Любить больно

Когда мне было семь лет, врач, у которого я наблюдался, поставил мне СДВГ. Тогда я и понятия не имел, что это за набор букв. Сейчас я знаю, что это синдром дефицита внимания и гиперактивности. Проще говоря — расстройство работы нервной системы. Мне всегда было трудно удерживать внимание на чём-то одном, я боялся принимать решения (даже самые простые, типа, какую кашу поесть утром), не мог усидеть на одном месте и постоянно что-то говорил. Иногда кричал, когда меня не хотели слушать или затыкали мне рот. Иногда злился так, что убегал из дома и размазывал соплислёзыслюни по лицу и недовольно жал губы. Моя импульсивность всегда шла впереди меня. Она бежала, а я пытался её поймать. Поймать, разорвать, спрятать. Безуспешно. С возрастом я научился облекать свой диагноз в постоянные шутки. Я переводил в шутку всё, пока у меня не заканчивалась энергия и я не сдувался, как севшая батарейка. Тогда мои нервы сдавали. Я мог снова начать кричать. Мог полезть в драку. Мог ушибить руку, грохнув кулаком дверь. Мог оборвать все связи со всеми и не жалеть об этом долгое время. Пока не становилось совсем поздно. Следующие пару ночей я просыпаюсь в холодном поту. Вскакиваю, жадно глотаю воздух и снова падаю на подушку. Проваливаюсь в сон, подрываюсь от кошмаров и так по кругу. Утром просыпаюсь от рвотного позыва, который больно сжимает желудок. Переваливаюсь через кровать, повисаю и выблевываю всё, что съел вечером. Круто. Дрожащей рукой утираю рот. Голова свисает с края кровати. — Солнце, всё хорошо? — мама приоткрывает дверь и заглядывает в щёлочку. — Всё супер, — не поднимаясь, показываю ей большой палец и морщусь. — К тебе тут…пришли, — неуверенно произносит ма и открывает дверь шире. — Со школы. Блять. Кошмары, неугасающая головная боль выпотрошили меня всего, я был не в состоянии поднять себя с кровати и пойти в школу. Каждая ночь — бессонная. Слушал музыку и курил в открытое окно последние дня три. — Кто там? — натянуто спрашиваю и приподнимаюсь на локтях. — Твой одноклассник, — она почему-то шепчет. — Я сказала ему, что он может подняться, но он отказался. Сказал, что это невежливо. — Э-э, окей, — поскрёб в затылке. — Сейчас спущусь. — Хорошо, милый, — пропела мама. — Налить вам чай? — Нет, ма, погоди, — я выбрался из-под одеяла, напялил очки, влез в кофту и глянул в зеркало. Бледная рожа, лиловые пятна под красными глазами и бескровные губы. Жесть. С грохотом спустился по лестнице, обнимая себя за плечи и зевая. Резко остановился на последней ступеньке, услышав голос. — Спасибо, миссис Тозиер, но я подожду Ричи здесь, ничего страшного. Сузил глаза. Босыми ногами прошлёпал в коридор. Цокнул языком. — Каспбрак. Он повернулся. Улыбка змейкой тронула губы. — Ричи, — в тон мне. Мама на кухне гремела посудой и что-то напевала себе под нос. — Ты чо пришёл? — с ходу начинаю я, прикладываясь плечом к дверному косяку. — Проведать тебя, — невозмутимо лепит он. — Тебя в школе не было. Вдруг ты сдох, — уже тише добавляет он, подаваясь вперёд и катая на губах хитрую улыбку. Я громко фыркаю. — Ясно. — Пустишь? — он стоит на коврике в своих начищенных до блеска школьных туфлях. Я хмурюсь, кривлю губы. — Тебя мама уже моя пустила. — Я у тебя спрашиваю, — сдержанно говорит Эдди, улыбаясь. — Да боже, — закатываю глаза, отталкиваюсь от косяка и подхожу к нему. Смотрю в глаза, отхожу в сторону, указывая руками на дом. Деланно вежливо выдаю: — Проходи. — Спасибо, — довольно лыбится, сука, снимает туфли, аккуратно ставит с краю. Переступает с коврика на пол. Костяшки пальцев оттягивают карманы брюк. Рюкзак болтается за спиной. — Ты уроки прогулять решил? — спрашиваю и начинаю подниматься по лестнице. — А ты? — он стоит на месте, и я играю бровями, мол, проходить будешь или нет. Эдди неторопливо идёт за мной, разглядывая каждый уголок