На двоих

Лицо Кайгаку было мрачным вовеки веков, даже если происходило что-то радостное — он только закатывал глаза и молчал. Казалось, что он попросту не умел улыбаться — только хмурить густые брови на переносице, сжимать тонкие губы, кидать презрительные взгляды на людей, а в особенности на слабаков вроде Агацумы Зенитсу. Даже мысли об этом нытике приводили в бешенство. Он знал миллион и ни одной причины, по которым ненависть к Зенитсу затмевала разум, разрушала душу, создавая там огромную брешь, полную зависти, злобы и отвращения, которые росли с каждым днем все больше и больше. В детстве было как-то иначе. Кайгаку много общался с Зенитсу, он воспринимался по-другому, как нытик-ребенок, как большинство детей его возраста. Они были почти семьей, а этим сокровищем Кайгаку старался дорожить. Даже вел себя как старший брат: когда какие-то взрослые ребята пытались поколотить плаксивого Агацуму, чтобы забрать его игрушки или забавы ради, так Кайгаку им морды знатно начищал, что родители детей приходили к Куваджиме жаловаться, чтобы это черногривое чудище больше во двор не выпускали. И до сих пор не было стыдно, что заступался за сопляка. А когда подрос, то пришло понимание — Зенитсу как был слабаком в детстве, так им и останется. У него все было: превосходный слух, добрейшая душа и улыбка, сияющая так ярко. Когда Агацума Зеницу улыбался, у Кайгаку щемило в груди, в глазах отражались яркие желтые искорки, словно молнии. Он был готов поклясться, что его сердце билось чаще от ненависти к такому идеальному мальчику, ведь он единственный знал о его настоящей никчемности. Зенитсу сидел на кровати, внимательно вслушиваясь в скрипку Кайгаку под метроном: размашистые стаккато и почти хороший рикошет, если бы не ошибка. Косяки Кайгаку воспринимал всегда плохо, психовал и бил смычком по подушке, а если рядом был еще и Агацума, то угрожающе тряс им перед его лицом, чтобы не запоминал позорные провалы. У того и в мыслях не было никогда глумиться, а лицо озаряло восхищение, и он всегда просился повторить эти невероятно сложные приемы. Однажды Кайгаку сдался, вручил скрипку Зенитсу, обещал, что хоть одна царапинка — отправится на тот свет незамедлительно. Мальчик победно тер нос, хихикая, долго-долго рассматривал каждую струну, вслушивался в звуки, а затем повторил мелодию, если не в точности, то еще лучше. И в сердце что-то треснуло. Темная аура просачивалась сквозь грудину и ребра наружу, разгрызая себе путь через плотную кожу к яркому свету, очерняя все вокруг завистью. Кайгаку не верил, как бесполезный нытик Агацума мог быть таким невероятно талантливым. Все люди целую жизнь работают над собой, совершенствуются, а кто-то в один миг может повторить только что увиденное или услышанное, будто с рождения это умел. Зависть. Зависть. Всепоглощающая, разъедающая душу зависть. Зенитсу поступил в музыкальный кружок, а затем и в школу. Он хотел играть как Кайгаку — красиво, идеально, уверенно, хотел быть похожим на него. Кайгаку сказал выбрать другой инструмент, сказал не просить помощи, сказал притворяться незнакомцами. Кайгаку не появился ни на одном выступлении мелкого нытика. Самым непонятным было то, что Зенитсу не возненавидел его в ответ. Он продолжал улыбаться так, как может только ему — безвозмездно, где-то вымученно, но очень искренне. Продолжал играть, крепнул, улучшал навыки, старался из последних сил, до боли в барабанных перепонках от перенапряжения. Кайгаку не понимал — почему? Зачем человеку с талантом, дарованием от природы так пыхтеть