На двоих

— У меня нос теперь болит, придурок, — зарычал Кайгаку, шаркая босыми ногами по полу. Болит — слабо сказано. От малейшего прикосновения к поврежденной области хотелось скулить, а дыхание перехватывало — настолько неприятные ощущения. Еще и этот металлический привкус на языке, который упорно не хотел исчезать, словно он перекусил столовыми приборами на кухне. Кайгаку старался не морщить нос, — чертовски сложно — лишь бы боль не усиливалась. Он придерживал платок с тающими кусочками льда на переносице. Капли холодной жидкости неприятно стекали по губам и подбородку, останавливаясь где-то в районе кадыка. — Головой думал, когда руками размахивал? Как мне теперь на учебу с этим идти прикажешь? В каком виде Кайгаку вышел бы из дома — его не волновало. Все дело в задетой необъятной гордости. На вопросы был бы ответ, что это боевые раны с недоброжелателями, коих у него насчитывалось много, но дело в том, что это Агацума чертов Зенитсу. Даже если толика негатива из сердца выжжена золотыми молниями Зенитсу, то все равно не полностью и не навсегда. Аффект отпустил, поэтому он снова погрузился в ненавистные размышления о глупом мальчишке, который на что-то надеялся своей доверчивой душой. Возможно, Кайгаку и сам надеялся, хотя и пытался эту надежду подавить. — Так спать хочется… — простонал Зенитсу за его спиной, умышленно игнорируя сказанные слова, а в мыслях невеселое «заслужил» откликнулось. Он еле преодолел препятствие в виде лестницы на второй этаж, осталось лишь доползти до комнаты и завалиться в мягкую уютную постель. Стоило бы убрать завтра на кухне, подмести пепел и выбросить скуренные бычки, оттереть пол от крови и купить освежитель воздуха, чтобы запах дыма перебить; обязательно нужно отучить Кайгаку от дурацкой привычки курить в доме с закрытыми окнами — это же невозможно! Грандиозные планы на сонную голову, но… Это все завтра, а может через пару дней, сейчас хотелось только спать. Зенитсу обессиленно облокотился об дверь, повиснув на ручке. Он шумно выдохнул и медленно сполз вниз, издавая глухой звук трения ткани футболки об дерево. Кайгаку, открывая дверь в свою комнату, повернулся и все-таки поморщил нос из-за ощущения приближающегося чиха; его лицо искривилось в болезненной гримасе. Он закинул холодный платок на стол, рассыпая по полу измельченные льдинки. Кайгаку гневно зыркнул на Зенитсу, уже почившего под собственной дверью в неуклюжей позе: сидя на коленках, со сжатой на дверной ручке ладонью, с опущенной книзу головой. — Что за идиот… — прошипел Кайгаку, подходя ближе к Зенитсу. Он присел рядом с ним, всматриваясь в спокойное лицо напротив: светлые волосы упали на закрытые глаза, ресницы подрагивали, губы сжаты в тонкую линию. Когда не открывает рот и не ноет — сразу другой человек. Это могло бы быть забавным или даже милым, но Кайгаку нарушил эту сцену одним резким движением руки, хватая Агацуму за локоть. Он открыл дверь незанятой рукой и потащил тушу по полу в комнату, оставляя его возле кровати и собирался уйти, но тихое хихиканье сквозь сон заставило его обернуться. Чёрт бы тебя побрал, Агацума. Кайгаку наклонился, обхватывая руками талию и приподнимая Зенитсу вверх. Сейчас в его полуобъятиях он выглядел как слабый, хрупкий и изломленный цветок — маленький одуванчик, улыбающийся во сне, который не слабым ударом разбил Кайгаку лицо. От мыслей защипало в полости носа. Он быстро уложил его в кровать и, недолго думая, небрежно накрыл одеялом. Через минуту в комнате раздался громкий звук — храп Агацумы Зенитсу, что служило признаком полного отруба. Он развернулся на бок, сжал подушку в руках, пуская на нее слюни. Кайгаку еле сдержался от того, чтобы не скривить лицо в омерзении, хотя уже миллион раз видел такую картину. Зенитсу всегда крепко спал, вжимаясь в кровать всем телом, раскидывая длинные ноги по простыне, со скинутым одеялом на полу, иногда в перевернутом виде — как угодно, но спал он даже слишком крепко. Иногда казалось, что и не спит вовсе — мог выкинуть какую-нибудь ерунду, словно лунатизмом страдает. Сжимая подвеску на шее, Кайгаку нервно выдохнул и удалился в свою комнату. Он наглухо закрыл двери, включая в наушниках музыку погромче, чтобы не слышать сладкий покой Агацумы и собственные предательские мысли. Утром совершенно не хотелось вставать. Солнце противно проникало под жалюзи, палящими лучами било в глаза, отчего Зенитсу зажмурился, закрывая лицо ладонями. Ноги неприятно вспотели под одеялом, в правой руке ощущался дискомфорт. Янтарные глаза устремили взор на бинт, а в памяти всплыли вчерашние события, затапливая массивной волной негатива разум. Он покраснел от злости, затем побледнел от страха. Кайгаку, наверное, безумно злился на него и непременно отомстит, но тогда почему не сделал этого сразу? Ведь Зенитсу в кровати, живой и вроде не избитый. Он встал на пол босыми ногами. Как холодно! Должно быть, окно на кухне так и осталось открытым, дом остыл за ночь. Зенитсу обул тапочки, вышел из комнаты и аккуратно постучался в дверь напротив. Тишина. Пришлось самому открыть двери без разрешения — Кайгаку спал за столом, положив голову на скомканное