black moon blue sun.

Бенкван внимательно смотрит в глаза Сэюна, но, слыша чужое имя, оборачивается и видит его. Того самого человека, который за два года измозолил глаза своим видом, душу своей виной и даже физически покалечил, пусть и косвенно, но младшему Киму самому приходилось учиться управлению армией и тому, как на поле должен держаться генерал, получая такие же многочисленные отметки на теле, после каждого выхода в бой, и только из-за того что рядом не было Сэюна, и тоже по вине его. Джунхи искалечил жизни всех, кого только мог своей маленькой, но очень роковой ошибкой, сыгравшей большую роль подножки на пути к спокойной жизни, из-за которой всё и провалились в пучину страданий, боли и совершенного непринятия реальности, первое время так точно. И выкарабкаться из этой пучины сам Бенкван смог с трудом. Он ужасно скучал по Киму старшему, заменившему ему старшего брата, скучал по Ючану, которому выговаривался пока они не спеша гуляли по саду или по городу, скучал по нормальным отношениям и спокойной обстановке, скучал по той жизни. Скучал. И решив, что с него и с Сэюна точно хватит, берет старшего Кима за руку, у того в глазах боль с отчаянием, а у младшего решимость, поэтому он тянет Сэюна за собой в сторону выхода из сада. А тот не сопротивляется вовсе, не может. Не может сказать Бенквану, что скучал по Джуну, потому что от этого же Джуна его сердце и болит так сильно, так сильно требует покой, требует глоток свежего воздуха и паузу в этом болезненном стечении обстоятельств. Вот только Джун остановиться на достигнутом хочет, а именно стать на колени и принять любое наказание взамен на прощение, взамен на то, что он хочет быть рядом со старшим. Он извинится так, как захочет этого Сэюн, но в попытке остановить Кимов, только натыкается на острую фразу младшего попадая в самую болезненно кровоточащую рану на сердце. — Остановись, Джун, всем и так по горло хватило того, что ты наделал... Бенкван как отрезал эту фразу, интонацией своей показывая что он, как и Сэюн, не хочет его видеть, а если и хочет, то явно не сейчас. Младший сжимает свободную руку в кулак от кипящей ненависти, но в другой держит руку старшего, по этой причине в себя быстро приходит, и они в мгновение ока удаляются в глаз Пака. И Ким младший желал, чтобы раз и навсегда. Но понимал, Сэюн все ещё привязан, раз вернулся, но почему он вернулся один и в таком состоянии — Кван явно не понимал, да и совесть сходу спросить не позволяла, поэтому неспешным шагом в полной тишине они дошли до дома младшего. Бенкван по приходу усадил старшего на кухне и заварил его любимый чай, наблюдая как Сэюн осторожно отпивает его горячим и слабо улыбается. — Сквозь года твой чай становится только вкуснее, Кван-а... Бенкван аккуратно наливает чай себе и садиться напротив старшего, он пытается подобрать слова, чтобы начать хоть с чего-нибудь, пытается зацепиться хоть за одну мысль, но сказать хочет слишком много. За годы прошедшие в его памяти осталось много историй, после которых в голове всплывало: «Надо будет рассказать об этом Юну», настолько, что просидев минуты три он так и не смог из себя что-то выдавить. — Я знаю, ты о многом хочешь знать и о многом рассказать, поэтому мысли в кучу собрать не можешь... Мне стоит начать первым и рассказать: где я был и что случилось за все то время, что довелось пережить и принять с огромным трудом. Только, мне надо, чтобы ты пообщал ничего не говорить Джунхи раньше времени. Мне нужно рассказать ему об этом самому... Слова Сэюна звучали как ответ на все мысли младшего, вот только... Глаза его были совершенно пусты и отражали отчаяние, весь он источал боль буквально наколяя атмосферу вокруг себя до того, что дышать было невыносимо тяжело, до того, что на глазах Квана уже застыли слезы. Он не понимал почему ему так хотелось расплакаться прямо сейчас. Он просто не знал, что заплачет посреди разговора. Сэюн пил чай, не торопясь, и рассказывал о самых светлых моментах, которые происходили с ним и Чаном последние несколько лет: рассказывал о некоторых мелочах, фактах и привычках, о том какие люди живут там и как они с ними познакомились, как общались, дружили и вместе ходили на празднования проходящие в городе, как веселились и были счастливы до одного момента, пока Чану не стало плохо. И именно в тот момент, когда почти в конце разговора Сэюн сказал о том, что наследственная болезнь прошлого короля передалась именно Чану, он заплакал. Подойдя к старшему и уткнувшись в его плечо, пока тот успокаивающе гладил его по спине, рыдал. В голове все путалось: светлые воспоминания, когда Чан смеется звонко и его улыбка светит ярче солца, до того когда он плачет из-за Сэюна, уткнувшись в подушку, его обрывки фраз, его слова которые намекали на то, что оставалось не так уж и долго быть рядом с теми, кем он так дорожит. Все выходило со слезами и оставляло голову совершенно пустой, пока тело наполняла боль, острая боль иголками пронзающая каждую клеточку тела. Они даже не попрощались, а он ушел. Ушел на совсем. И больше не вернется. Но на сожаления сил нет, мыслей о том, чтобы сожалеть нет, есть соленые реки на щеках и горечь на языке, горечь утраты одного из самых дорогих людей, того солнца, которое дарило надежду на то, что всё не так уж и плохо, дарило глупую улыбку на лице и скидывало камень с сердца почти каждый божий день. Чан был той самой настоящей луной, которая всегда светила так же ярко, как и солнце, той луной, что держала баланс между светом и тьмой в этом королевстве, так как болью черное солнце источало больше тьмы, чем света, вызывая затмение. Затмение, которое может продлиться вечность, если на этом небе не появится новая луна.