Любить больно

На затылок обрушивается что-то тяжёлое как раз в тот момент, когда я ковыряюсь в своём ящике. Из уголков глаз брызжут слёзы. Я инстинктивно сгибаюсь и прикрываю голову руками. Коридор темнеет. Теряю равновесие. — Я предупреждал, Тозиер, отделаю так, что мамка не узнает, — шипение у правого уха. — Держите вы его! Первая мысль: бежать. Но бегаю я плохо, помните, да. Меня хватают под руки с обеих сторон. Я дёргаюсь, как в припадке, отпихиваю от себя вонючих ублюдков, матерюсь, ору, что раскрою им черепа, если руки не уберут, суки. И когда прилетает в лицо, я взвизгиваю. Не на ви жу боль. Удар под дых складывает меня пополам. Охота выблевать кишки. Я не любил драться. Никогда, блин, не любил драться. Кто вообще любит, когда прилетает в ебло? Какие-нибудь конченые придурки. Снова вонючий слюнявый рот: — Ещё? Добавить тебе, а?! Добавить?! — он суётся прямо к моему носу. Я чувствую рвотные позывы и делаю единственное, что сделать в состоянии. От души харкаю ему в глаз. Он начинает орать, забирает мои волосы в кулак и бьёт ещё раз. Мне больно так, что хочется выть. Я обездвижен. На лице что-то тёплое. Кровь. Кап-кап-кап. На полу возле ног моя кровища. Какая жалость. — Если ты… — Там кто-то идёт, валим-валим-валим! — это Гарри, кажется, оттаскивает говнюка от меня. — Кто-то позвал учителей! Говнюк (придумал ему кличку, имени не знаю и знать не хочу) рычит, оглядывается на своих подружек и шипит: — Ещё увидимся, пидор! Когда они уходят, я ещё минуты две валяюсь мордой в пол, корчусь от боли и скулю в костяшки пальцев. Г-спди б-же, как больно-то, пиздец. Хочу подняться, упираюсь ладонями в пол. Рука скользит, размазывает кровищу. Очаровательно. Приваливаюсь спиной к шкафчикам, задирая голову кверху, чтобы остановить кровь, хлещущую из носа. — Ты же в курсе, что нельзя запрокидывать голову, когда кровь носом идёт? Ну просто ангел, спустившийся с небес. Эдди, мать его, Каспбрак. Близоруко щурюсь, сплёвываю скопившуюся у рта кровь на пол. — Ты как? — он присаживается на корточки рядом, кладёт руку мне на плечо и заглядывает в глаза. — Ты чо тут делаешь? — гнусавлю я и хочу подняться. Ступни бесполезно елозят по полу. — Сиди, — твёрдо говорит Эдди и надавливает мне на плечо. Надо же, кажется таким мелким и хрупким, а сил больше, чем у меня. — Нужно расстегнуть воротник… И. Он тянется к моей заляпанной кровью рубашке. Я перехватываю его запястье, едва не отбив себе руку. Смотрю вопросительно. Он смотрит тем же взглядом в ответ. — Я знаю, что делаю, — говорит тихо, успокаивающе. — Ты учителей позвал? — вырывается. Совсем не к месту. Но…хочется что-то сказать. — Я, — просто отвечает Каспбрак. Усмехаюсь. Мы ещё несколько секунд смотрим друг другу в глаза. И я сдаюсь. Медленно отпускаю его запястье. Моя рука падает на бедро. Эдди ободряюще кивает мне. Я опускаю ресницы, мол, делай, что хочешь. Хуже вряд ли будет. Но я ошибся. Его аккуратные пальцы выпускают верхнюю пуговицу из петельки, нечаянно касаясь моей кожи. Я вздрагиваю. Подушечки у него ледяные. Открываю глаза и вижу немой вопрос в глазах. — Нормально, — одними губами вывожу я. Меня начинает потрясывать. Хочу придушить эту тишину голыми руками, поэтому спрашиваю: — Как нашёл меня? — Не поверишь, — он роняет руки с закатанными по локоть рукавами джемпера на колени и усмехается. — Мимо шёл. У меня дополнительные занятия в том крыле. — А, — выдыхаю и опускаю подбородок на грудь. — Ясно. — Не наклоняй голову, — непривычно резко и громко говорит Эдди. Я вскидываюсь. — Только усилишь кровотечение. И назад не запрокидывай. Кровь