На двоих

В ванной витал запах цитрусового мыла. Зенитсу снял одежду и дотронулся пальцами до воды, а через секунду громкое «ай» разлетелось эхом по комнате. Он непроизвольно одернул ногу — вода оказалась слишком горячей. Клубы пара поднимались вверх, прилипали к зеркалу и кафелю маленькими капельками, оседали на поверхности и ровной дорожкой скатывались вниз наперегонки. Зенитсу вновь опустил конечность и зашипел, жмурясь от болезненных ощущений. С каждым сантиметром погружения под воду его мышцы напрягались все больше, а на руках неприятным чувством отдалось ползание мурашек. Кожа начала приобретать красноватый оттенок, а в ушах отдавались звуки стекания капель в полной тишине, словно отбойный молоток. От нагретого воздуха становилось трудно дышать, отчего голова начала побаливать. Самая неприятная часть приема ванной — преодолеть барьер защитных рефлексов организма, а затем уже и расслабиться можно. Ему это необходимо. Зенитсу одолевало желание утонуть в горячей воде в этот холодный зимний вечер, отпуская все мысли, раздирающие его разум последние несколько недель. Он медленно сел, опираясь руками за бортики. Сердце забилось быстрее, когда тело полностью оказалось погружено в воду. Слишком горячо. Кожу щипало, но постепенно тело привыкало, дышать становилось легче. Зенитсу прижал колени к груди, вдохнул тяжелый воздух и закрыл глаза, откидывая голову назад. Противоречивые эмоции полностью подчинили рассудок, заключая его в стальные оковы горечи, прокручивания одного и того же события в памяти миллион раз. Уходить они не собирались, а лишь сильнее роились в голове, словно дикие пчелы, ядовитыми жалами впивались в каждую ячейку воспоминаний. Ком подступал к горлу, но застревал на уровне голосовых связок, отчего говорить было попросту невозможно. Но он мог бесконечно много думать. Цветные серьги ханафуда, несуразный шрам на лбу больше похожий на родимое пятно, невероятно теплая улыбка и взгляд рубиновых глаз. Мягкие губы касались его костяшек, огрубевшие пальцы сжимали ткань футболки, дотрагивались до оголенных участков кожи, пронзительный тембр резонировал в голове. Приятный, успокаивающий, обнадеживающий звук всего лишь одного человека имел исцеляющий отклик сердце. Щеки Зенитсу запылали не от жара в ванной комнате. Он коснулся пальцами закрытых глаз, слегла надавливая на них, чтобы образы перестали сменяться один за другим на внутренней поверхности век. Камадо Танджиро не покидал его разум. Зенитсу все еще не понимал и, наверное, никогда не поймет, как нытик, ничтожество, слабак может нравиться такому, как Танджиро. Отчего-то он возносил его сущность до небес, сравнивал с самым большим счастьем знакомство с этим человеком. Они были лучшими друзьями уже несколько лет и только сейчас осознание чего-то иного пробиралось под кожу, впитывалось в кровь, разносилось по телу. Танджиро как будто не с этой планеты. Ему чужда жестокость, высокомерие, жажда быть лучше других. Он другой, совершенно честный, терпеливый, преданный. Его доброта заставляла морщить нос от широкой улыбки; его внимательность отстукивала в ритме сердца — перманентно; его дружба была спасательным кругом после кораблекрушения в черном океане ледяных слез; его любовь побуждала жить. Зенитсу бы мог перечислять слова бесконечно — они все сливались в единый звук блаженства, пронизывающий каждую ткань тела послойно, пробираясь в клеточки. Агацума Зенитсу совершенно не разбирался в людях — он верил всем, кто был к нему добр хотя бы мгновение, отчаянно тянул руки к их душам, нуждался в их присутствии, лишь бы не ужасающее одиночество. И липкое предательство, в которое наступал вновь и вновь без возможности выпутаться из клейкой тины, его не пугало так сильно, как остаться покинутым. Он плакал, плакал, плакал до боли в горле, до потери голоса, до исчезновения соленой жидкости в глазах, потому что больше не мог, но из раза в раз его пронзали острием тысячи ножей в спину, которую он подставил под удары добровольно. Всем людям свойственны слабости, у каждого есть темные стороны. Зенитсу не хотел замечать их, игнорировал существование отвратительного шелеста, скользящего вдоль шеи, к груди, пропитывающего каждую косточку. Он видел черноту лишь в нотах, вылетающих из-под его пальцев — грустные, трагичные, мертвые мелодии, но большего не нужно. Танджиро тоже был не идеальным, все-таки он человек. Нытье без причины раздражало даже Камадо, он кривил лицо в обманчиво презрительной гримасе. Того самого истинного презрения и отвращения он не испытывал, скорее