Антихрист

бодрствуйте и молитесь, дабы не впасть в искушение: дух силен, но плоть слаба — от Матфея да не обольстит вас никто никак, ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. — от Павла

┼ ┼ ┼ 1. поражение

Маттиас соврал бы, сказав, что не смотрел на него. Это чувство было многогранным, скользким, горячим, словно тающий воск на пальцах, и яростным, неосознанным, каким-то совершенно животным, как тупой, первородный инстинкт. Маттиас смотрел на него — он никогда не врал себе в этом. Обычно он сидел в третьем ряду. На фоне темных, дубовых скамеек, рядами дежуривших у алтаря, он казался пятном белоснежной луны на фиолетовом небе. Он был сам как снег или лед, или лунная тропинка на черной морской глади воды. Когда он впервые проник в эти стены, появился неслышно, как мираж в вечернем сумраке, мокрый от дождя, бушующего за окном, Маттиас ясно увидел его глаза, большие и серые, его платиновые, чуть отросшие волосы, выбритые на висках, и тонкую, белую шею с грубым, черным ошейником на ней. В их первую встречу на его ушах качались крупные цыганские серьги-кольца, и его губы были алого цвета, как кровь и вино. Маттиас взглянул на него единожды — и с той минуты больше не мог не смотреть. Это было дико, плохо и греховно — эти взгляды, которые Маттиас на него бросал, читая библию прихожанам или ведя проповедь, и всякий раз, стоило ему поднять глаза на паству (поначалу он уверял себя, что всегда так делал, всегда смотрел на прихожан, задумчиво слушающих его голос, но это была ложь — гнилой, унизительный грех — ведь он смотрел лишь в одном направлении), Маттиас встречал его взгляд своим. И то, какой жар опалял все его существо от этого столкновения, мучило его после, в темной, пустой спальне, где Маттиас был один и думал о том, что же это за чувство. Это была страшная агония — ведь он собирался отдать жизнь служению богу, как и было заведено в его роду, как отдал его прапрадед, прадед, дед, отец и теперь — он. После смерти он воссоединился бы с родными на небесах, у трона Господа, как и подобает верному слуге Его. Ему было двадцать пять, когда он осознал, что ничем и никогда не замолит этот грех, ибо грех это не столько действия, сколько помыслы. Его помыслы были омерзительно грязны. И абсолютно бездуховны. Тогда Маттиас решил, что это дьявол. Что его чудовищные, адские прислужники затуманивают его разум, путают его мысли, насылают забвение. В какой-то миг он испугался, что одержим — когда увидел серые, большие глаза с темной краской карандаша напротив, и то, как шевелятся алые губы, тихо, будто почти беззвучно. Это был первый раз, когда он подошел и заговорил, и Маттиас не мог оторвать глаз от его лица. — Святой отец, — позвал он, улыбнувшись невинной, ласковой улыбкой, — простите, что отвлекаю. Церковь открыта по субботам? Он был юн. Тогда Маттиас понял — ведь он был еще дитя. Не старше двадцати лет. В носу и губе у него было по маленькому серебряному колечку. Ресницы — пушистые и длинные. Светлые, густые брови. Сияющие огнем свеч сережки в мочках ушей и ушной раковине. Тонкая шея — белая, как бумага. Это был Асмодей. Его бездонные, смоляные глаза в глубине его зрачков. Маттиас увидел так ясно, словно вот-вот из-под платиновых волос покажутся два маленьких рога, и серую радужку сожрет черный дым. Его охватило невообразимой силы чувство. Это был не страх, не животный ужас. Это был голод. — Конечно, сын мой, — сказал он, держа лицо непоколебимым. — Двери обители Господа открыты для всех без выходных. — О, отлично, — отозвался он, Асмодей, — и снова улыбнулся, хлопая ресницами. — Знаете, мне так нравится, как вы читаете проповеди. Очень... — он взмахнул тонкой, маленькой ладонью. — Воодушевляет. Маттиас не отводил от него глаз, не смел даже моргнуть. Будто чья-то ледяная ладонь сжала его горячее сердце, и кровь закипела в венах. — Верно, — согласился он отчего-то севшим голосом, — слово Господа и должно воодушевлять. Рад, что... вдохновляю тебя. Асмодей ему улыбнулся — у него была змеиная улыбка и тонкие, красные губы. — Точно, — подхватил он, — вдохновляете. Чувствую себя чертовски — ох, простите — очень вдохновленным. Благодаря вам. Маттиас кивнул. — Приятно слышать. Он не знал, что еще сказать, хотя всегда был красноречив. Асмодей все из него будто бы выпил, и у него дрогнуло сердце и сжался желудок, и какой-то невыразимый, необузданный жар разлился в самой груди. Он отвел взгляд, внимательно следя за руками, бережно прибирающими библию с амвона. — Спасибо за прошлую проповедь, — добавил Асмодей, нежно улыбаясь красными губами. Маттиас взглянул в его лицо, дыхание отчего-то стало тяжелым. — Всегда пожалуйста, сын мой, — сказал Маттиас, голос сипел. Мальчик перед ним сверкнул серыми глазами. — О, мне уже пора, — спохватился он. — Всего доброго, святой отец! Он укутался в алую курточку и, махнув рукой с серебристыми ногтями, спешно побежал прочь. Маттиас, забыв о Библии, смотрел ему вслед нечитаемым взглядом. Облизал губы и даже забыл сказать напоследок благословение, как всегда делал. Тот вечер можно было назвать их знакомством, моментом, который все изменил.

