Если любишь, не отпускай

      Второй была Наташка.       Она же стала первой официальной женой. Простая как ромашка на обочине, прямолинейная как трамвай, спокойная как шкура удава. Полная противоположность Диане. Познакомились случайно. Наташка вызвала скорую к своим друганам, решившим окочуриться в благостный майский полдень. Диспетчер намекнул, что вызов к наркоманам, и Рыков сильно нервничал из-за перспективы обнаружить несколько трупов, поменявших свою принадлежность к миру живых на мир мертвых из-за передозировки героина. Парадная дома, откуда поступил вызов, была веселенькая, разрисованная грибочками ЛСД (раскрась мир сам) и птицами счастья. Отчетливо пахло анашой, и под ботинком хрустнул одноразовый шприц, по внешнему виду использовавшийся как многоразовый без стерилизации. Но страшно все выглядело только снаружи. Трое длинноволосых хипповатых ребят всего лишь траванулись несвежим бульоном. Из чего был сварен этот бульон, и кто, собственно, его варил, Наташка так и не призналась даже под угрозой промывания желудка. Отравились, и точка. Лечите, доктор. Парни и сама Наташка героиновыми не были. Следов уколов не было ни у кого. Зато буйным цветом на подоконниках колосилась конопля. Двоим отравленным Рыков велел промыть желудок, а одного уж сильно обезвоженного и замученного, решил госпитализировать. Спросил Наташку:       — Родственникам сообщите?       — Я родственница. Это мой бразер. А те двое — френды. Куда повезете, док?       — В наркологию, куда еще, — мрачно изрек Рыков.       — Да ты гонишь, док! — возмутилась Наташка. — Катись-ка ты отсюда колбаской.       — Ладно, в инфекционное, — нехотя поправился Рыков.       — Ну это гуд, — согласилась Наташка. — А ты ничего, клёвый. Я с тобой. То есть с бразером.       По дороге в больницу не разговаривали. Не о чем было. А вот в приемном покое, где волосатого страдальца сдали инфекционистам, Наташка вдруг прихватила Рыкова за руку:       — Док, приходи ко мне. Я же видела как ты носом дурь тянул. Я тебя угощу.       Рыкова передернуло. Принюхиваться, конечно, принюхивался. Запах анаши различал, чай не на луне живет, а в мегаполисе, по наркоманским притонам на вызовы ходит, как что пахнет и выглядит, знает, но сам не пробовал. Принципиально. Даже обычный табак не курил. Не тянуло. Девушка явно клеилась, но изобразить взаимный интерес Рыков не считал нужным. Он тогда месяц как расстался с Дианой, страдал и маялся. К тому же Наташка была совсем не в его вкусе. Ему нравились темноволосые и голубоглазые, худые, высокие. Наташка была ниже среднего ростом, медно-рыжая, кареглазая, с крупными веснушками на переносице. Справедливости ради — очень симпатичная. И веснушки ей придавали шарма и милоты. Ничего плохого в Наташке не было. Длинноволосое дитя природы с феньками на запястьях, в вязаном пончо с елочками и расклешенных брюках со схваченными заплатками продранными коленками. Ничего плохого… Вообще ничего: ни плохого, никакого. Девушка, которую бы никогда не выделил в толпе.       Но через два дня Рыков к ней пришел. Два предыдущих дня он без остановки названивал Диане, потому что тоска по ней накрывала и душила. Диана взяла трубку только один раз, сказала, что у нее другой мужчина и попросила Пашу больше не звонить. Пить Рыков больше не мог. В тех дозах, которые он себе позволял, чтобы утром выйти на работу, уже не помогало. А в больших дозах — боялся, что начнет рыгать на пациентов и выпрашивать у них рассол. Потерять после Дианы еще и работу не хотел. Пришел к Наташке с надеждой получить хоть какое-то облегчение.       Наташка скрутила ему косячок с анашой без лишних слов. Затянулся первый раз неумело, но обжигающего удушья как от табака не почувствовал. Дым был легче и приятнее. А потом стало действительно хорошо. В голове прояснилось, лицевые мышцы расслабились и поплыла дурацкая улыбка. Рыков над чем-то смеялся, Наташка тоже. Смеялись над тем, над чем в здравом уме люди не смеются: над пятном на рубашке в форме злобной рожицы. Потом трахнулись. Получилось легко, само собой. Сперва похихикали, а потом вдруг разделись и погнали. Рыков так и не понял, его соблазнили, или он сам залез на Наташку, но вроде все было по взаимному согласию.       Пришел он к Наташке еще два раза. Покурить, расслабиться и совокупиться. Хорошо с ней Павлу было только под дурью. Без дури — тошно.       Три косяка и три сеанса целительного секса без лишних эмоций принесли результат. Рыков немного пришел в себя, перестал заливаться спиртным и начал спать по ночам без фантомных болей в плечах, уже не сжимаемых Дианиными пальцами. А как только стало легче, к Наташке он ходить перестал. Угрызения совести не испытывал. Разве что совсем немного. Потому что Наташка на него не вешалась, «приходи еще» не говорила, да и вообще к третьему разу интерес к нему практически потеряла. Док оказался намного скучнее, чем она поначалу рассчитывала.       Разошлись как два доставщика пиццы на параллельных улицах. К взаимному удовлетворению. Как будто и не было ничего. Но через месяц Наташка пришкандыбала на пятьдесят восьмую подстанцию, давая плодотворную почву для слухов, что Рыков связался с наркоманами. В том смысле: а не уволить ли его к чертовой матери?       Рыков неловко оттащил Наташку в сторону и поинтересовался причиной ее внезапного появления.       — Прегнант, — коротко сообщила оригинальная подружка и потрясла бумажкой в воздухе.       — А по-русски? — нервно сглотнул Рыков.       — Беременна я, — уточнила Наташка.       — И что делать будешь?       — Если женишься — рожу. А вообще, гони бабки на аборт.       — Паспорт с собой? — принял вызов Рыков.       — И полис, — подтвердила Наташка.       — Полис не нужен.       — В смысле?! Где меня без полиса примут?       — В загсе. Пошли, пока еще не закрылись.       А что? Ребенок же! У Дианы будет семья и ребенок, и у Паши тоже будет семья и ребенок. Они оба так хотели. Плохо, что не вместе. Но уж как получилось. Мечты мечтами, а жизнь сама себя планирует.       Поженились в июле. Рыков всерьез думал, что привыкнет быть женатым, и ребенка он, в общем-то, хотел. Но все оказалось намного хуже, чем он думал. Нет, Наташка не была исчадием ада, и ведьмовским зельем его не травила. Готовила вполне сносно, убиралась вполне чисто. В отношениях с Пашей была полной противоположностью Диане. Если Диана цеплялась за него, то Наташке вообще было пофиг, пришел он домой ночевать или загулял где. Если скучала, то сматывалась к френдам. Немножко бренчала на гитаре, но спать не мешала. Немного рисовала масляными красками, но на стены свою мазню не вешала. Не доставала, не истерила, по мозгам не ездила. Живи — да радуйся. Вот только ощущение у Паши было такое, что он живет под одной крышей с абсолютно посторонним человеком, случайной соседкой по купе, которая вот-вот выйдет на следующей остановке и исчезнет из его жизни навсегда. Наташке, в свою очередь, было с Рыковым смертельно скучно. Она уже сто раз пожалела, что пригласила к себе в гости.       От скуки в сентябре жена сбежала с друзьями на большую тусовку хиппи в Подмосковье, с гитарой, рюкзаком и палаткой. Надо было держать дуру, а Рыков даже не сразу заметил ее исчезновение. Пришел со смены: нет и нет, убежала к своим подруганам. Лег спать. Проснувшись, заподозрил неладное. Жены не было. Звонил ее знакомым по всем известным телефонам. Дозвонился до брата. Брательник помнил Рыкова как своего спасителя и относился к нему, в целом, положительно, он и сообщил координаты местонахождения Наташки. Павел хотел рвануть туда на ближайшей электричке, не понимая, как беременную угораздило в конце сентября захотеть выспаться в палатке на голой земле. Не успел. Наташка объявилась сама. Бледная как панночка из Вия. Даже веснушки стали грязно-серыми. Стояла в прихожей, шаталась, держалась за живот, по брюкам расплывалось кровавое пятно. Потом осела на пол и свернулась в комочек, а Паша вызвал скорую. Сам бы до больницы не довез. Как — на общественном транспорте? Скорая приехала через пять минут, но ребенка, понятно, это не спасло. Зато Наташку откачали.       Павел в больницу к ней приходил, не бросил, интересовался самочувствием, передавал фрукты, витамины, художественные альбомы. Но о чем говорить не знал. И, наверно, тогда был тот решающий миг, когда он мог бы хоть что-то спасти в тех отношениях. Он мог бы сказать, что у них еще будут дети. Соврал бы, что научится говорить на хипповом сленге, отрастит волосы и начнет бренчать на гитаре. Отношений это бы не спасло. Разве что на время. На то время, которое было бы нужно, чтобы был еще один ребенок. Может быть, у них был бы еще шанс сблизиться. Но Рыков его не использовал. Когда жена вернулась из больницы, совместная жизнь стала еще более пустой и унылой. В глаза друг другу не смотрели, спали порознь, ели по очереди. Во время одного из Пашиных дежурств Наташка уехала к брату и больше не вернулась. Развод был в январе.       Лежа после инсульта, Рыков не мог представить себя женатым на Наташке. Все равно бы разошлись рано или поздно. Такие чужие люди не должны жить вместе. А вот ребенка он себе почему-то отчетливо представлял. Рыжую девочку-подростка с аккуратными хвостиками и смешными веснушками. Она не говорила бы на сленге и не носила бы фенек. Зато зависала бы в гаджетах и жаловалась, что внешность не позволяет стать готом, а хиппи давно вышли из моды, придется быть эмо: «Пап, можно мне в розовый цвет волосы покрасить?» Жаловалась бы, что мать опять все мозги проела художественным лицеем, в котором учиться совсем не хочется. Но это ладно! Главное, что к папе в больницу отпустила. И даже денег дала на яблоки. «Только извини, пап, мы с Даней в кино сходили». Рыков так ясно представлял себе эту девочку, что даже улыбался невольно. Улыбался, пока не вспомнил, что девочки нет, и никогда не будет. И он сам в этом виноват больше всех.