над каким-то инструментом? Злость затуманивала разум, раздирала горло, а отпускала удушающую хватку лишь в моменты, когда Зенитсу с заплаканным лицом тихо приходил к Кайгаку и просил его помочь. Даже когда он запретил, сказал не приближаться. Его. Помочь. Потому что для Зенитсу именно Кайгаку был лучшим. И это выводило из себя еще сильнее. На сцене пальцы перестали двигаться, когда до уха дошел неправильный звук. Кайгаку прекратил играть из-за одной ошибки, одной единственной маленькой оплошности, но страх сковал тело, не позволяя пошевелиться. Он выронил смычок. Это был конец, тирады о собственном величии и совершенстве были ложью, самовнушением, обманом, ведь он смог позволить себе ошибиться. Тогда из зала он услышал светлое «Кайгаку, ты справишься!», что разорвало его сердце на маленькие черные клочья. Большей ненависти он не испытывал за всю свою жизнь никогда. Противный сигаретный дым просачивался сквозь приоткрытые губы, распространяясь по всей комнате едкими клубами. Кайгаку сидел на кухне и листал новостную ленту, словно ему это было интересно. Он стряхивал пепел прямо на пол, растирал его босой ногой и поглядывал на свое искривленное отражение в стекле окна. Сморщенный лоб, поджатые губы, изогнутые брови, непричесанные волосы — уродливо. Говорят, лицо — зеркало души, или как там говорят? Он понятия не имел, да и какая разница. Четвертая сигарета подряд давала чувство расслабления до приятного онемения конечностей и честные мысли приходили в голову, хотя им было там не место. Умелые пальцы аккуратно скользили по клавишам, воссоздавая мелодию из нотных тетрадей. Глаза закрыты, дыхание ровное — полная сосредоточенность. Агацума играл так, как не смог бы никто — изящно, душевно, до мурашей под кожей. Его хвалили учителя в школе, друзья, дедушка, но никогда не хвалил Кайгаку. Даже если где-то в мыслях и проскользала нотка удивления, то он никогда бы этого не произнес вслух; порой самому себе сложно в чем-то признаться. Однако Зенитсу будто все равно было на его одобрение, злость он тоже старался не замечать. Хватал за край футболки, долго и неуверенно смотрел, мямлил «пожалуйста, у меня не получается, покажи как…» со слезами на глазах. Как это было возможно? Он никогда не стыдился быть хуже, просить о помощи, словно это нормально — быть никчемный отбросом, который ничего не может сам. Сам с себя плевался, что слово не сдержал, а оправдание было в виде Джигоро Куваджимы, мол, это он просил помочь младшенькому, чтобы тот не сидел с ночи до утра над нотами, не плакал. Кайгаку упирался, хмыкал, сердился, но брал тонкие пальцы в свои ладони и показывал, где-то чувствуя свое превосходство, вперемешку с отвращением. — Не мог бы ты делать это на улице? — тихо окликнул его появившийся в проходе Зенитсу, тусклым сонным взором окидывая несуразную тушу Кайгаку, растянувшуюся на стуле с сигаретой в руке подле закрытого запотевшего окна. Он выглядел действительно очень уставшим, подавленным, недовольно хмурил светлые брови, смотрел исподлобья. — Мне не нравится запах. — Мне не нравишься ты, — прохрипел Кайгаку осипшим голосом, внимательно всматриваясь в янтарные огоньки, отдающие леденящим холодом. Больше на него никто не смотрел с восхищенной улыбкой, не просил помощь, не звал ужинать, не приглашал на выступления. Это из-за смерти Куваджимы? Из-за него? Руки словно опустились. В принципе, это должно было случиться, так того хотел Кайгаку, долго этого добивался, а сердце обманчиво пропустило удар. Противно. Кайгаку ударил себя по груди и