┼ ┼ ┼

Потом Маттиас узнал, что его зовут Клеменс. Клеменс был родом из небольшого рыбацкого города, но около года назад перебрался сюда, уйдя из-под надзора пьющих родителей. Говорил он о себе с иллюзией открытости и простоты, но в то же время очень размыто, и Маттиас видел его будто сквозь пальцы, и словно узнал о нем что-то, а казалось, не узнал ничего. Он никак не подавал виду, что раскусил его план, раскусил в нем дьявольского приспешника, хотя должен был, еще тогда, изгнать его из обители Бога, ибо ни Дьяволу, ни его шутам никогда не лежало сюда дороги. С детства его учили, как правильно противостоять злу, как противостоять искушению и оставаться верным Господу, оставаться чистым душой, ведь душа — все, что есть у человека. Маттиас знал все слова Господни, знал имена всех известных демонов, но, стоя напротив Клеменса во все последующие их встречи, не мог вспомнить ни единой молитвы. В этом и была сила демонов, и об этом Маттиас знал с тех пор, как покинул колыбель, и потому должен был выстоять с честью, ибо к нему пришел демон искушения. Клеменс появлялся каждый день, и каждый день Маттиас смотрел на него, даже когда говорил с прихожанами или читал Библию, или молился о здравии попросившей его семьи. Клеменс, поймав однажды его взгляд, с тех пор не отводил своих серых, стеклянных глаз и глядел ответно, прямо и горячо, будто в самых зрачках его можно было увидеть адский огонь, и улыбался при этом невинно, словно дитя, не знавшее греха. Маттиаса поражала эта пропасть меж его нежным, невинным личиком и опасной, пугающей пучиной его глаз, прятавшихся лукаво за густыми русыми ресницами. Маттиас пылал — все в нем словно бы вскипало, как вскипала святая вода в присутствии лукавого, и он ощущал страшную, душащую жажду. Это было ужасающее испытание, посланное ему Отцом — противостоять искушению, и все, что он мог — это шептать, не видя священного писания пред собой: Et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo. — Господи, — он чувствовал, как Клеменс обводит взглядом его лицо, острую линию челюсти, четкий контур губ, выше, к носу, к скулам, к глазам, опущенным в Библию, и внутри него бурлила кровь, как магма, — Господи, не введи во искушение, да избави нас от Лукавого. Господь не слышал его, ибо это было испытание. Маттиас сразу понял его замысел. — Святой отец, — позвал его Клеменс однажды хмурой осенней субботой. Маттиас подумал тогда — именно в субботу Христос считался мертвым, именно этот день был самым темным — в субботу ведьмы устраивали шабаш во времена Пресвятой Инквизиции, а черти гуляли по улицам, искушая юные души. Это было символично. Клеменс подошел неслышно, как и всегда подходил, чтобы поблагодарить за проповедь по воскресеньям или после прочтения Библии спросить что-нибудь совсем глупое, что, казалось, не заинтересовало бы никого другого. Он спрашивал не из интереса, он спрашивал, чтобы поиграться с Маттиасом, чтобы очаровать его своими глазами, маленькими белыми ладонями, поправляющими черный ошейник, как у цепного пса. — Можно задать вам вопрос? Маттиас не имел права отказать прихожанину, но даже если бы и мог, все равно не нашел бы в себе сил, будто сам язык его не повернулся бы сказать «Нет», когда Клеменс смотрел на него снизу вверх, и в его зрачках