проникнет в носоглотку, тебя может вырвать. — Ладно, док, — я подозрительно смотрю на него. — У тебя и тампоны с собой небось? Тампоны я вставлять в нос не буду, понял? — Господи, Ричи, — он вытирает лоб ладонью. Его губы трогает улыбка. — Ты же в курсе, что существуют медицинские ватные тампоны, да? — Господи, Эдди, да, я в курсе, — занудным тоном говорю я и понимаю, что назвал его по имени. Сам не понял, как это вышло. С детских привычек, с детства…не знаю. Но это имя было таким мягким, что произносить его было приятно. — В любом случае, держи голову ровно и не шевелись лишний раз. — Да у меня и крови-то почти уже… — Эй! А ну-ка встали быстро! — громкий голос разрывает коридор. Эдди вмиг оказывается на ногах. Я соскребаю свою тушу с пола и прикладываясь спиной к шкафчикам. Голова кругом идёт. Колени дрожат. В глотке сухо. Пиздец мне. — Кто дрался? — учитель физики, старый маразматик, разглядывал наши рожи, задрав подбородок. — К директору отведу! Обоих! Ты зачем его избил? — тычет пальцев в Эдди. — Да не бил он… — влезаю я и хочу отодвинуть Каспбрака в сторону, чтобы выйти вперёд, но этот придурок строит из себя героя и не двигается с места. — Мы уже всё решили, сэр, — он так смешно тянет слово «сэ-эр», что меня пробирает смех. — Честное слово, я хотел помочь. Всё в порядке. Клянусь вам. Душка Эд. Закатываю глаза. — Нет, мистер, это не порядок, — верещит физик. Второй подбородок смешно трясётся. Я сейчас подохну от неконтролируемого приступа смеха. — За мной. Живо! Эдди сжал губы, повернулся ко мне и пробормотал: — Что-нибудь придумаю. Да что ты придумаешь, Каспбрак. Успокоиться бы тебе, ей б-гу. Я видел в его глазах некое подобие на страх и беспомощность. — Сейчас отведёт нас в класс, закроет там, пригрозит исключением и скажет, что завтра нас поведут к директору, — шепчу я ему на ухо, пока он тащит меня за собой. Эдди морщится. — Зачем закрывать в классе? — Сегодня директора нет в школе. Меня часто просто запирали в классе. В воспитательных целях. Типа после уроков все домой, а ты здесь тухни. Такое себе наказание. — Жесть, — выдыхает Эдди, и я лыблюсь, соглашаясь. Как я и сказал, старик закрыл нас в классе, велел сесть по разным углам и пообещал скоро вернуться. Видимо, не боялся, что мы можем поубивать друг друга здесь. — Вытри рожу, — Эдди прошёл между рядами, сел на парту рядом с моим стулом и протянул влажную салфетку. — Выглядишь жутко. — Чувствую себя ещё хуже, — проворчал я, растирая засохшую кровищу по лицу. — Бывает. Я посмотрел на него, как на говно. Опустил глаза и провёл рукой по волосам. Завалился на согнутый локоть. — Почему они тебя бьют? Этот вопрос вырывает меня из полуобморочного состояния. Я сглатываю слюну, пару раз моргаю. — Потому что ебланы. — Хороший ответ, — Эдди одобрительно выгибает губы. — Что, даже догадок нет? — Отвали, Каспбрак, — бормочу я. Эдди вздыхает, прикусывает нижнюю губу. — Я знаю, почему. Я приподнимаюсь, смотрю на него перепуганными глазами. В глотке пересыхает, язык царапает сухое нёбо. Сдохнуть бы, а. Вот прямо сейчас. — Что? — просипел я, сжимая руку в кулак. Эдди хмыкает, смещает губы в сторону и отворачивается. У меня сердце колотится ненормально быстро. Я сейчас блевану. — Потому что ты один, — выдаёт он и снова смотрит на меня. Одна бровь поднята, губы приоткрыты. — На одного нападать легче. Животные инстинкты. На меня обрушивается такое облегчение, что я готов прямо сейчас разреветься. Громко выдыхаю раскалённый воздух. Из груди вырывается короткий хриплый смешок. Эдди смотрит несколько удивлённо. Я