1
24 декабря 2019 г., 23:31
Иноске многое не понимал, многое для него было чуждо — от элементарных правил вежливости до высокопарных игр с их сложными ритуалами под названием «общение». Он не любил присущую многим нерешительность и слабость, а также не понимал людских чувств и переживаний, ведь в списке волнующих его вещей были лишь утолить голод и усталость — остальное не имело значения. Единственное, что распаляло пламя страсти — бой. И вожделенная после боя эйфория победы, не важно, какой ценой полученной. Взращённый кабанами в диком лесу и будучи совсем малышом, он выживал среди животных, перенимая их повадки и привычки, уважая законы леса и живя по его правилам. Хашибира чувствовал, что чем-то отличается от собратьев — у него не было клыков и копыт, бегал он на двух ногах, и шерсть не скрывала его кожи. Были только волосы, растущие на голове, но и те были другими. Но не только внешне он чувствовал различия. Иноске не знал, в чем заключалась та незримая, но ощутимая стена, которая отделяла его от воспитателей. Периодически чувствуя себя чужим, находящимся не на своем месте, он часто бегал по чужим территориям, шнырял по опасным тропам, будто ища что-то давно утраченное и забытое. Его сбивал с толку и одновременно направлял млеющий, слабый образ из прошлого. От него веяло теплом и спокойствием, он стал ориентиром в поисках того утраченного и незримого, которого так желало сердце.
Не видя людей, со временем он дичал и отторгал присущую ему людскую натуру, но все равно продолжал поиски, уже по привычке скитаясь по лесам.
Пока, блуждая, не наткнулся на странное сооружение. Оно было загадочным, манящим к себе и пробуждало внутренний утраченный трепет. Не чувствуя страха, он подползал все ближе, принюхиваясь и вбирая в себя знакомые запахи с каждой секундой будто что-то вспоминая. Он приближался. Это место казалось все более знакомым, родным, а услышав людской говор, его сердце замерло, а руки и ноги, не разбирая дороги, изо всех сил понесли его. Забыв об инстинктах, он вбежал в чужой сад и увидел сидящего на крыльце старика, читающего что-то вслух. Этот голос пленил, а в сердце что-то зажглось, но гонимый страхом, вспыхнувшим от резкого звука, донесшегося из дома, он попятился назад, напрягся и принял боевую позицию, припадая к земле, как делали перед боем другие воспитанники. Но угрозы не последовало, казалось, его даже не заметили. Не теряя концентрации и вслушиваясь, он замер. Внутри кипели противоречия — что-то новое может быть опасным, но в это же время оно так пленило и наполняло теплом, что, поддаваясь, он остался. Эти странные звуки были так похожи на что-то родное и утраченное, что сломили его сопротивления и, усевшись среди пышных ветвей, он вслушивался в каждый странный звук, исходящий от мужчины, расслабляясь.
С этого момента он повадился бегать на окраину деревни, с каждым днем все ближе подбираясь к старику. Пока, не почувствовав уверенность на чужой территории, усаживался прямо перед дедом, внимая неизвестные слова. Но, как и везде, чужую территорию кто-то охранял — это был мужчина по имени Танака, который был явно против пребывания в доме дикого оборванца и старался прогнать ненормального мальчишку. Но Иноске уже давно выучил правило жизни, которое гласило — «убей или будь убитым». И даже в доме оно работало. Освоив речь и переняв бойкость и дерзость нрава от врага, он отстоял свое право на владение территорией и полноправно освоился там, несмотря на недовольства некоторых.
Но шли года. Подрастая, он все реже прибегал и со временем перестал вовсе. Сначала промежутки меж его визитами понемногу росли, пока он не ушел окончательно.
С годами стена меж ним и человеком росла. Он безнаказанно делал что хотел. Его не смущали ни рамки, ни правила. Для него их не существовало. Никто не был в силах его наказать, кроме тех, кто был физически сильнее — только их авторитет действовал на него, но к счастью таких людей было не больше двух за всю жизнь. В нем крепло желание совершенствоваться и становится сильнее, безрассудно и неоправданно рискуя жизнью.
Но твердая позиция и непоколебимая уверенность пошатнулась, когда Иноске встретил Танджиро. Его восхитила непримиримая сила и, в прямом смысле, твердолобость.
Изумленный силой Танджиро Иноске возжелал боя, но получал категоричный отказ и снисходительную улыбку со словами: «Нам запрещено драться». Гнев и небывалое любопытство, подчас бьющие в голову, заставляли всячески провоцировать — цепляться, дразнить и мешаться, но твердолобый не изменял намерений — все с той же обходительной любезностью, улыбаясь, отказывал. Провоцируя Танджиро через попутчика по имени Зеницу, Иноске добился чуть большего, но этого было мало. Теперь Танджиро с раздражением разнимал их и читал догмы о благоразумии и прочих вещах, но слышать такие слова от человека, который с завидной самозабвенностью в коробке за спиной носит демона, не хотелось.
Шло время — очередная миссия стала привычной в этой компании, с дружелюбием принявшей его. Незаметная располагающая атмосфера уюта пленила, и ему впервые не было неприятно человеческое общество с тех пор, как он ушел из деревни. События сумбуром вовлекали в новые миссии и переживания. Новые соперники и, конечно, травмы, которые стали их любимыми спутниками, вновь привели их в дом бабочки, зализывать раны, готовясь со страстью нырнуть в омут жарких битв.
Но покой был противен Иноске. И злила одна только мысль о безмятежной череде размеренных дней, хоть и коротких. Жизнь замрет, не будет ни единого повода беспокоиться, ни единой детали, за которую можно зацепиться, утопая в собственных эмоциях. Он не хотел, чтоб была хоть минута, в которую можно было подумать о лишнем. А лишнее — это Танджиро, вечно блуждающий рядом.
В груди поселился теснящий дискомфорт. Мерзкое и непонятное чувство незавершённости и неуверенности давило на голову с небывалой силой. В нем зрели эмоции и чувства, которых он не понимал, но они требовали выхода. Он хотел, кажется, битвы! Он стал желать ее все сильнее! Но ему раз за разом отказывал Танджиро со своей фирменной, лучистой улыбкой, легко уворачиваясь от звонких клинков, будто это стало рутиной. Но больше всего будоражило не то, что ему совершенно по наиглупейшей причине отказывали, а то, что он получал странное и скомканное еле различимое сквозь гнев удовольствие от вида снисходительной улыбки, получая внимание. Конечно, он отрицал это, но продолжал настаивать и кидаться с оружием. Это стало способом добиться желанного внимания и времени, которое будет потрачено только на него, ведь по-другому Иноске не умел. В этот миг смотреть будут только на него, и говорить только с ним, ни с кем больше — только он всецело завоюет твердолобого мальчишку, хоть и на миг. Это обескураживало и пугало. Казалось, все его естество настроилось против собственных предрассудков, которые из последних сил держали в руках дикого Иноске.
Наблюдая за Камадо, Хашибира без стеснения пялился, бросая, как казалось со стороны, яростные взгляды, но наделе он изучал и пытался понять. Понять его и себя. Не понимая, зачем и почему, его взор всегда искал Танджиро, где бы они ни были. Черты его лица уже были выцарапаны на подкорке сознания, а алые глаза, зияющие уверенностью, чаровали и пленили, пугая этим свободолюбивого Иноске. Приятное лицо уже породнилось своим добродушием, олицетворяющим уверенность и покой, а клетчатое хаори стал неотъемлемым раздражителем, не видя который Иноске не находил себе места.
Сердце уничижающее пронзало новое и доселе не испытываемое чувство. Отторжение и кипение крови в венах переходили в тоску от вида того, как Камадо проводит время с любимой сестрой, гладит и говорит с ней. Но говорит совсем не так как с ним, а ласково бережливо, трепетно — он постоянно касается ее, гладит или обнимает. Они всегда вместе, всегда рядом как одно целое. И в глубине души Иноске душило желание и зависть по отношению к Незуко. Не понимая себя и того хаоса, что роился в его беспокойной душе, играя с сердцем, Хашибира не мог просто смотреть. Гнев переполнял его, а в ушах бешено колотил пульс и сердце, ломившееся от тоски, мечтая сбежать, уносило быстрым бегом от них с дикими воплями, старательно маскируя причины своей уязвимости.
Потерянный, без опоры под ногами он казался слишком подавленным и удрученным. Скрываясь в своей маске как в собственном крохотном мире, он не заметил, как пролетела добрая половина дня, и солнце тяжелым камнем упало за горизонт, уступая сумеркам место. Расстеленные футоны уже ждали их после сытного ужина, любезно сделанного госпожой. Отсутствие аппетита и неестественное натуре Иноске спокойствие заставили Зеницу весь вечер шутить об этом, дразнить и даже забирать еду в ожидании привычного взрыва агрессии. Но Иноске полностью игнорировал это, пропуская слова мимо ушей, пугая остальных.
Потушив свет, Зеницу нырнул под одеяло и ревностно начал бубнить о том, что Танджиро опять ушёл один к сестренке Незуко, не позвав его с собой. Но спустя минут пять он видел пятый сон, а кабан остался один на один с противоречащими желаниями, поглощаемый тишиной. Впервые в жизни Иноске мечтал о том, чтобы это нытье не кончалось — лишь бы не думать. Пусть этот бессмысленный бред не смолкал, забивая все мысли и пространство в голове. Не в силах уснуть, предвкушая бессонную ночь, он, стараясь не думать, пытался дождаться рассвета. Казалось, время прекратило свой ход, замирая в звенящей тишине.
В коридоре раздались легкие шлепки босых ног, аккуратно старающихся обходить скрипящие половицы.
Приглушенный скрип дверей и слишком яркий свет ослепил на мгновение, а затем померк в темной прохладной комнате. Аккуратно переползая через храпящего Зеницу, Танджиро забрался к себе на футон, расположенный посередине. Вскинув, а затем укрывшись теплым одеялом, повернулся к замеревшему Иноске. Положив руку под голову, Танджиро шёпотом произнес:
— Я знаю, ты не спишь, — мягко начал он. — Мы можем поговорить?
Иноске мотнул головой, давая Танджиро неоднозначный ответ.
— Буду считать, что да. Я хотел поговорить с тобой о… — он осекся, сжав губы в полоску, отвел глаза и неуверенно продолжил. — Иноске, ты ведешь себя как-то странно в последнее время, а сегодня ты вообще удивляешь. Тебя будто подменили. Последняя миссия чуть не закончилась для тебя смертью, и… Ты слишком безрассудно поступаешь… Нет, не так. Ты всегда действуешь импульсивно, но сейчас это переходит все границы, — Камадо затих, шумно вдыхая носом и собираясь с мыслями. — Знаешь, если это все только из-за того, что я не хочу драться с тобой, то я могу сделать исключение. Я все еще не понимаю, зачем тебе это, но не могу смотреть, как ты из-за этого убиваешься…
— Что? — прорезался грубый низкий голос из-под шкуры.
— Если для тебя это так много значит, то мы могли бы устроить один поединок, — максимально четко пытался сказать Танджиро то, что хотел выдать уже не в первый раз, разговаривая с Иноске наедине. Слова повисли в воздухе, оставшись без ответа.
Насторожившись, Танджиро приподнялся на локтях, вслушиваясь в тишину. Не такой реакции он ожидал. Как минимум, Иноске должен с криками разбудить Зеницу и с катанами, ждущими своего часа под футоном, сразу же бросится на него. Но он не только молчал — даже не двигался. Все так же лежал рядом и грудь его сдавленно поднималась. Не понимая происходящего, Камадо пристально уставился на шкуру, покорно скрывающую аккуратное лицо, будто пытаясь увидеть желанный ответ в стеклянных, почти неразличимых глазах.
Его невозможно было прочесть. Ни эмоции, ни слова, ни движения — ничего не давало подсказку. Он будто и не в сознании был вовсе, настолько не свойственно это было ему. Обычно бурный и крикливый, Иноске не молчал бы в такой, казалось, важный для него момент.
Внутри Иноске все сжалось, сердце пропустило удар. Неспособный сдержать порыв эмоции, он с силой сжимает потными ладонями одеяло, незаметно, чтобы это оказалось скрыто от глаз Танджиро. Вот казалось — наконец! С ним сразятся! Хоть сейчас нападай и зверствуй! Танджиро не проигнорирует, не прогонит! Его приняли! Давай же! Где? Где радость… хоть что-то?
Страсть и неуемная жажда битвы, переменившись, сжали сердце в болезненном порыве, захватив дух. Теперь бежать от самого себя было некуда… Тот якорь, на который сваливались все невиданные ему чувства, исчез, обнажая спутанные корни непознанного и такого болезненного. Ведь это уже давно не предвкушение битвы копило эмоции. Бежать некуда, не на что сослать необъятный импульс, бьющееся невпопад сердце при виде Камадо. Наконец развеялась пелена забвения, и стало ясно, что бой ему уже давно неинтересен и это лишь способ заполучить желаемый взгляд и слово. Потому что если его не будет, то и их связи с Танджиро тоже не станет. Они чужие друг другу люди, ничем не объединённые — с разными целями и взглядами, а еще у Танджиро есть сестра, ради которой он, не жалея себя, будет биться до последней капли крови. Не видя ничего пред собой, яростно ее защищать. Его путешествие, все силы, та боль и страдания были положены у ее ног — лишь бы спасти то немногое и дорогое, что у него осталось. Когда проблема испарилась, оставляя чувства, далеко пустившие свои крепкие корни в глубины души, все его естество помрачнело, не понимая и не принимая. Страшась столь странных терзаний, он испугался.
Ответ. Срочно требовался ответ. Воздух стал плотнее, натягивая атмосферу. Танджиро, в смятении ожидавший ответа, хмурился, сжимая губы в тонкую нить и пристально смотря в пустые глаза, нервничал.
— Но только после того, как ты полностью восстановишься, — тихо добавил Камадо в попытке избавиться от давящий тишины, понимая, что слишком рискованно говорить такое Иноске с тремя сломанными ребрами, несколькими вывихами и огромными гематомами по всему телу.
— Да, — хрипло выдавил Хашибира. Внутри все натянулось — любое слово было опасным и способным выдать его. Потные ладони сжимали широкие рукава, а зудящее неконтролируемое чувство всепоглощающей пустоты и искреннего непонимания бушующих сил любезно обвили, медленно удушая. Он резко отвернулся, с головой укрываясь и зарываясь лицом в подушку.
