеры снимают с его тела, отрываются от рта, оставляя тонкую нить слюны висеть пару мгновений, пока она не упадёт на слегка взбухшие губы. Зато крупно вздрагивает, выгнувшись, когда его член осыпают всевозможными ласками, от которых в ушах поднимается звон.       Парень почти доводит юное тело до эякуляции, затмевающей разум и открывающей новые, прежде неизведанные ощущения. Хочется поскорее войти, почувствовать упругие, никем ранее не тронутые стенки, закатить глаза от сжатий и не переставая покрывать кожу поцелуями. Засосы и укусы он оставит в стороне, чтобы не подталкивать к восприятию и без того «украшенной» шкуры.       Студент прячет верхнюю часть лица за предплечьем, а второй рукой цепляется за вьющиеся волосы, не давая отстраниться от себя. Вскоре, когда на щёки, нос и лоб Изуку попадает сперма, которую тот только вытирает тыльной стороной ладони и слизывает, не отводя взгляда от смущенного, всё ещё мечущегося в судорогах первого наслаждения ребёнка, они немного меняют позу; ноги младшего теперь широко раздвинуты и согнуты в коленях, руки свободно лежат возле головы, сам взрослый удобно устраивается почти вплотную с разгоряченным тело и тщательно облизывает свои пальцы.       В икрах слегка что-то покалывает, не позволяя Тодороки отключиться прямо сейчас. Он только видит как рука коллеги оглаживает его колено, спускается до середины бедра и возвращается обратно.       — Шото, — голос не поддаётся, скачет, выговаривая новое имя. — Шото… Ты ещё здесь? — ответом служат только гетерохромные глаза, переместившиеся чуть выше. — Сейчас будет немного неприятно, но всё хорошо. Слышишь меня?       Подросток сжимается от услышанного, но тут же тает от нового поцелуя, которым его нежно одаряют. Он глубокий, горячий, немного порывистый и просто головокружительный. Взрослый, пользуясь моментом касается влажными пальцами колечка мышц и медленно поглаживает его, легко надавливая. Ребёнок сцепляет руки за чужую шею и морщится от странных чувств сзади и внизу живота. Первая фаланга входит почти незаметно, но когда палец полностью оказывается внутри, появляется дискомфорт. Младший старается не сводить ноги, что получается абсолютно неконтролируемо, но вскоре он понимает, что на парне ещё осталась одежда. Такой расклад не устраивает и даже смущает, поэтому ребёнок немного отстраняется, опускаясь.       — Что такое? Тебе больно? — взволнованный актёр продолжает растяжку.       — Не совсем. Позволь мне… — гетерохром перемещает запястья к чужой груди и начинает аккуратно расстёгивать пуговицы рубашки, пока в него постепенно вводят второй палец.       Он вытаскивает каждый кружочек из петельки, открывая для себя участки кожи, которая немного темнее, чем его собственная. Владелец одежды ничего не говорит, только смотрит на прекрасное, покрытое румянцем личико. А вот руки Шото ужасно дрожат, но справляются с поставленной целью. Он тут же приподнимается, утыкаясь носом в участок под ключицей и касается его кончиком языка. Проворные пальцы пробираются ниже, оглаживая немного выступающий пресс.       Кучерявый пахнет очень вкусно, пахнет мужчиной, несмотря на совершенно «несерьёзное» лицо. От него веет силой и властью, которую он имеет прямо сейчас над юным умом. Его тело прямое, не имеет такого заужения к талии, как у подростка. Хочется попробовать его на вкус. Выпить все сладкие и горькие соки. Задержаться в таком положении немного дольше, запечатлеть момент в памяти.       Из приятных мыслей выводит третий палец, вогнанный полностью. Студент подрагивает всем телом от такого, сжимается, порывисто вздыхает, словно терпит. Взрослый пытается остановить это и опускает его обратно, вновь целуя. Он хозяйничает своим языком в чужом рту, отвлекая, расслабляя хотя бы немного. Когда растяжка кажется уже завершённой, парень спускает свои джинсы с боксерами, ставит ребёнка на колени животом вниз, придвигая к себе бёдра, пару раз проводит по своему невероятно ноющему всё это время члену и наклоняется к чужому ушку.       — Сделай глубокий вдох, а потом медленно выдохни, — двуликий коротко кивает и делает всё, как ему говорят, но тут же останавливается, чувствуя, как его наполнили уже далеко не пальцы.       Можно подумать, что Изуку даёт время привыкнуть ко всему происходящему, но на самом деле он кайфует. Кайфует от девственной узости бархатных стенок, пульсирующих вокруг головки полового органа. Зелёные глаза поднимаются к потолку, почти скрываясь под дрожащими веками, но слишком шумное дыхание под собой напоминает, что не он один хочет получить удовольствие от происходящего.       Мальчик, хватающий воздух губами, с опасением ждёт последующих действий, но каждая секунда кажется для него вечностью. «Всё хорошо», — убеждал он себя, чувствуя, что взрослый уже постепенно приступает к действиям. Сначала холодные прикосновения к спине, ощупывающие каждый позвонок, до которого можно достать, затем влажный поцелуй в лопатку. Веснушчатый видит, что дрожь худого тела унимается и, не контролируя самого себя, толкается полностью, упираясь в нечто мягкое и немного скользкое.       Обладатель необычной внешности резко прогибается в спине, громко вскрикивая. Его рот зажимает чужая ладонь, на которую скатываются блестящие слёзы.       — Прости меня, — веснушчатый склонился над пассией и поцеловал цветную макушку. — Прости.       Он аккуратно перевернул ребёнка и, чтобы немного скрасить причиненную боль, приступил к соскам. Они были совсем маленькие, цветом губ младшего. Парень прошёлся по одному шершавым языком, вырывая вздох. Понять, что грудь являлась очень чувствительным местом было не трудно, ведь через несколько минут от Тодороки слышны уже яркие стоны.       Двигаться медленно — значит мучить не только себя, но и принимающего, поэтому с действиями актёр сильно тянуть не стал; сначала легко качал бёдрами, осыпая изувеченное шрамом лицо поцелуями, потом делал толчки более уверенно. Всё это время изумрудные глаза не спускали внимания с чужих эмоций, говорящих о многом, и радовало сейчас то, что студенту уже постепенно начинает нравится чувство наполненности внутри себя.       Подросток не видит уже ничего, только крупно дёргается, когда плоть внутри него надавливает на чувствительную точку. Он хватается руками за простынь, пропуская её меж пальцев, позволяет закинуть свои ноги на плечи, чтобы улучшить угол входа, и открывает рот, простанывая чужое имя.       — Из… Изуку! — выкрикивает ребёнок, прежде, чем излиться себе на живот и на грудь старшего.       Кучерявый рычит толкаясь ещё пару раз, входит до основания, доставая до чужой прямой кишки, и замирает от пульсаций, выплёскивая сперму.       Они остаются в таком положении пару минут, пока парень не начинает выходить. Колечко мышц утягивает его, не разрешая отстраняться, но он всё-таки поднимается, оставляя после себя холодную пустоту, согреваемую только белёсой жидкостью, которая медленно вытекает на простынь. Мидория целует гетерохрома в висок, дотягивается до полотенца, вытирая сначала вусмерть уставшего, а потом себя, накрывает одеялом худое тело и хочет встать, чтобы выкурить одну сигарету, но Шото снова останавливает его, хватая руку очень слабо.       — Останься, — тихо выдыхает он, тяжело моргая. Взрослый смотрит на него долго, ощущает чужую беспомощность, видит высохшие дорожки слёз, красные веки, слипающиеся ресницы. Зрелище пробуждает в нём нежность и страх, но, несмотря на последнее чувство, выключает свет и устраивается рядом, притягивая к себе партнёра, который засыпает почти сразу же, утыкаясь в крепкую грудь.