На двоих

Зенитсу сидел на коленях перед алтарем с опущенной головой и сложенными ладонями возле груди. Он долго всматривался в фотографию почившего дедушки со слезами на глазах. Сильный бальзамический запах фимиама витал по комнате, сладковато-горькими парами врезался в нос, вызывая ложное чувство умиротворения и необъятную тоску. Сердце тяжелое, как огромный валун, на шее словно петля затягивалась все туже и туже — трудно дышать. Душа неспокойна, в мыслях тонна сожалений, которые невозможно изничтожить, они распространялись и очерняли собой все светлые воспоминания. «Я скучаю, дедуля. Мне тебя так не хватает. Некому больше за мной приглядывать, направлять. Я стараюсь быть сильнее, дать повод тебе для гордости за меня. Извини, что не выходит. Я слабак. Прости меня. Прости, у меня не получается поладить с Кайгаку. Мы почти не общаемся. Я не уверен, что смогу стараться и дальше. Я хочу, но у меня не хватает сил. Я слабак. Если бы ты только был с нами… Кайгаку тебя уважал и слушал, а меня он ненавидит. Мне так жаль. Прости, я слабак». Слезы текли по щекам, падая на колени с глухим звуком. Когда Зенитсу сбегал с репетиций, то Куваджима всегда возвращал его за фортепиано и держал руку на плече крепко-крепко, чтобы больше не пытался уйти. Он говорил, что раз Зенитсу взялся за это дело, то не должен сбегать при провалах. Если не выходит играть множество произведений — выучи что-то одно да так, чтобы оно звучало идеально. И он внимал. Только через время он понял, что страх разочаровать не позволял браться за новое, паника перед неизвестным. Благодаря вере дедушки Зенитсу многого добился, а детское желание играть так, как Кайгаку — восхитительно и уверенно — не исчезло. Он желал доказать ему, дедушке и себе, что может достигнуть успеха — нужно всего-то постараться перебороть навязчивую трусливость, стать сильнее. В доме раздался приглушенный звук хлопнувшей двери. Зенитсу поднялся с татами, вытирая пальцами глаза. Как глупо лить слезы по умершим — нужно улыбаться и думать о хороших воспоминаниях, проведенных с человеком. Дедушка должен знать, что воспитанный им мальчик старался справиться, хоть это давалось с большим трудом. Куваджима ничего не ценил так сильно, как признание человеком собственных ошибок и их исправление, и Зенитсу признавал свои, но считал это недостаточным. Нужно перестать себя жалеть, тогда будут силы идти дальше, оборачиваясь на прошлое не для того, чтобы грустить, а для воодушевления. Он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой сёдзи, а затем направился перекусить и собираться в школу. Кайгаку уходил раньше. Его новая подработка занимала много времени и сил. Где именно он устроился Зенитсу не знал, да и сколько бы не спрашивал — слышал идентичное «не твое гребаное дело» из раза в раз. Приходил он домой поздно вечером невероятно уставшим, и лучше бы Зенитсу с первого раза понял, что не нужно его трогать — отхватил по макушке метко прилетевшими из комнаты Кайгаку тапочками. Сначала один хлопнул по темечку, затем второй — по лбу, а когда в руке Кайгаку сверкнул смычок, так Агацума шустро скрылся за дверью. Пугающе уставший. Больше к нему не приставал с вопросами, ну или пытался этого избежать. Он слишком переживал, ведь сложно молчать в моменты, когда Кайгаку вообще домой не являлся. Зенитсу, правда, очень старался не нарываться, но не мог удержаться от навязчивых сообщений в чат. Тот часами игнорировал, злился на назойливого сопляка, но в конце концов сдавался и объяснял: «От университета до работы и домой далеко, так что смысл мне возвращаться вообще». Брал с собой в рюкзак побольше учебников и ночевал на работе. Втайне Зенитсу иногда подкидывал ему персиков. Как старшему ему теперь необходимо было совмещать университет и работу, чтобы обеспечить обоих. С наступлением зимы он взял больше часов смены — скоро праздники. Возвращался домой Кайгаку с крайне болезненным видом: синие впадины под глазами, безжизненный взгляд, покрасневшие склеры, насупленные брови, потрескавшиеся губы. Он был похож на призрака со своей бледной, почти прозрачной кожей, медленно передвигающегося по дому, словно сейчас рухнет без сознания. Зенитсу готовил ему ужин, молча сидел с ним за столом, набирал воду в ванную и максимально пытался помочь. Он хотел думать, что это действительно помогало. Кайгаку