стираю улыбку с лица и говорю: — Да насрать мне, Каспбрак, понял? — уверенным тоном. Как будто всё так и надо. — Это всё такая хуйня. По сравнению с тем адом, с которым я вынужден жить всю жизнь. Персональный ад, который я каждый день волочу за собой. Куда бы ни пошёл. Эдди хмурится. — Тебя это устраивает? — Мне просто наплевать, — отзываюсь я. И отчасти это правда. Я почти с этим смирился. — Херня, — выплёвывает Эдди и соскакивает с парты. Отходит в сторону, убирает руки в карманы. — Так не бывает. — Бывает, — вздыхаю устало. Каждое слово, вырванное из башки, отдаётся тупой болью в затылке. Меня клонит в сон. Каспбрак оборачивается через плечо. Злой. Открывает рот, хочет что-то сказать, вбить мне в голову, видимо, но в этот момент распахивается дверь. Физик записывает наши фамилии, орёт что-то про исключение из школы и обещает донести всё директору. Мы молча всё хаваем и валим из кабинета, похватав свои шмотки. Идём нога в ногу, почти соприкасаясь плечами, но ничего не говорим друг другу. Кажется, будто всё уже сказано. День медленно клонился к вечеру. Закатное солнце выкрасило небо в тёплый-тёплый розовый. Я время от времени кидал взгляды в сторону Эдди. Обращал внимание на какие-то детали вроде длинных опущенных ресниц или сжатых в нитку губ. Что мне ему сказать? На самом деле, мне всегда есть что сказать кому бы то ни было. С этим проблем никогда не возникало. Но сейчас я ловил себя на мысли, что любые слова здесь будут лишними. Любые слова — просто уродливые пятна на этой тишине. Всё. В какой-то момент мне стало настолько херово, что я чуть не грохнулся. Башка раскалывалась на части, нос сильно болел, ссадина на губе пульсировала, будто готовилась выхаркать новый поток крови. — Эй, — Эдди взял меня за локоть. — Ты чего? Идти можешь? Ричи, твою мать! — он потряс меня за плечи. Его напряжённое лицо плыло перед глазами. — Да могу я идти, убери руки, — видеть его так близко — самоубийство. — Вижу, — говорит Каспбрак и тащит в сторону. Усаживает меня на скамейку, упирает руки в бока и осматривается. — Так, аптеку вижу, — он показывает пальцев на другую сторону улицы. — Я очень быстро, Рич. Посиди здесь. — Стой, — я ловлю его пальцами за рукав и дёргаю. — Какая аптека? Не нужна мне аптека. Эдди раздражённо выдёргивает текучую ткань из моей слабой хватки. — У тебя рожа в крови. И кровь шла не только из носа, — как с ребёнком обращается. — Нужно обработать раны, если не хочешь занести инфекцию и если не хочешь, чтобы начался сепсис. — Чего? — Заражение крови, — повысил тон Эдди и сорвался с места. Я снял очки. Весь мир превратился в одно смазанное пятно. Меня укачало. Я наклонился, чтобы аккуратно упасть на скамейку. Подобрал ноги и обнял себя за плечи. Меня немного лихорадило, но в целом я чувствовал себя ничего. Жутко хотелось отключиться где-нибудь в кровати, а не на скамейке. На секунду закрыл глаза. — Не спать, — чтобы этот мудак хлопнул меня по щеке. Блять. Эдди вывалил медикаменты на скамейку, сел передо мной на корточки и взял лицо в свои ладони. — Да в сознании, в сознании, — я отмахнулся (попытался, честно) от него, склонил голову. — Нужно обработать губу и ссадину на носу, — Каспбрак ковыряется в купленном хламе и цокает языком. — И кстати. Обезболивающее. Протянул две капсулы на раскрытой ладони. Я ещё секунду поломался, но таблетки взял. Выхлебал полбутылки воды и широко распахнул глаза. — Нихуя не видно, — облизал потрескавшиеся губы. — Делай, что хочешь, пока я не очухался окончательно и не осознал, какой это всё бред. — Да не бред это, — готов поклясться, он