и, наверное, каждую пылинку. Мне становится неловко. Почему-то. — Я болею. — Голова так и не проходит? Блин, Рич, тебе бы к врачу. Недовольно вздыхаю, останавливаюсь возле двери, ведущей в мою комнату. Вспоминаю про блевотину на полу и неубранную постель. — Что такое? — спрашивает Каспбрак, когда я поворачиваюсь к нему. — Ничего, — огрызаюсь и за спиной берусь за дверную ручку. — Чай хочешь? — Чай? Твоя мама предлагала, да, — качает головой и переступает с ноги на ногу. — Зачем тогда сюда поднялись? — Туплю с утра, — отвожу взгляд. Киваю на лестницу. — Ты иди, мама всё устроит. Я сейчас. — Всё…норм? — вздёрнутая бровь и неуверенный изгиб нижней губы. — Да-да, норм, иди, приятного чаепития, все дела. Пока мама увлекает Эдди на кухню, мило улыбается и заваривает чай с бергамотом, я собираю шмотки по комнате и кучей скидываю их в шкаф. Заправляю кровать, вытираю блевотину и даже зубы успеваю почистить. Сижу на подоконнике и задумчиво дымлю, когда в комнату заглядывает Эдди. — Успел убраться? — шутливо говорит он и закрывает за собой дверь. — Пф, я не убирался, — смотрю в окно, чтобы не смотреть на его улыбчивую морду. Читает меня, как открытую книгу, засранец. Каспбрак выгибает губы, заводит руки за спину и осторожно ступает по ковру. Бродит взглядом по комнате, цепляется за выцветшие постеры. Наклоняется, чтобы рассмотреть фотку в рамке, которая стоит на прикроватной тумбе. — У тебя классная мама. Ты очень на неё похож, — выпрямляется и смотрит на мою руку, в которой я держу сигарету. — Классная, да, — соглашаюсь я и тушу сигарету в стеклянной пепельнице. — Но я совсем на неё не похож. Курить хочешь? — Нет, спасибо, — Эдди садится на край кровати, продолжая буравить меня взглядом. Я боюсь повернуться к нему, поэтому бездумно пялюсь в окно и губами ловлю тёплый ветер. — Так почему в школу не ходишь? Решил забить на образование? — Башка болит, — бросаю, не глядя на него. — А вчера что было? — вопросы он задаёт одним махом. Казалось, что ему ничего не стоит спросить о чём угодно. И это я ещё балабол? — А что вчера было? — язвительно переспрашиваю я, наконец повернув башку в его сторону. Солнечный свет падает аккурат на одну сторону его узкого лица, роняя тень от ресниц на щёку. Я прерывисто вздыхаю. — Ты так и будешь бегать от реальности? — тихо спрашивает Эдди и упирается локтями в колени. Разглядывает моё лицо и щурится на свету. — От какой реальности? — деревянным тоном осведомляюсь я и сглатываю слюну. — Ты позволяешь себе помогать, но потом всё портишь. Зачем, Ричи? Зачем? Я не знаю, Эдс. Меня колошматит так, что зубы стучат друг о друга. Что каждый раз, когда ты оказываешься рядом, меня тянет блевать, лёгкие отказывают, сердце бьётся ненормально быстро. Я не знаю, почему это не отпускает меня столько времени. Клянусь тебе, не знаю. Мне просто каждый день плохо. Просто каждый день больно. Облизываю губы и сиплю: — Мне кошмары снятся, — ковыряю ногтем прожжённую окурком дырку на кофте. Боюсь поднять на него глаза. Кусаю щёки изнутри. Дёргаю углом губ. — Кошмары? — переспрашивает Каспбрак и поднимается с кровати. Подходит к подоконнику, становится слишком близко ко мне, приваливается спиной к стене и складывает руки под грудью. — Да, — я морщусь. С силой тру лицо. — Это тупо, забей. — Что тебе снится? — он не обращает внимание на смену моего тона. Перекатывает голову по стене в мою сторону. Я выдыхаю воздух через рот, смотрю на него исподлобья, прикидывая в голове, стоит ли оголять душу перед ним. Что меня останавливало? Угадайте с первого раза. — Это… — я прикусил губу. Обнял себя и насупился. — Смерть. Мне снится смерть. Один и тот же кошмар. Одна и та же смерть. Почти всегда одно и то же. Только локация иногда меняется. В остальном…мрак. Меня тормозил страх. Да так сильно тормозил, что я брыкался из последних сил в его