повторил уже громче: — Ты мне не нравишься! — Зенитсу подошел к окну, открывая его настежь. Морозный воздух врезался в нос, расправляя легкие, а обнаженные пальцы на ногах начало неприятно покалывать. Пепел на полу лениво скользил вдоль стопы. Янтарные глаза были полузакрыты, словно он находился во сне на ходу и сейчас мог свалиться с ног. Кайгаку не станет его ловить, даже если будет больно падать. — Мусор. — Я знаю. Зенитсу обернулся к Кайгаку и посмотрел на него так измученно и до невозможного печально. Синяки под глазами от недостатка сна, красные воспаленные веки и нос, сухие губы — он был выжат, обессилен, раздавлен. Сердце вновь пропустило удар. И еще один. И еще. Зенитсу устало сел рядом на холодный пол, вдохнул запах, морща нос от омерзения. Кайгаку затушил сигарету о край стола. — Проваливай. — Если я уйду, то что будет с тобой? Ты будешь совсем один, как раньше. Один. Как раньше. Один. Как раньше. ОДИН. Кровь стыла в жилах от мысли, что кто-то считал его беспомощным, одиноким, никчемным. Агацума Зенитсу считал Кайгаку слабым. Он резким движением поднялся со стула, полной стопой вставая на ледяной пол, схватил Зенитсу за короткие волосы, оттягивая их до слабого скулежа, до соленых капель, выступающих в уголках глаз, наклонил голову, всматриваясь в янтарные глаза. Он разглядел там свое искаженное отражение и еще больнее сжал копну в кулаке. — Я-то буду совсем один? Я? Я всю жизнь один, — процедил Кайгаку сквозь зубы, а затем нервно усмехнулся на выдохе. — Тоже мне, новость. — Не обманывай себя. Дедуля был с тобой, — Зеницу хотелось взвыть только от мысли про Куваджиму, про строгого и все равно бесконечно доброго старика, который возлагал на этих двоих свои самые большие надежды, а они не смогли их оправдать. Он искренне желал, чтобы они всегда были вместе, поддерживали друг друга, боролись с неприятностями плечом к плечу. — Я с тобой. Кайгаку вдруг замер, выпуская пшеничные волосы из хватки. Он посмотрел на Зенитсу удивленно, а затем отрывисто рассмеялся, словно вот-вот подавится собственным смехом. — Ты? Со мной? Не смеши меня. Убирайся к себе в комнату, делай вид, что мы не знакомы, соплежуй. Я не хочу тебя знать! Все, что ты делал — это ныл, всю свою гребаную жизнь ты ныл. Глаза Зенитсу потускнели от накатывающей ярости. Он сжал кулаки, опуская голову. — Ты больше ни на что не способен, ничтожество! — не умолкал Кайгаку, выкрикивая все больше оскорблений. Он задыхался от злости. Агацума Зенитсу знал, что он никчемный, бесполезный, слабый человек, который ни на что не годен. Но дедушка верил в него, Танджиро верил в него, он сам почти поверил в себя — это нельзя разрушить. Мысли про скорую смерть уходили с каждым новым объятием Танджиро, успокаивающе держащего его за руку; с каждым успехом в музыкальной школе, досконально звучащими нотами; с каждой удачной контрольной. Он завел друзей, прекрасно выступил на экзамене, так почему же Кайгаку продолжил так к нему относиться, словно перед ним все еще тот самый никудышний ребенок.  — Лучше бы тебя не существовало. Зенитсу до боли стиснул ладонь, врезаясь ногтями в кожу и замахнулся. Кайгаку охнул, когда ощутил, как хрустнул хрящ и металлический привкус на губах. Замах у Агацумы оказался сильным и даже его тонкие музыкальные руки способны были разбить Кайгаку нос. Он, пошатываясь, отступил на пару шагов назад и остервенело зыркнул на Зенитсу, буквально закипая от нахлынувшей ярости и безумия. Он занес кулак для ответного удара, когда Зеницу повалил его на пол и неистово начал колотить руками по лицу, не жалея силы, пока у того не заструилась кровь из носа. Он замахивался снова и снова, размазывая алую жидкость по щекам и подбородку, хватал за волосы, сжимал шею. Кайгаку не сразу опомнился, пока не почувствовал боль. Почувствовал что-то, кроме абсолютной чистой ненависти. Он поднял голову, впиваясь зубами в предплечье Зенитсу, прокусывая кожу до красных отметин. Тот гневно одернул руку, зашипел от боли. Кайгаку схватил его за грудки и перевернул, придавливая весом своего тела к полу, нависая над ним. Грудь Зенитсу судорожно вздымалась и опускалась, он хватал ртом воздух, словно вот-вот задохнется. Кайгаку чувствовал, как сильно колотится сердце под ним. Он сжимал запястья Зенитсу над его головой, пока тот еще принимал попытки вырваться и продолжить драку, а когда понял, что это бесполезно и все равно Кайгаку сильнее — прекратил сопротивляться и устремил яростный взгляд на него. Они смотрели друг на друга с ненавистью и усталостью, пока Зенитсу не сдался первым. По его щекам потекли слезы, противно заливаясь в уши. — Черт возьми! Что я сделал не так, чтобы заслужить такое отношение к себе?! Я все делаю, все для тебя, придурок! С каждым годом все хуже и хуже. Ты раньше был другим, так почему после смерти дедули ты не можешь довериться тому, кто тебя л-любит… — его тело дрожало, а голос надорвался на последнем слове. Он зажмурился и отвернул голову набок. В каменном сердце что-то треснуло и оттуда полилась солнечная жидкость, разливаясь по сосудам, разнося жизнь по телу. Он сжал руки Зенитсу еще сильнее, до сиплого выдоха, вырванного из обкусанных губ. Агацума содрогался от рыданий под нависающим над ним Кайгаку. Он не мог остановиться, даже когда хватка вокруг запястий пропала, Зенитсу закрыл лицо руками, громко всхлипывая. Кайгаку не шевелился. В груди образовалась дыра, из которой выпадали расколовшиеся камни, обнажая маленькое трусливое сердце. Он замуровал его в собственной тьме, оградил забором из зависти. Кайгаку настолько ненавидел Зенитсу за то, что тот был слабаком, потому что сам таковым являлся. Но еще больше он ненавидел его за то, что он смог скинуть стальные оковы с черного сердца. Бледные пальцы трепетно скользнули по тыльной стороне ладони. Кайгаку убрал руки от лица Зенитсу, сам не ведая зачем и что он творит. Он всматривался в покрасневшие от слез глаза, все еще золотисто-чистые; провел холодными подушечками пальцев по горячей щеке, а затем отдернул руку, как ошпаренный. Зенитсу удивленно заморгал, прекратив плакать. — Может тебе и правда стоило выбить еще раньше из меня все дерьмо, — еле слышно признался Кайгаку, опуская голову. Он стыдливо приложил руки к лицу и зажмурился. — Я думал, что после его смерти наконец-то смогу от тебя отвязаться, ведь это он заставлял меня с тобой возиться. Чертов старикан… Хотелось сквозь землю провалиться, черт возьми. Ужасное чувство облегчения заполонило его нутро, нежно обволакивая и растворяя ненависть. Он выдохнул, кусая тонкие губы — нужно молчать. Но не получалось. — И сколько бы я себя не убеждал в том, что ты обуза — не выходило. Даже помогать тебе было не так отвратительно иногда. Так или иначе я был… — голос дрогнул и Кайгаку нервозно сглотнул. — Я был удивлен, что ты продолжал попытки быть рядом, крутился вокруг меня постоянно как хренова муха… И мне это было не нужно. Он убрал руки от лица и его взгляд стал прежнем — холодным и нечитаемым. Зенитсу легко дотронулся кончиком пальца до пряди темных волос, потянулся к щеке, проводя ладонью по измазанной