Ни раздумья, ни молитвы

Общество выдумало лживую, заковыристую логику, для того чтобы порабощать и изменять людей, поведение которых отличается от общепринятого. Допустим, я знаю все «за» и «против», знаю, что рано умру, что я в здравом рассудке и т. д. и т. п., но всё равно хочу колоться? Они не дадут тебе этого делать. Они не дадут тебе этого делать только потому, что это символ их собственного поражения. Ведь ты же отказываешься от того, что они тебе предлагают. Выбирай нас. Выбирай жизнь. Выбирай закладные, выбирай стиральные машины, выбирай автомобили, садись на кушетку и смотри отупляющие разум и угнетающие дух телеигры, набивая рот ёбаным дерьмом. Выбирай разложение, обоссысь и обосрись в собственном доме и смотри в ужасе на эгоистичных, охуевших выродков, которых ты произвёл на свет. Выбирай жизнь. Ирвин Уэлш «На игле»

      Я, словно актёр самопальной пьесы, воодушевлённо развожу руками, манерно встав посреди комнаты в одних труселях. Она же игриво смеётся, небрежно болтая в воздухе ногами, и в который раз затягивается очередным косяком, безмятежно раскинувшись в куче податливых телу подушек. Сквозь сжатый воздух, наполненный ширевым угаром, я улыбаюсь Норе с некоей грустью в глазах, смотря на её бледноватое лицо, покрытое симпатичными веснушками, рассеивающимися по ровной коже в разные стороны, подобно тёплому свету фонаря в ночи, и неуклюже отпиваю из бутылки, на первый взгляд попусту пытаясь вспомнить что-то важное… давно забытое и утерянное в безвылазном тумане множества вштыренных дней, вплотную смешавшихся в один нескончаемый тупняк. Дабы отвлечься от нудной мысли, я протягиваю Норе здоровую руку, приглашая потанцевать, но всё равно на какой-то незначительный миг до меня, прям как до Макса Рокатански, начинает доёбываться некий, блять, призрак прошлого, настойчиво гундящий, будто я обуревший ублюдок, провтыкавший понимание того, что нечто похожее прежде происходило в моей жизни. Само собой, я в действительности прекрасно знаю о чём именно он говорит, но мне, если выкладывать начистоту, в данный момент нисколечко не хочется капитально раздумывать об этом, ведь стоит лишь один раз заикнуться, как назад дороги уже не будет, и придётся как-то платить за содеянное. Так что я сиюмоментно шлю его подальше в надежде, что всё само со временем утрясётся, обретя хотя бы маломальский смысл, а ещё лучше — найдутся убогие объяснения и малозначащие отмазки. Ну, а пока, увидев тянущиеся ко мне, точно детские ручонки к любимым игрушкам, остатки догорающей самокрутки, я падко облизываю рассохнувшиеся губы и со вздохом нарастающего облегчения тут же припадаю к ней ртом, плотно вбивая себе в голову, что именно это мне сейчас и нужно, а затем, к удивлению Норы, столь радушно принявшей моё предложение, прошу включить Red Hot Chili Peppers «The Adventures of Rain Dance Maggie».       Когда комнату наполняет улётный фанк-рок, она крепко прижимается ко мне, весело пританцовывая в такт музыке. Я же, вылакав остатки пойла, проталкиваю бычарик через горлышко, швыряя пустую бутылку на кресло, и, маленько пошатываясь, выезжаю вперёд, навстречу её сытным губам, с увлеченностью впиваясь в них и жадно проникая языком. Я чётко понимаю, как ей это нравится: она томно хмурится, участливо приоткрывая рот, возбуждённо замирает и что-то сладко мурлычет, сильнее вцепляясь в моё дрожащее от накала тело, возможно стремясь придать ему уверенности или, может быть, силы.       