руках. Буквально. — Так и, — Эдди прочищает горло, — чья это смерть? Меня бросает в пот. Я касаюсь кончиком языка свежей раны на губе. Прокручиваю в голове сон. Снова и снова. Меня парализует одна только мысль, что этот кошмар может стать явью. Каким-то образом. Не знаю. Я не то что спать не могу. Я жить не могу. — Твоя, — я неуверенно поднимаю глаза, смотрю на него из-под упавшей на глаза чёлки. Эдди вскидывает брови, приоткрывает рот. — Моя смерть? — Да, — сухо сглатываю. Глаза стеклянные, моргнуть боюсь. Вдруг всё рассыплется. Распадётся. — И как я умираю? — так же тихо спрашивает Эдди. — Я тебя душу, — мой голос уходит в ноль. Каспбрак молча смотрит на меня. Переваривает услышанное, часто-часто моргает и ровно дышит. Без перебоев. А я почти задыхаюсь. Это очень странное чувство. Сказать кому-то, что тебя терзает, разрывает на куски раз за разом. Что не даёт спать, есть, жить. Что хватает тебя за горло мёртвой хваткой и перекрывает доступ к кислороду. — Вау, — выдыхает Эдди, отталкивается от стены и встаёт напротив окна. — Так в этих снах ты, типа…душишь меня. До смерти. Я вздрагиваю. — Да. — Жесть, — он спокоен, сдержан, а меня, кажется, сейчас снова вырвет. — Жесть, — я хватаюсь за пачку, достаю сигарету. Щёлкаю зажигалкой. Выпускаю дым в окно. Поджатая под себя нога судорожно дёргается. — Но это просто сны, Рич, — успокаивает меня Эдди и краем глаза смотрит на мою подрагивающую руку. — Всем иногда снится какая-нибудь лютая дичь. Это нормально. — Не нормально это, — голос срывается. Глаза начинает нещадно печь. — Нихрена это не норма, Каспбрак. Я скоро головой поеду, понял? Один и тот же сон каждую, блять, ночь? Пиздец это, а не норма. Эдди смотрит на мою истерику, присаживается на корточки и выхватывает сигарету из пальцев. Я хочу заорать на него, хочу схватить за грудки и ударить, но вижу, как влажно приоткрываются его губы и как они захватывают сигарету, которая только что была у меня во рту. Он затягивается. Прищур глаз, ввалившиеся щёки. Выдыхает струйку дыма в сторону. Отдаёт сигарету мне. — Тогда нужно лечить твою голову, — Эдди опускает подбородок мне на колено. Я тяжело дышу. Сигарета впустую дымится в моих пальцах. — Отвали, — всё, на что способен мой воспалённый мозг. — Как скажешь, — усмехается Эдди и тянет ко мне руку. Я шарахаюсь в сторону, ударяюсь затылком об стекло и шиплю сквозь сжатые зубы. Каспбрак тихо смеётся, роняя голову на грудь и сжимая переносицу пальцами. — Хватит ржать, — беспомощно вывожу губами и потираю затылок. — Не буду, — он накрывает губы ладонью. Я вижу его глаза, читаю в них улыбку и хочу умереть. Меня трясёт, а я загнан в угол этим мальчишкой, который даже ростом ниже меня. Блядская жизнь. Тушу сигарету, чтобы хоть как-то занять себя, хмурюсь и шумно дышу носом. Эдди с интересом наблюдает за мной сверху. Не улыбается. Серьёзный. Красивый. — Хватит так пялиться на меня. — Почему? — Что почему? — скриплю я и дую ноздри. — Нельзя смотреть на тебя, — строит из себя дурачка. Хороший ход, Каспбрак. — Потому что, — я хочу выбраться, хочу сползти с подоконника и растечься лужей на полу, потому что мне душно, мне дышать нечем у открытого окна, меня зажало. Я хочу подняться, скидывая ноги с подоконника. Эдди отстраняется, не отрывая взора от моего напряжённого лица. — Слушай, — я чувствую, как дрожит мой голос, но ничего сделать не могу. Это выше моих сил. — Дай я встану, а. Отойди. Меня знобит. Эдди встаёт, но в сторону не отходит. Я боюсь подняться на ноги. Сейчас казалось, будто я ниже, слабее (так и есть). Будто я приклеен к этому подоконнику. — Вставай, я не мешаю тебе, — просто говорит Каспбрак. Ещё как мешаешь. Сдаюсь сам себе. Ступни касаются пола. В позвоночнике что-то щёлкает. Я снова выше. Я снова своим дыханием касаюсь кончиков его волос. Эдди поднимает ресницы и дёргает углом