лишь зыркал недовольно и ничего не говорил, как и всегда. От молчания дрожали руки, щемило в грудной клетке, но надежда, что поддержка не была напрасной и это ценилось — согревала, как спичка в метре от лица при температуре минус пять. Ценилось… Зенитсу по-прежнему стремился сохранить ту расстроенно звучащую струну, натянутую между ними, даже если она была почти разорвана; даже если они отдалялись и сколько стараний не вложи — этого мало; даже если чертова нить стала пеплом. Он пока еще пытался. Их семья была из двух человек, нужно сохранить это. У Танджиро большая семья — заботливая мать, две сестры и трое братьев. Он любил всех одинаково, заботился о каждом в равной степени. Он старший сын, так что на его плечи ложилось много обязанностей. Агацума думал, что это довольно сложно, но им, наверное, весело быть вместе. К тому же, по рассказам о семье было ясно — они прекрасно ладили и готовы в любой момент поддержать друг друга. Испытывать ответственность за других, которая подкреплялась чувством благодарности и взаимной любви — казалось недосягаемой мечтой. Зенитсу чувствовал одиночество, которое пробиралось своими скользкими лапами в разум, дергало за ниточки завистливости, заставляло свернуться калачиком ночью в постели и тихо плакать. Он отчаянно желал того же. И он это получил. Агацума помнил мелодию фортепиано — аллегро, сменяющееся адажио, плавно оканчивалась на минорном аккорде, чутко разлеталась по музыкальному классу в день, когда Танджиро познакомил его с Незуко. Зенитсу тогда долго всматривался в ее необычного цвета большие глаза, пышные ресницы, длинные темные волосы и искреннюю улыбку, совсем как у брата. Они так похожи. Незуко показалась Зенитсу милейшей девушкой из всех, кого он знал, ее голос звучал как флейта, приятно отдавался в голове чистейшими каплями утренней росы. Он нередко играл ей разученные сонаты, краснел и улыбался в ответ. Они втроем стали постоянными посетителями кабинета музыки. Его приняли в большую семью и это заставляло искриться от счастья. Волосы у Незуко слегка вьющиеся, мягкие, на кончиках солнечные лучи прилипли багрово-рыжеватыми оттенками. Танджиро любил заплетать ей косы под тихое звучание аккомпанемента. Хотелось петь, но слух у него был не слишком хорошим, так что Агацума беззлобно хмурил светлые брови и просил оставаться в роли слушателя. Пальцы Зенитсу размашисто скользили по клавишам инструмента, нога плавно касалась педали, и Танджиро наблюдал за этой эстетической картиной, растягивая губы в мягкой улыбке. Зенитсу был сосредоточен на музыке, прикрывая глаза, полностью отдаваясь своему произведению. Косы Зенитсу заплетал также умело, как играл. Он стеснительно перебирал пряди в умелых руках, вплетая в них разноцветные ленточки. Незуко хихикала, когда он ненароком касался ее шеи. Они оба краснели. Незуко нравилась Зенитсу — она невероятно красивая, милая, тихая и так похожа на своего брата. Танджиро… Он нравился иначе. Когда же темные волосы Танджиро чуть отросли, Зенитсу запрыгнул ему на спину, запустил пальцы в пряди и долго их взлохмачивал, пока тот не становился похожим на солнце в закате — побагровевший и лучистый, такой очаровательный, что хотелось его обнимать крепко-крепко. Агацума громко смеялся, а затем пальцами приглаживал выбившиеся пряди, цветными резинками сестры Камадо собирая их в высокий хвост. Чувство умиротворения и света разгонялось сердцем по сосудам, пробивалось в самые тусклые уголки подсознания, заполняя их целебным пламенем. Зенитсу чувствовал безумную эмоцию, название которой для него было искажено, но Танджиро заставил перефразировать, поверить. В самом Танджиро будто неугасающее солнце жило — он излучал такую теплую и позитивную ауру, что хотелось плакать от блаженства и неудержимой радости, а не от грусти и разбитых надежд. Он разрывал оковы на руках, выжигал ярость и боль, излечивал раны своей добротой. Иначе. От взгляда алых глаз мурашки по коже, а в груди бабочки заполняли сердце, словно плотоядные животные выгрызали нутро. Он боялся, безумно боялся об этом даже думать, ведь все так сложно, невероятно запутанно и мысли дробились непонятными осколками. Хотелось самого себя ударить, чтобы переставал витать в облаках при виде друга. Нужно сперва разобраться с чувствами головой, а затем отдать сердцу полный контроль и