закатил глаза. — Я никогда ничего не обрабатываю. И, как видишь, ещё жив, — взмахиваю рукой и случайно задеваю его мягкие волосы. — По тебе видно, — Эдди отпихивает мои руки. — Видно, что головой не один раз бился. И сильно. — Сучёныш, — губы растягиваются в ленивой улыбке. — Врезать бы тебе, чтобы не выделывался. — Зрячий из нас только один. И, — он больно хватает меня за щёки, сжимает их, — давай повежливее. Я всё-таки лицо твоё чинить собираюсь. Всё тонет в закатном солнце. Оно вылило на нас всё уходящее тепло, весь малиновый свет, и мне казалось, что я провалился в далёкое детство. Лёгкие ветер лохматил мне волосы, ласкал открытые участки кожи. Я слушаю тихие указания Эдди, мирно дышу. Боюсь открыть глаза. Всё равно ничего не увижу, но…почему-то боюсь. Ругаюсь матом и шиплю, как бешеный кот, когда он вонючей ваткой касается разбитой губы. Мы переговариваемся, пока он «чинит» моё лицо. Я пытаюсь шутить и слышу, как Эдди фыркает от смеха и просит меня заткнуться. Меня немного шатает, но обезболивающее начинает действовать, и затылок уже не так сильно болит. На улице тихо и свежо. Всё ещё дико хочу спать и не хочу открывать глаза. Чувствую прохладные кончики пальцев на своём лице и ничего не могу с собой поделать — губы гнутся в улыбке. — Чего ты лыбишься? — спокойно спрашивает Эдди и лепит мне пластырь на нос. — Я не лыблюсь. — М-да, — выдыхает он и убирает руки от моего лица. — Похоже, на этот раз голову ты сильно повредил. Я усмехаюсь и открываю глаза. Щурюсь. Бесполезно. Хочу нащупать руками его лицо. И осознаю, что Эдди не отшатывается, когда мои пальцы слепо мажут по его лбу, по носу, по губам. Останавливаются на подбородке. Мы синхронно вздыхаем. — Каково это — не видеть мир? — почти шёпотом интересуется Каспбрак. — Каково это — задыхаться от нехватки воздуха? — парирую я и вожу рукой по скамейке в поисках очков. — Ты про астму или про тот случай, когда ты чуть не придушил меня на поле? Моя рука замирает. Я замираю. Перестаю дышать. Мне всё ещё очень плохо от всей этой истории. Я всё ещё хочу хорошенько проблеваться. — Ладно, твоя взяла, — сдаюсь я и роняю руки на колени. — Как всегда, — он надевает мне очки, я улавливаю запах спирта. Мир снова приобретает очертания, и я вижу лицо. Спокойное, не тронутое ни одной эмоцией. Чистое. Он всё ещё сидит передо мной на корточках. Подбородок на согнутой кисти, глаза уставшие, ясные. — Спасибо, — едва разлепив губы, шепчу я. Эдди улыбается одним уголком и, опираясь руками на колени, поднимается. Я поднимаю голову за ним. Он прикрывает глаза, поднимает руки и тянется к небу. Мой взгляд падает на задравшийся джемпер и тонкую полоску светлой кожи. Сердце набирает обороты. Какой же отвратительный орган. Жалкая мышца, качающая кровь. — Всё нормально? — спрашивает Каспбрак, увидев, как я весь сжался. — Нормально. — Проводить тебя домой? — Проводи себя домой, а то мамочка будет волноваться, — не удерживаюсь я и морщу нос. Липкий пластырь больно тянет кожу. Эдди меняется в лице. Жмёт губы, хмурит брови. — Ладно, — поднимает рюкзак с земли и закидывает одну лямку на плечо. — Счастливо оставаться. Не забудь менять пластыри хоть иногда. И я остаюсь один. Мне хочется разодрать себе глаза, чтобы не видеть, как он уходит. Как он каждый раз ускользает от меня. Как кидает последний взгляд и отворачивается. Хочется выдрать это сердце, которое конвульсивными толчками бьётся о грудь и обливается кровью, как после трёх ножевых. Не хочется жить от слова совсем. И это впервые не пугает меня до трясущихся колен и мокрых от пота простыней.