полотенце, в наушниках и тихо сопел, сжимая в левой руке телефон. На кровати лежала скрипка, а рядом ее футляр, смычка нигде не было видно. Зенитсу бесшумно подошел к столу. Лицо Кайгаку выглядело как никогда умиротворенным, на носу лежал уже высохший платок. Агацума невольно потянулся пальцами к нему, чтобы убрать. Щекотный шелест ткани по коже заставил Кайгаку поморщиться и приоткрыть один глаз. — Что? — А… — Зенитсу застыл в движении, держа платок в руке и нервно улыбался. Он сглотнул и попытался сделать вид, что все нормально. — С добрым утром. Ты уснул сидя, кажется. — Да неужели, — фыркнул Кайгаку, поднимая голову. Его черные волосы взлохмачены пуще обычного, а взгляд был слишком уставшим для человека, который вообще-то спал, хотя и в неудобной позе. Он потянул руки в стороны, выгибая спину. Между лопаток неприятно хрустнуло. — И что дальше? И что дальше, действительно? Вопрос встал у Зенитсу поперек горла, он хотел было ответить на него, но выпалил лишь неуверенный звук, больше похожий на болезненный хрип. Они не общались так давно, что уже и забылось как это — говорить с Кайгаку, как себя вести, как он будет реагировать? Опять раздраженно закатит глаза или пригрозит кулаками? Едко посмеется или проигнорирует? Агацума опустил голову, дрожащими руками сжал край футболки, нервно перебирая ткань между пальцев. Воздух в комнате стал каким-то слишком тяжелым, очень трудно дышать, словно в помещении стоял угарный газ, отравляя легкие и уничтожая правильные мысли. Взгляд метался по комнате, было страшно смотреть Кайгаку в глаза. Впервые за долгое время они поговорили, если это можно было назвать разговором. Скорее лечебно-профилактической терапией на любителя, ведь кто говорит кулаками по лицу? Точно не Агацума Зенитсу. Он сам от себя такого не ожидал, однако, если вспомнить, то это вполне заслужено и справедливо. Слишком много недосказанного, слишком мало положительных эмоций, через край бьющая ярость и молниеносная ненависть. В тот момент он мог зарыдать от морального уничтожения колкими фразами или молча выкинуть бычки и уйти с кухни, или сбежать из дома, да что угодно, но он ударил. И это помогло? От мысли о своей силе пробежали мурашки вдоль позвоночника. Недоверчиво, аккуратно Зенитсу задумался о том, что он поступил не как слабак и это согревало изувеченную душу, словно тысячи пронизывающих сердце иголок вдруг стали расплавляться, становясь сладкой жидкостью, растекающейся по сосудам. Полусонный вид Кайгаку с отёкшим носом, синяками под глазами и залепленными пластырем царапинами на лице вывел Зенитсу из размышлений, оставляя после себя приятное тягучее послезвучие. Он действительно был излишне зол и простить ядовитые слова сложно, невозможно, не нужно, однако Зенитсу простил. Он улыбнулся своим искаженным мыслям, будто это было чем-то нормальным — прощать того, кто причиняет тебе боль, осознает и причиняет вновь. — Одевайся, сходим в магазин, — сипло выдавил Кайгаку, вставая со стула и все еще пытаясь размять затекшие суставы. Спать сидя — ужасно, но он не помнил, как заснул в таком положении. Его, наверное, расслабило звучание фортепиано под биты на семьдесят процентов громкости и таблетка анальгетика — сразу в сон склонило. — В доме нет еды, если что. Они шли вдоль невысоких домиков узкой улочки, тянущейся вниз длинной дорогой с крутым спуском. В детстве Кайгаку катался по этому маршруту на своем велосипеде, а Зенитсу не упускал возможности увязаться с ним. Он постоянно падал с багажника и громко ревел. Изначально Кайгаку пытался научить его кататься самого — простой навык, который бы обязательно пригодился, но мальчишка наотрез отказывался, плакал еще сильнее, размазывая сопли и слезы по лицу. Это надоело Кайгаку и он перестал брать с собой сопляка на прогулки. Зачем он вообще за ним бегал, если боялся крутить педали, плакал от боли в разбитых коленках и локтях? Ответа на вопрос Кайгаку не нашел и спустя время, но эта ситуация стала очередной глубокой ямой, вырытой обоими, в их отношениях. Череда маленьких ненавязчивых действий — все равно раздражало, злило, выводило из себя и он не смирился с тем, что Агацума — нытик, хоть и упёрто пытающийся поладить с человеком, которому эта дружба ни к чему. Улица звучала как оркестр без дирижера, как пение выхлопных труб, как бесконечный грохот шагов, как чириканье голосов. Зенитсу вслушивался в каждый звук, расслабленно ступая по сырому асфальту. Кругом грязь, сгнившие листья, мокрая после дождя земля. Кайгаку шел впереди чуть более скорым шагом, будто специально не хотел идти рядом, неизменно с наушниками и полным равнодушием на лице. Они не разговаривали всю дорогу. Молчание напрягало, пробиралось в голову немыми звуками, окутывало рассудок серостью. От морозного дыхания безмолвия не согревали даже теплые куртки и шарфы. Но шагать вместе по людным аллеям — это казалось уже огромным прогрессом, и Зенитсу улыбался миру от счастья, что это всё куда-то его ведёт, даже если в неизвестность. И этот мальчик-нытик скрипел зубами, до слез в уголках глаз растягивал губы в самой искренней улыбке и пытался убедить себя в том, что все наладится.