расслабиться, однако выходило совсем наоборот, что чрезвычайно злило. С каждым днем что-то менялось, стремительно создавались новые связи, разрушались прочные нити, окутывающие чужие тела. Ключа в замочной скважине все еще не было, но он был готов расцарапать иные двери собственными ногтями, предоставляя путь. И, о боги, Танджиро так идет хвостик, а от прикосновений Зенитсу к волосам он улыбался все шире и шире, поворачивался и шептал в самое ухо, обдавая завиток горячим дыханием: — Мне нравится, продолжай. Щеки Зенитсу порозовели от сильного притока крови к коже. Он смущенно опустил голову, стараясь не улыбаться от счастья, будто дурачок. Камадо знал, что Зенитсу каждый раз вздрагивал, когда тот дотрагивался кончиком пальцев к его ушам — они у Агацумы чуткие, что не могло быть лишено внимания. Танджиро мило хмурил брови, его лицо становилось серьезным, когда он видел, как Зенитсу и Незуко сидели слишком близко на банкетке, как оба смущались и хихикали. Зенитсу из-за плеча посматривал на Танджиро и когда ловил ответный взгляд — отворачивался, заливаясь краской. Тот садился между ними двумя, запускал огрубевшие пальцы в волосы и гладил их по голове. Незуко задумчиво улыбалась и тыкала ноготками на клавиши, перемешивая стук разгоряченных сердец со звуком инструмента. На телефон Агацумы пришло сообщение: «Сегодня не приду». Зенитсу пригласил домой Танджиро, Незуко и со скрежетом зубов Иноске. Он хотел отвлечься от мучительного молчания; помимо одиночества в собственном доме испытать присутствие того самого солнца, согревающего душу, дающего надежду, что все непременно наладится. Они вчетвером сидели под котацу, смотрели телевизор, грызли онигири и смеялись. Пустота заполнялась новыми красками, звучала мажорными нотами. Зенитсу старался думать, что он больше не одинок, что он нужен кому-то. Но… Когда Зенитсу ушел за закусками на кухню, Танджиро пошел за ним. Он улыбался ему той самой улыбкой, заставляя коленки дрожать, а затем аккуратно, как бы говоря «можно?» невинным взглядом, взял руки Агацумы в свои, нежно переплетая их пальцы и поднес к губам, целуя костяшки. Зенитсу был готов упасть в обморок — так сильно кружилась голова от Камадо Танджиро, он сводил его с ума. Он думал о том, чтобы их никто не заметил и о тех самых словах, адресованных Зенитсу в пустом кабинете при вечернем солнце. Тогда он был не готов их принять, боялся то ли самого себя, то ли нахлынувших сантиментов, отвергал и замыкался, чувствуя себя самым никчемным человеком на свете. Впрочем, он думал так до сих пор, но с каждым днем Танджиро не переставал его поддерживать и разубеждать в слабых мыслях, вселял уверенность и надежду на лучшее. Он показывал, что Агацума Зенитсу для него что-то значил. Нет, он многое для него значил. Хотелось плакать от противоречивых эмоций, но Зенитсу лишь медленно высвободил руки. Он смущенно отвел взгляд янтарных глаз и что-то недовольно промямлил, стараясь сдержать нахлынувшие чувства. Он был зол на Танджиро. Как он мог быть таким добрым к нему, к полному ничтожеству? Чем он заслужил такого человека в своей неудавшейся жизни? — Я… не уверен, — образовался нерастворимый ком в горле, мешающий сказать хоть одно слово внятно. Зенитсу насупил нос и опустил голову. До сих пор что-то не позволяло ему ответить так, как желало сердце. Очерненная, почти порванная нить все еще связывала его мизинец, тянулась к другому человеку. Танджиро провел пальцами по его щеке, вдыхая запах грусти, дотронулся до пряди светлых волос и вымученно улыбнулся. От этой улыбки стало не тепло, а невероятно больно, будто он только что совершил ужасный поступок. Его существование — ужасный поступок, нельзя так себя обнадеживать. Но Камадо не ушел. — Ничего. Я подожду. В уголках глаз неприятно защипало. Зенитсу закрыл лицо руками, судорожно вытирая слезы. Он дрожал. Камадо Танджиро действительно нравился ему иначе. Он был другим, не таким как… Не таким. И это убивало изнутри, ведь Агацума не заслужил, просто не мог. Горячая рука притянула его к себе. Зенитсу прижался всем телом и тихо всхлипывал на чужом плече, снова растворяясь в ощущении собственной слабости, граничащей со звуком поддержки и любви. Телефон в кармане завибрировал: «Съел твои раздавленные персики». «Спасибо, блин, за грязный рюкзак, идиота кусок». Зенитсу не ответил.