рта. Я опускаю ресницы и хмурю брови. — Я же сказал, что пластыри нужно менять, — он дышит мне в подбородок. Взглядом блуждает по лицу. — Отойдёшь ты или нет, — я смотрю на плотно закрытую дверь. — Я тебе не мешаю, — с улыбкой произносит Эдди и чуть разводит руками. Ещё немного и меня разорвёт на жалкие ошмётки. Я хочу заорать во всю глотку, выхаркать связки, болезненно сжимающееся сердце и упасть замертво. Лишь бы не чувствовать всего этого, г-спди. Рвано вздыхаю, роняю взгляд на пол и резко двигаюсь в сторону. Хочу отойти подальше, уйти в сторону, но его рука удерживает меня. Хватает за кофту на плече. — Ричи. Я не смотрю. Закрываю глаза. Мне страшно. Страшнострашнострашно. Я трус? Я боюсь посмотреть на него. — Ричи, — шёпотом повторяет Эдди и отпускает ткань. Я сглатываю. Кадык дёргается. — Всё хорошо, Рич. Эй, слышишь меня? Воспалённые веки прячут мокрые глаза. Упасть бы перед ним на колени, сжаться в болезненный комок, ткнуться носом в пол и разреветься. Выплакать эту боль, которая годами разъедает нутро и не даёт нормально жить. Эдди проводит ладонью по моей щеке. Большим пальцем ласково поглаживает лиловый синяк под глазом. — Посмотри на меня. Я открываю глаза и встречаю прямой, тёплый взгляд. — Всё хорошо, — повторяет Эдди и тянется ко мне. Его полные тёплые губы врезаются в мои. Влажный горячий язык обводит контур, кончиком касается ранки. Я мычу ему в губы. Эдди берёт меня за воротник кофты и приподнимается на носочках. Мне больно. Рана трескается и выпускает капли крови. Эдди слизывает их и беспорядочно водит языком по моим губам. Я цепляюсь за тонкое запястье, сдавливаю его, будто хочу услышать хруст. Отвечаю на болезненный поцелуй. Со злостью, которая мне присуща. С любовью, которую я таскаю за собой, как дворняга таскает за собой перебитую лапу. Облитый болью, вылизанный липким страхом. Живой. Хочу углубиться, хочу обхватить его всего руками и не отпускать, но. Слышу. Топот ног, опускающаяся вниз дверная ручка. — Ребята, может, хотите пообедать? Я суп сварила! Мама не заходит в комнату. Едва заглядывает, так, что виднеется тёмная прядка, выбившаяся из заколки. — Да. Нет! Нет, ма, спасибо, — лепечу я и упираю руки в бока. Понимаю, что это тупо, и складываю их под грудью. Эдди уже рванул к окну и стоял к двери спиной, разглядывал пейзаж и постукивал короткими ногтями по подоконнику. — Ладно! Скажи, если проголодаетесь, — говорит ма и уходит. Я вздыхаю, бью себя ладонью по лбу и облизываю нижнюю губу. Оборачиваюсь через плечо и вижу, как Эдди трясётся. — Эдс, — зову его и делаю шаг к нему. — Ты чего? Он поворачивается, и я вижу, что он ржёт. — Хватит ржать, Эдс, — я сам начинаю посмеиваться. Тычу в него пальцем. — Заткнись. Но он уже сгибается пополам, давится смехом и закрывает лицо руками. — Это не смешно, — кричу я. — Кончай ржать, придурок! Каспбрак поднимает на меня слезящиеся глаза. Я вижу едва уловимые морщинки в уголках и понимаю, что это бесполезно. Он может делать всё, что угодно. И мне это будет нравиться. — У тебя рожа в крови. Опять, — Эдди подходит почти вплотную. Хочет стереть кровь, но я перехватываю его руку. — У тебя тоже, — улыбаюсь. — Блин. У тебя моя кровь на роже. Пиздец. — Пиздец, — выдыхает Эдди. Его рука касается моего лба. Убирает спутанные волосы с лица. — Я скучал, Ричи. Улыбка медленно стекает с моего лица. Сердце пропускает пару ударов. — Я тоже, Эдди. А он наоборот улыбается. Заводит руки мне за спину и почти падает, утыкаясь носом в шею. Проводит губами по коже и обнимает крепче. Я теряюсь. Стою, как истукан, тяжело дышу и бегаю взглядом по комнате. Руки сами обхватывают Эдди, губы мажут по темечку. Сжимаю веки, рот. Чувствую, как горло сдавливает спазм. Как начинают слезиться глаза. — Всё хорошо, — Эдди гладит меня по спине и пятнает своей слюной мою шею. — Дыши, Рич. И я дышу.