в алой жидкости коже. — Тебе это было нужно. Хватит убеждать себя в обратном. Я знаю, что ты был счастлив с нами. И сколько бы раз ты не сказал, что ненавидишь меня — я все равно попытаюсь залатать брешь в твоей коробочке со счастьем, — Агацума тепло улыбнулся, уголки губ подрагивали. Ему на лицо капнула капля крови. Кайгаку удивленно моргнул и закрыл пальцами нос. Зенитсу заливисто расхохотался. — Здорово я тебе врезал. Кайгаку злобно на него зыркнул, обнажая клыки, а затем поднялся на ноги. Он запрокинул голову к потолку и застыл. Зенитсу стало чуточку легче дышать, когда вес чужого тела пропал. — И не надейся, что уйдешь живым в следующий раз. Еще более громкий смех раздался на кухне, вперемешку с хныканьем. Зенитсу не понимал, то ли ему смешно, то ли безумно печально, то ли он еще злится. В голове звенело, будто это не он побил Кайгаку, а его здорово оттягали за уши. Окровавленная рука оказалась перед лицом. Зенитсу потянулся к ней, как к спасательному кругу, крепко хватаясь и вставая на ноги. — У нас есть аптечка в доме? — Кайгаку повернул голову и начал беспорядочно выискивать какие-то признаки бинтов или хотя бы ваты в столешнице. Зенитсу приложил ладонь ко лбу, проводя ею до самого подбородка. — Аптечка у нас там никогда не лежала, — он хихикнул, отчего у Кайгаку волосы на руках дыбом встали. Он все еще злился, определенно злился. — Я сейчас вернусь. Он ушел куда-то и стало запредельно тихо. Только звук тиканья часов с прихожей нарушал этот покой. В голове не было мыслей — пустота. Кайгаку ни о чем не думал, а лишь смотрел в проем, куда ушел Зенитсу. Пальцы на ногах все еще покалывало от холода, идущего из открытого окна. Ядовитый запах сигаретного дыма уже почти выветрился. Вкус железа и никотина во рту контрастировал с ощущением боли и облегчения. Агацума Зенитсу выбил из него все дерьмо, черт его возьми. Мелкий сопляк. Внезапно теплая рука скользнула вдоль щеки к раненому носу. Зенитсу всунул кусок ватки в отверстие, влажной салфеткой вытер измазанные в крови части лица, а затем, помешкав, залепил пластырем пару царапин на шее и лбу. Свое предплечье он тоже успел перебинтовать — Кайгаку здорово его укусил. — Теперь красивым будешь, — он улыбался. Вымученно, дрожащими губами, неподдельно. Той самой яркой улыбкой, непохожей ни на чью другую. Внутри все сжалось. Кайгаку чувствовал себя пустым, как сосуд, из которого вылили жидкость до последней капли. Его лицо было спокойным, даже сведенные к переносице брови не служили признаком гнева. Он не чувствовал ненависти или зависти, хотя знал, что они все еще живут в сердце, это так быстро не исчезнет. Улыбка Зенитсу наводила ностальгию, в голове раздалась мелодия скрипки из провального выступления, а затем громкий крик из зала. Агацума никогда не хотел быть лучше — всего лишь пытался соответствовать, быть похожим, не отставать, расти вместе с ним. Быть вместе. Они стояли рядом, молча всматриваясь друг другу в глаза еще несколько мгновений, пока Кайгаку не хмыкнул и не ушел к себе в комнату. Ему стоило наполнить свой сосуд чем-то другим, помимо злобы. Хотелось взять в руки скрипку и играть до полуночи; хотелось побить Агацуму в ответ, потому что он все еще его раздражал своим нытьем; хотелось жить. Куваджима… дедушка бы гордился им, наверное. Он скучал. Раздражающий старик всегда много говорил о совместной работе, взаимопонимании, дружбе, любви и семье, а Кайгаку не понимал. Нужно о многом поразмыслить не один день, не два — много времени. Вместе… Зенитсу ушел вслед за Кайгаку.