хотел заставить Зенитсу стыдиться своих показушных слабостей. Как старший брат иногда он проделывал хитрости, ведь похлопывание по голове и успокаивающие слова не всегда действительны, особенно если истерический припадок вызван недостатком внимания. Настоящий Зенитсу сильный, но почему-то он сам не хотел этого замечать. Когда же случалось что-то действительно серьезное, то Зенитсу парадоксально замыкался в себе, отстранялся и никому не говорил о случившемся, как долгое время умалчивал о испортившихся отношениях с Кайгаку, о смерти дедушки. Об одиночестве, скребущем его почти оборванные струны в душе, он молчал до сих пор. Танджиро не смотрел осуждающе, он обнимал, давая выплакать все слезы. Его рука тянулась к Зенитсу, хватала крепко, отчаянно пыталась вытащить из пучины опороченных воспоминаний, разочаровавшего настоящего и тянула за собой — в будущее, полное надежды. Зенитсу, даже будучи в полном одиночестве под одеялом в собственной пустой комнате, ощущал крепкие объятия до хруста костей, выдавливающие из его скелета темную материю. Он отдавал ему свое солнце — лучистое, ярко-красное, единственное. Зенитсу растворялся в нем, сливался с его улыбкой, сиял его дарованием. Он чувствовал. Тихий скрип открывающейся двери нарушил беззвучие. Зенитсу слишком долго не выходил, так что Кайгаку пришлось заглянуть в ванную комнату. Он остановил взгляд на пшеничных волосах, чуть потускневших от влаги, светлых бровях, прислушался к неровному дыханию. Агацума уснул, поджимая колени к груди, дрожа от холода. Кайгаку раздраженно выдохнул, скрещивая руки. Без сомнений, он не переживал, даже если бы Агацума захлебнулся мыльной пеной, резал руки острым лезвием бритвы или наглотался таблеток, но чёрт возьми. Кайгаку подошел ближе, опустил палец в воду — остыла. Он присел на корточки рядом и оперся руками на бортик. Зенитсу сидел так уже пару часов, не подавая признаков жизни. Его лицо неспокойно: ресницы подрагивали, губы поджаты, слегка побледнели, брови сведены к переносице. Кайгаку смотрел на него с равнодушием, сжимая кулаки до боли от впивающихся в кожу ногтей, все больше хмурился и желал утопить нытика. Бесит. И почему он только начал осознавать Агацуму по-другому? Как человека, которого он никогда не знал прежде, как новый музыкальный инструмент с совершенно незнакомым звучанием, который стоило взять в руки и попытаться настроить под себя — это пугало. Собственный голос в голове казался чужим, противным, лживым. Он шептал о драгоценных моментах в жизни, которые Кайгаку давно похоронил, но они сгнившими руками прорывали сырую землю, пробирались наружу. Он хотел убить в себе ту часть, которая видела иного Зенитсу: улыбчивого, до жути милого, старательного, сильного, восхищенного. Красивого. Он правда был красивым в моменты молчания, тишины, когда из носа не текли сопли, а лицо не искажала истерика. Светлые волосы, мягкая кожа с покраснением вокруг глаз от постоянных рыданий, маленькие губы… Он заметил пузырьки в воде рядом с растянувшемся в улыбке ртом Зенитсу. Кончики его ушей слегла покраснели, в уголках глаз появились маленькие морщинки. Злость ударила в голову, словно падающий с высоты десятого этажа камень. Кайгаку выругался вслух, гневно схватил Зенитсу за нос, оттягивая его, отчего янтарные глаза пораженно распахнулись. Он не успел набрать ртом воздух в лёгкие, когда сильная рука погрузила его под воду. Зенитсу барахтался, пытаясь ухватиться пальцами за бортики, разнося по комнате холодные брызги. Когда он почувствовал, что хватка на волосах исчезла, то резко подскочил на ноги, тяжело дыша. Кайгаку ушел, громко хлопнув дверью. Зенитсу слышал лишь звон в ушах и свое тяжелое дыхание. На улице шел мокрый снег, неприятно прилипал к одежде, впитываясь и создавая омерзительное ощущение липкости. Кайгаку холодными пальцами достал из пачки сигарету, поджег ее и затянулся. Ядовитые клубы дыма приятно обволакивали разгоряченную голову, проникая в ноздри, растворяясь в горле. Он откашлялся, стряхнул пепел на землю. Его щеки горели от ярости, острые брови в привычном жесте сведены к переносице, а в глазах искрилась ненависть. Кайгаку выскочил на улицу с расстегнутой рубашкой — абсолютно не холодно. Его грела злоба на Агацуму, на самого себя. Магатама стал слишком тяжелым, словно впитал в себя весь негатив владельца, а шея неприятно зачесалась от нитей. Теплая улыбка Зенитсу не собиралась исчезать из памяти. Она мелькала мушками перед глазами, становилась все ярче и противнее, отчего Кайгаку зашипел, прикусывая фильтр зубами, сжимая кулаки до боли. Тонкие узы нежно оплетали его тело, пытались слиться с ним воедино. Почувствовав нехватку воздуха, Кайгаку впился ногтями в кожу, оттягивая омамори от шеи. Дрожащими руками он приставил сигарету к губам и вновь затянулся, будто это способствовало расслаблению, будто помогало забыть самое яркое воспоминание в жизни. Кайгаку повернул голову на звук, когда Агацума с мокрыми волосами выбежал на улицу в его куртке поверх влажной футболки. Их взгляды столкнулись, словно черные и золотые молнии — гневный взор Кайгаку и удивленно-обиженные глаза Зенитсу. Со светлых прядей стекали капельки воды, густые брови выгнулись кверху в немом вопросе. Он насупил нос, прикрывая его пальцами, когда вдохнул едкий запах дыма. — Ты чего? — возмущено выкрикнул Зенитсу, подходя ближе. Он кутался в куртку, продрогшими пальцами сжимая ткань. — Утопить меня хотел? — Хотел, — согласился Кайгаку, поднимая голову к ночному небу, щурясь от падающих на лоб капель то ли дождя, то ли снега. Он легким движением накинул капюшон на мокрые волосы Зенитсу, отчего тот удивленно выдохнул. На мгновение показалось, что это Кайгаку из прошлого, который рвал глотки хулиганам, защищал его, презрительно смотрел в лицо, но все равно протягивал свою бледную ладонь. Никотин ударил в голову, отчего настигло чувство мнимого спокойствия, злость отступила. Он действительно хотел утопить Зенитсу в собственном яде, разгрызая зубами его остатки, вытягивая все внутренности, чтобы гнили при лунном свете, чтобы весь яркий блеск его глаз стерся с лица земли, забылся навсегда. Он бы снова и снова вырывал маленькое золотое сердце из груди, растаптывая его ногами, сжигал и развеивал прахом по ветру. Но Кайгаку не мог. До отвращения к своей слабости, до омерзения на подушечках пальцев, до презрения самого себя. Зенитсу нахмурился от слов, вырванных из уст вперемешку с токсинами, от которых в носу неприятно щипало. Он стал рядом с Кайгаку, всматриваясь в его лицо: на веках виднелись фиолетово-синие капилляры, нездоровый блеск глаз, морщинки между бровей. Изумрудный взор был затуманен парами сигарет, злостью и неразрешенностью. Зенитсу сравнивал его с иголками, которые врезались в кожу; со льдом, тающим от собственного яростного жара; с черными молниями ненависти, пронзающих сердца каждого, кто осмелился с ним быть. Дедушка говорил им быть вместе, но быть с Кайгаку — это ненавидеть себя сильнее, чем он ненавидит мир. Агацума Зенитсу хотел быть с ним. Пытался. Он ведь совершенно разбирался в людях, знал звук от глухого рубленного удара ножом, рвущего кожу вдоль хребта. Он осознавал, что люди его использовали до тех пор, пока он был полезен, пока он не становился лишь сопливой игрушкой в чужих руках. Верить людям — все, чего он желал. Страх одиночества был слишком велик, как огромное чудовище из кошмаров, как полная темнота в глазах, как море зыбучих песков, из которых нельзя выбраться. Поэтому он притворялся глухим, чтобы не слышать душераздирающий рёв предательства. Кайгаку чужды доброта, честность, преданность. Он соткан из жестокости, высокомерия, жажды быть лучше других. От его зависти немели кончики пальцев; его ложь звучала ударами гильотины по шейным позвонкам; его презрение отбивалось в подкорке, полностью замещая солнце; его ненависть побуждала умереть. Но он продолжал верить, потому что сам этого хотел. Мысли о том, что никчемный слабак никому больше не годен обездвиживали, цепями скользили вдоль конечностей, перекручивались на шее, но были правильными, истинными. И Агацума протягивал потрепанный полый золотой мышечный орган в руки своему предателю. Зенитсу был уверен, что не достоин большего, чем быть влюбленным в самого отвратительного человека на этой планете. Кайгаку выронил бычок из рук, когда ощутил нежное прикосновение пальцев к щеке и теплые, мягкие губы на своих губах — мимолетно. Сердце пропустило удар, ноги задрожали. Он почувствовал, как жар от чужого тела просачивался сквозь кожу, как горела его душа, как легкое касание превратилось в отчаянную попытку разобраться в себе. Собственная слабость наступила ему на горло, ломая трахею. Стало тяжело дышать, он не мог произнести ни звука. Агацума пристально смотрел прямо в зеленые радужки, силясь там найти хоть что-нибудь, кроме всепоглощающей ненависти. Он искал надежду, свое черное солнце, а видел лишь пустоту, безнадежность и необъятный страх. Для него этот поцелуй значил все, был последней натянутой струной, связывающих их вместе. Она лопнула. Зенитсу ничего не почувствовал.