отражался огонь свечей и преломленный, выбеленный дневной свет, падающий из высоких окон. — Конечно, сын мой, — ответил Маттиас, как и всегда ему отвечал. Он смотрел, не моргая, прямо в его белое, округлое лицо. Клеменс всегда по-змеиному улыбался ему — змей был тем, в кого обратился Люцифер, чтобы искусить Еву, думал Маттиас — и говорил сладким, тихим голосом: — Вчера я начал читать «Божественную комедию», ну, знаете, Данте. И там о Девяти кругах Ада, — сверкнул он глазами, и Маттиас сглотнул слюну, смотря, как шевелятся его тонкие, яркие губы. — И мне стало интересно — почему же безгрешные младенцы попадают в ад? Разве так угодно Богу? Он смотрел открыто, хлопая глазами, очаровательный в своем двуличии, о котором Маттиас знал, но не мог сказать. Асмодею не нужно было спрашивать его про Ад, он и без того все знал, и Маттиас понимал, к чему эти вопросы, но не мог противостоять, не мог, а должен был. «Et ne nos...» — слова эти замолкли даже в его мыслях, разбитые, словно куски хрусталя, пока Клеменс смотрел на него. — Они не были безгрешны, — ответил Маттиас, стараясь унять свое сердце, вернуть лицу непоколебимую броню уверенной отчужденности, коей гордился с самого детства. Клеменс вновь хлопнул ресницами. — Но как же? — практически по-настоящему изумился он. — Первый круг ада был для некрещеных, — сказал Маттиас. — Каждая душа грешна с рождения, ибо в каждом живет первородный грех. Грех, которым искусил Змей Еву, а она искусила Адама. И, пройдя обряд крещения, мы очищаем душу от этого греха, греха, который не можем искупить в течение жизни без обряда крещения. — Ох, — протянул Клеменс, восхищенный его красноречием. — Я знаю об этом первородном грехе. Змей дал Еве яблоко, да? Она съела запретный плод и искусила согрешить Адама. Верно? — Верно, — прохрипел Маттиас. В душе его все кипело, ведь демон искушения, стоя напротив в фиолетовой кожаной куртке поверх прозрачной черной блузы, заправленной за пояс рваных серых джинсов, подвернутых у голенищ алых полусапожек, и с черным ошейником на тонкой шее, рассказывал ему о первородном грехе. — И господь выгнал их за это из Рая, — продолжил Клеменс. Маттиас вновь кивнул. — Вот видите, не такой уж я идиот. Маттиас покачал головой. — Совсем нет, — согласился он. Асмодей был чрезвычайно умен и совсем не был идиотом, но отыгрывал его хорошо. Клеменс вдруг облизал свои красные губы, проходясь мокрым кончиком языка по колечку пирсинга в нижней губе, и спросил по-детски светлым голосом: — А вас когда-нибудь искушали? Этот вопрос застал врасплох, и Маттиас ощутил, как вдох застрял прямо в глотке. Он смотрел, как густые ресницы отбрасывали тени на белые гладкие щеки, как смеялись лукаво два темных, бездонных глаза, смотрящие прямо в его душу. В эту секунду, думал Маттиас. В эту секунду его искушал Асмодей, демон похоти и разврата, демон блуда, искушал его свершить страшный грех, за который он будет гнить в аду, будет проклят и никогда не воссоединится с родителями у трона божьего. Маттиас отвел взгляд, будто бы смотрел поверх плеча Клеменса, и сказал: — Всех когда-то искушали. Клеменс улыбнулся. — И как же вы справляетесь с искушениями? — поинтересовался он. Маттиас взглянул ему в глаза. — Молюсь. В ту секунду он не мог вспомнить даже «Отче наш».