К слову, она любит ощущения, доставляемые ей от манипуляции мужчинами, и часто хочет быть главной фигурой в точке взаимодействия с противоположным полом. Думаю, Нора из ряда тех коварных дамочек, которые не прочь натереть скополамином свои очаровательные формы, чтобы потом искушённые и в скором будущем использованные мужичишки слизывали его с вышеупомянутых мест, даже не представляя, что их на самом деле ждёт. Но, признаться, я порой и сам был не прочь под неё подмяться. Как, например, сейчас: почуяв мою чересчур очевидную уступчивость, она уже заранее знает, куда и как ей нужно надавить. Ну… Мне это, откровенно говоря, временами приносит немало мучительного удовольствия, едва граничащего между болью и наслажденьем. Если бы не наркотики, то, уверяю вас, я очень бы постарался научиться ловить полный кайф от этого чувства. А вскоре от внутренней боли я бы, вероятно, перешёл к физической и, блаженно скуля, позволил бы жечь мою кожу тлеющими окурками… да и вообще, вытворять всё, что угодно. Но, знаете, не стоит переживать: из данного состояния можно вытянуть на редкость неплохую пользу. Впрочем… сейчас не об этом.       Уже на втором куплете я не обращаю никакого внимания на будоражащие байки Энтони Кидиса, а как можно ближе прилегаю к Норе, уже с трудом удерживаясь на ногах и упорно стряхивая свои падающие на глаза жухлые патлы, надоедливо щекочущие морду. Нора чертовски умело трётся об меня, плавно поглаживая сквозь тонкую ткань подёргивающийся от пульсации член, в то время как я с чувством тонко уловимой, но приятно отдающей в паху неги оттягиваю назад её красные волосы и лихорадочно прошу не останавливаться, отзывчиво толкаясь навстречу тёплым, обманно ласковым ладоням. А ей это, в общем-то, и надо: Нора принуждает меня страдальчески выжидать, упрашивать, практически клянчить в онемелом желании дальнейшее развитие событий.       Раздеваясь, она то и дело утрированно стонет, забавляясь моим подкуренным состоянием, и краем глаза улавливает, как я запальчиво обкусываю свои усыпанные заедами губы, устало расползаясь по кровати. На её лице маячит самонадеянная полуулыбочка. Она гипнотически танцует, охренительно управляя точёным телом. Я отлично вижу, как зашибенно натягивается её кожа, а под ней выступает обалденный рельеф напрягающихся мышц, тонких костей и местами вздувшихся синевато-зелёных вен, поэтому истомлённо шепчу от этого балдежа́, обхватывая халтурно перебинтованной рукой лежащую рядом подушку. Разумеется, чуть меньше месяца назад я не позволил бы себе такого поведения: не опустился бы настолько, побирушничая, словно конченая шлюха на мели, но… обстоятельства — они прямо-таки обязывают меня быть продажной крысой, и единственный шанс избавиться от этого щемящего осознания собственной ничтожности — усмириться, чёрт возьми, и выкинуть всё лишнее из головы, умудряясь даже из этакого дерьма выуживать хоть какие-то крупицы счастья. И к тому же подобные призывы морали и самоуважения не так тягостны, пока имеется возможность чудесненько жить за чужой счёт: есть нормальную еду, объёбываться халявной травой, спать на чистой постели и трахаться с ломовой девчонкой (конечно же, до тех пор, пока нарушения в данной сфере, навеянные, увы, твоими пагубными пристрастиями, вновь не отнимут эту способность). Но такого рода житьё, к сожалению, быстро заканчивается, вот и получается, что надо урвать поскорее, а не поддаваться зазря провокациям чести и гордости.       Чуть поджившая рана малость кровит, отчего в нос бьёт цепкий запах тухловатой мази. Я кривлюсь и ненамеренно содрогаюсь от тошноты и отвращения, откидывая вбок руку, совсем не к месту выдающую свою жалобную трагедию. Разве не понятно, у меня сейчас совершенно нет времени сюсюкаться с ней. Твою мать, зачем всё это никчёмное дерьмо? Оно же сгоняет моё чувство отрешённости и приятного бездействия, в которое я так удачно смог влиться и вдруг осознать, что нежелание двигаться — это скорее приятно, нежели пугающе. Ладно хоть Нора, прекратив свои игрульки в прелюдия, порывно седлает мои чуть посиневшие ноги, а дальше по сути делает всю работу сама. Мне остаётся лишь смиренно довериться ей и принять тот факт, что скорее она меня трахает, а не я её.