Наивный кабан

Камадо пошел первым, тихо спустив клинок, скользнул между домами и исчез в тени землистого дома. Зеницу взвизгнул, едва только потерял его из вида и сразу вцепился в Иноске. Но тот, не обращая внимания, мотнул головой, дернулся и набрал шаг. В один момент и сам не понял, как бездумно бежит за знакомой спиной, мелькающей среди поворотов. Ноги сами с каждой секундой набирали в себе силу, по привычке, по команде, как и множество раз до этого выжимали до последней капли. Размеренную, сырую ночь резали глухие шлепки и скрежет камней. Кажется, Камадо впереди что-то крикнул. Руки с плеч куда-то пропали, хотя вот еще с минуту назад его сжимали ногти. Когда он успел отцепиться? Впереди колышущаяся темная тряпка окончательно пропала из вида. Но и ладно, он еще успеет догнать ее, стоит лишь еще каплю поднажать. Еще раз оттолкнуться от земли, еще и еще. В ушах свистел ветер, а перед глазами лишь чернота и будто на глазах вырывающиеся из земли грубые, сухие стволы. Ноги, бока и плечи хлестали, царапали сухие ветки и лапни. А впереди все не было заветной спины. С краю что-то мелькнуло, и уже перехватившись, он сжал клинки, и почти было замахнулся, как успел уцепить тусклую приторную клетку. Камадо снова что-то крикнул и обогнал его. Кто-то толкнул его в спину и сквозь звонкий свист и мех, едва прорываясь, послышался Зеницу. Он снова неразборчиво что-то вякнул и, запнувшись, отстал. Камадо уверенно вел, он был единственным ориентиром, ведущим флажком в темных редеющих деревьях и резких уступах и склонах. Иноске, чуть отвлёкшись и оторвав с дороги замыленные глаза, покосился назад. Но уже не увидел ни домов, ни вытоптанных дорог, ни бочек под окнами и даже крыш, только тяжелые толстые рябящие перед глазами стволы. Сухие листья, набухшие толстые корни, скользкие уступы и холодный ветер. Минута за минутой, поворот за поворотом, а Камадо все не останавливался. Легкие уже начало жечь от холодного воздуха, остывающий стекающий по спине пот морозил разгоряченную спину. Кажется, Танджиро начал замедляться. Перед глазами неугомонно прыгают обрывки меха, дорога впереди начала мутнеть, резкие складки одежды становились бархатными, расплываясь и сливаясь с кустами. Под ногами стучали камни, а ноги цеплялись и путались, вязли. За спиной резко взвизгнул Зеницу. Деревья поредели и они выскочили на что-то твердое, то, от чего ударившие по нему пятки разошлись тяжелым эхом по горе. Проскользив по засыпанной ветками, листьями дороге, он, крепко уперевшись, развел клинками, даже не стараясь хоть на миг осмотреться, впился глазами в грязную спину, сбивчиво перебивая дыхание, замер. Зеницу стал вглядываться, щуриться, делать несколько неуверенных шагов, но смог выхватить из темноты лишь проглядывающиеся длинные стены резкие треугольники острой крыш. Танджиро остановился, и, перегородив рукой дорогу, тихо сказал: — Разделимся и обойдем здание. Соскочив с места, он прыгнул в густую черную заросль поодаль. Зеницу вздрогнул, занервничал, понимая, что сейчас его вот-вот бросят и, к тому же, заставят идти одного и выслеживать демона. Впившись руками в свою последнюю надежду, шепотом на ухо начал: — Пошли вместе, а? Правда, просто с другой стороны обойдем! Все равно, что ты один, что нас двое — какая разница? Пошли же? Ты ж знаешь, от меня вреда не будет. Тебе ж только на руку! Не оставляй меня только одного, прошу! Иноске, резко шмыгнув носом, сбил цепкие руки и повернулся прямо к тянущим кровью стенам. Дорисовывая в тени примерные размеры дома, встал точно по середине и, разведя катаны и грубо рыкнув, сорвался с места. — Эй! Куда ты? Да послушай же ты! Зачем в лоб-то прешь! Эй! Что Камадо-то сказал! — вдогонку давясь соплями и брызжа слюной, крикнул Зеницу. Он позволил себе, не сдерживаясь, драть глотку, ведь уже знал, что его жалкая потуга поблекнет на фоне грохота, с которым Иноске обычно влезает в драку. Мгновение, и по горе прошлось эхом жуткий треск, а за ним оглушительный грохот. Огромные тяжелые двери, проломленные поперек, рухнули, сотрясая стены и поднимая столбы засталой густой пыли и щепки, мелкой крошкой разлетевшиеся в стороны. Закрывшись рукавами и прокашлявшись, Зеницу застонал под нос. — Ой, больной! Ну больной же ты! Вообще ненормальный! Куда же ты лезешь… куда ты лезешь! — облизывая губы и причмокивая от пыли, скомкано процедил. — Ой… ну и достанется же тебе сейчас! И почему тебя мозгом-то обделили… Затем отступился, осмотрелся и, не заметив ничего опасного вокруг себя, тихонько поджав ноги, боязливо оглядываясь, присел. — Я, наверно, мешать-то не буду. Вот, сяду тут, да, подожду вас, — совсем тихо, в ладошку, проговорил он и неуклюже перехватил рукоять катаны, чутко вслушиваясь в громкие резкие шаги. Деревянная обувь ритмично и звонко отстукивала при уверенном шаге. — Эх… всё равно от меня пользы мало, так хоть цел останусь и один из вас потом сам идти сможет… — тихо качая головой и шмыгая носом от пробравшего ночного холода, прошептал он. И поджал замерзшие пальцы. Проломив двери и подняв густое облако пыли, Иноске вскочил в пустой темный зал, заглатывая вместе с воздухом щепки и крошку, сыплющуюся со стен. Насторожился и замер. Темно, даже концы собственных клинков терялись и сливались не то с полом, не то со стеной. Эхо быстро пробежалось по залам, понемногу обрисовывая фатальные по своему размеру сооружения. По коридорам пролетел со сквозняком скрип деревянных сводов, завывая над головой. Все затихло. Гаркнув под нос со злости, Иноске дернулся и затряс головой смахивая пыль и мусор с сухой облезлой шерсти. Сощурил глаза до тонкой узкой полоски меж ресниц, яростно вглядываясь в едва разделимые очертания стен, перекрытий и обломков. Глаза защипало, он сдался и бросился наугад. Пол и коридоры затрещали под его стремительными рывками. Со свистом петляя по комнатам, он то и дело уходил, срываясь в занос. Отбивал плечи и ребра, но ни на секунду не остановился, продолжая яростно рваться вперед. Пока не уцепил в застылом воздухе старого дома и плесени тонкую струйку едкого, сладкого запаха разложения. Лицо озарила довольная ухмылка, и самодовольно встрепенувшись, бросился по следу. Пока, наконец, не вырвал из сотен однообразных темных коридоров хлипкие очертание нужной двери. Чуть припав к земле и взяв разбег, он с прыжка снес крепкие деревянные седзи и ворвался в зал. Резко ноздри остро ожёг густой, едкий, сладковатый запах протухшего мяса. Посередине зала, у алтаря, горела свеча, ласково обволакивая и оглаживая острые контуры: темных силуэтов, растекающихся брызг крови, ошметков мяса и кожи. Чуть смутившись, он отшагнул, но, перехватив клинки, бросился к силуэту на свет. Но тот пропал, и в ту же секунду мелькнул пред лицом. Живот пронзила тупая резкая боль. Иноске отшвырнуло в стену. Он сразу вскочил и, крепче пережимая граненую рукоять, не обращая внимания на живот, бросился к тонкой тени, медленно крадущейся к нему. В боковом зрении что-то мелькнуло и, обернувшись к огню, он увидел голову с длинными волосами, валяющуюся возле кровавых ошметков и брызг. Отвлекшись, он снова пропустил крепкий удар. Но резко ответив, сбил демона с ног, ловко проскользнув за спину и отсек тонкую руку, что громко шлёпнулась на пол обрызгав пальцы ног. Демон зашипел и, юрко увернувшись от нового удара, слепо бросился на спину, сдирая когтями кожу у шеи, вдавил голову в пол. Толстая шкура заткнула рот и нос, зубы забились толстые жесткие волосины, душно, жарко, сыро. В азарте, задыхаясь от возни, он не думая махал руками, пинался и вырывал длинные волосы. Как-то смог вырвать свежий глоток горького воздуха и, вывернувшись в жилистых руках, скинул его. Переминаясь с ноги на ногу и жадно дыша, он медленно по кругу, как животное обходит его, со страхом и уважением ожидая нового его рывка. И вот мгновение, он соскочила с места, без ухищрений открыто бросившись на него, слепо подставившись под удар. Довольная гортанная усмешка, и он, с полной силой замахнувшись над головой, почувствовал в натянутой мышце рвущуюся тонкую боль, а покрасневший опухший живот стянуло судорогой от прошлых побоев. Пальцы разжались, и клинок выскользнул под тяжестью из руки. Его сбили с ног. Старая разросшаяся гематома вновь налилась и набухла. Он пропустил удар, а за ним еще и еще. Задыхаясь, кашляя, пытаясь перехватить целой рукой новые удары, он терпел неудачи. Бесполезно. Ослабшие руки не могли стать преградой, он крепче и крепче получал по больному животу. Жарко не хватает воздуха, а испарения уже душат при вдохе, шкура съехала, и только один глаз едва мог видеть смазанные обрывки трясущихся собственных рук, волос, когтей и крови. На свету, ели разборчиво, скользнула худая бледная рука, под грудиной раздался треск, и его скрутила боль. Раздался оглушающий дерущий горло крик. Глаза ползут из орбит, он крепко вцепился в демона до крови, до треска сжимая плечи, выцарапывая красные рваные полосы. В глаза попал соленый пот, он перестал видеть хоть что-то, все плывет, течет. В груди до сих пор чувствуется рука, в ране пульсируют набухшие синие вены. Иноске с нечеловеческой силой цепляется, вырывает волосы, обдирает потускневшую мертвую кожу с рук с отчаяньем пытаясь вырвать из себя глубоко вошедшие когти. Низкий гортанный вопль оборвался. Руки ослабели, покосились, согнулись и безвольно упали на пол. Тонкие обтянутые кожей кости и суставы с хрустом задвигались и вышли из раны. Демон неспешно встал с него. Вмиг он потерял контроль над телом, ни одна мышца не подчинялась, не сокращалась, он не мог даже кричать. Связки не натягивались туго, как струна, шея не выворачивалась в болезненной острой судороге, рот не рвало от криков, челюсть не хрустела, выворачиваясь из суставов. Все перестало, будто в миг, принадлежать его боли. Все замерло, расслабилось, охладело. И только грудь еле-еле поднималась при вдохе, каждый из которых казался чудом. Рана быстро набухала, пульс, напряжение стучали в мышцах разрывая, перетягивая их, но импульсы не находили выхода. Даже те бессознательные инстинктивные сокращения, спазмы сошли на нет. Единственное, что было сознательно подвластно и то, что он заметил не сразу — это глаза, заплывшие, красные, измученные глаза, что неустанно щиплет солёный пот. Еле хватаясь за реальность, тяжело, туго прорываясь сквозь давящую боль, он, еле проталкивая упорный взгляд в тонкую щель в шкуре, вцепился в жилистые ноги. К красному, мокрому лицу липли волосы, шерсть, изо рта вытекали слюни, кровь вперемешку с прилипшей, размазанной по лицу грязью. Демон соскочил с него. Все ходил медленно кругами. Иноске слышал, чувствовал возле себя шаги. Тихое шарканье босых ног, обходящих голову, руки, ноги, похрамывая переступают через тело. И снова она у головы. Тихо, но так ярко, так неизбежно отчетливо с ногами волоклись длинные, неестественной формы изогнутые когти, царапая пол. Еще шаг, еще два и на едва качающую воздух грудь наваливаются всем весом. Чужое громкое дыхание, на голове чувствуется тяжесть от руки, резко, в одно движение сдернувшей шкуру, давая, наконец, заглотить хоть немного спекшегося воздуха. Хлестко цепляясь за расплывчатый силуэт, Иноске ухватил контрастную талию и черные длинные волосы. