На двоих

В классе было тепло и уютно, ученики уже разошлись по домам. Солнце пригрело макушку Зенитсу и он задремал за партой, уткнувшись лицом сложенные руки. Ему снилось, будто он бежал с милой Незуко за руку по цветочному полю вдоль прозрачной реки, а на другом конце берега стоял Танджиро и махал им. Рубиновые глаза сильно контрастировали с мускари; темные волосы и серьги в ушах колыхал прохладный ветер, а в руках он держал венок из клевера. Незуко радостно подбежала к нему и вложила руку Зенитсу в ладонь брата, объединяя их. Откуда-то появилась красная нить, связывающая каждый палец на руке, оплетающая руку до самого предплечья. Танджиро нежно улыбнулся, крепко сжимая ладонь друга, поглаживая большим пальцем нежную кожу. Зенитсу смущенно наклонил голову, чтобы принять венок. Каждый листочек трепетал, пшеничные волосы покачивались в такт ветру. Его уши были покрасневшими от волнения и малоизвестное доселе чувство преданной любви окутало его грудную клетку, проникая за каждое ребро, пробиваясь в самое сердце, сжимая легкие. Он поднял голову, растягивая губы в неловкой улыбке, когда Танджиро прислонился своим лбом ко лбу Зенитсу. Они закрыли глаза, словно пытаясь сказать что-то мысленно друг другу. Агацума хотел выразить кое-что особенное, так желало его сердце. Он открыл глаза и увидел перед собой нахмуренный взор мутно-зеленых глаз, смотрящих без характерной ненависти, лишь с долей грусти и малого раздражения. В крови забурлила кровь, когда Зенитсу почувствовал невесомое касание бледной руки на своей щеке. Оно служило чем-то вроде извинения, так ему показалось. Он испугался и отступил, роняя венок в воду, который унесло ветром вниз по течению реки. — Ты мне нравишься. Агацума распахнул глаза, стоило ему уловить знакомый голос, который теплым звуком достиг его разума, эхом повторялся в голове. Он не смел повернуть голову, было столь страшно. Он трус, жалкий трус. Его сердцебиение участилось от волнения, во рту пересохло, ладони вспотели. Что стоит делать? Он хотел, безумно хотел сбежать из кабинета — так сильно захлестнули его эмоции, но еще больше ему хотелось ответить… взаимностью. Ведь никто другой не смог бы хотеть быть с ним, любить его, оберегать. Он нашел человека, готового пройти с ним тернистый путь от начала и до конца; человека, поддерживающего его вне зависимости от собственного состояния; человека, отдающего всего себя целиком. Это пугало, Зенитсу хотел научиться отплатить тем же. Но какой-то внутренний барьер, стальная преграда не давали открыть рот, а замок на его большом сердце был заперт уже слишком давно, ключ от него был в руках другого. Зенитсу казалось, что он разучился дышать, когда загрубевшая рука провела по его волосам, касаясь уха. А после он ничего не почувствовал, кроме холода и одиночества в опустевшем кабинете. Он жалобно простонал в рукав и заплакал — снова — из-за собственной никчемности, с которой невозможно справиться. Вновь ничего не смог сделать, ничего не ответил. Самый худший способ, извечная жизненная позиция — отсидеться до окончания бури. И это убивало его изнутри. Нужно что-то менять, он понимал это, но было слишком сложно. Одно он точно знал и это необходимо сделать, даже если не хватало смелости и решительности. Из комнаты доносился скрежет струн, вперемешку с ругательствами. Еще пару попыток — идеальное мартле, сменяющееся деташе, а затем звук удара смычка об пол и вновь громкая брань. Агацума стоял у его двери уже несколько минут, подбирая слова, выуживая из головы правильные мысли, но после такой агрессивно-нервозной игры на скрипке он хотел развернуться и уйти, когда дверь комнаты открылась и он нос к носу столкнулся с Кайгаку. Его брови изумленно выгнулись кверху, а на щеке виднелась размазанная черная краска от пера ручки. Это напоминало период вступительных экзаменов в университет: Кайгаку слишком уставал и не замечал, как небрежно разляпывал пасту по столу, чесал нос и забывал о выпачканных руках, отчего и ругался в ванной, пытаясь смыть стойкие кляксы. Зенитсу мысленно усмехнулся и сам не понял, когда невольно потянулся к лицу Кайгаку, большим пальцем аккуратно стирая пятно. Кайгаку резко схватил его за руку, одергивая от лица и удивленный взгляд вновь сменился на жгучую неприязнь. — Что ты тут делаешь? Зенитсу почувствовал, как пекут веки, как их хочется до крови расчесать ногтями, но пытался сдержаться изо всех сил. Больше всего Кайгаку ненавидел его извечные слёзы, скулёж и крики — принимал это за слабость, а слабость считал недостатком, а недостатки нужно искоренять, иначе зачем жить с дефектом? Недостаток Зенитсу считался колоссальным, сравнимым с геномным дефектом, пороком развития, но это было лишь слабодушие, которое имелось у большинства людей. И конечно же стоило лишь догадываться о его жизненной позиции — «стань лучше или сдохни». Зенитсу иногда и не был против умереть, но сейчас он твердо решил — только после того, как справится со всеми проблемами, а там и до старости недалеко, мало ли сколько он будет справляться. — Хотел поговорить, — еле слышно выдавил Зенитсу дрожащими губами. Он до сих пор сомневался — хватит ли сил и терпения бороться за то, чего по сути не существует. Кайгаку все еще держал его за руку, до боли сжимая тонкое запястье. — М-можно? Кайгаку всматривался в янтарные глаза, словно пытался найти там что-то, известное только ему самому. Может быть слезы, а может — подвох. Ресницы подрагивали, а взгляд метался из стороны в сторону, будто не хотел останавливаться именно на двух тусклых изумрудных камнях. Он шумно выдохнул, выпуская руку из железной хватки. Подвоха не оказалось — все такой же жалкий человек стоял перед ним, до чертиков невозможный и омерзительный. Слабый, слабый, слабый. — Нам не о чем говорить. Проваливай, — дверь комнаты захлопнулась перед лицом Зенитсу. Он сжал кулаки, обиженно-яростно всматриваясь в пустое место, где только что было лицо Кайгаку — недовольное, свирепое и отчего-то печальное. Мог ли человек с брешью в душе быть чем-то опечален? Ночью в кровати застали разные воспоминания: как дедуля и Кайгаку готовили вместе мисо-суп и рисовые шарики; как Кайгаку кричал на Зенитсу за то, что тот придурок ослушался и залез на забор, откуда потом свалился и разбил коленки; как дедушка принес аптечку, откуда Кайгаку вынул антисептик и цветные пластыри, бережно наклеивал их на ранки; как Кайгаку готовился к вступительным, а Зенитсу приносил ему тарелки с едой в комнату, тот кивал в знак благодарности, продолжая кропотливо дописывать конспект; как они шли за руку до дома поздно ночью, потому что Зенитсу потерял телефон, а они его искали (так и не нашли) и чем темнее становилось, тем больше Агацума кричал и распускал сопли, что боится темноты и просил Кайгаку взять его за руку, чтобы не было так страшно. Осознание того, что невозможно отпустить дорогого человека, которого отчаянно любишь так давно, врезалось в сердце, раздирая мелкими осколками и без того израненную мышечную ткань. Он был не идеальным, плаксивым и до невозможного раздражающим, но никогда, черт побери никогда — предателем. Невозможно было предать узы, бросить и забыть все, что было между ними, оставить в прошлом. Ни за что на свете так не сделал бы. Зенитсу сжал подушку и попытался заснуть.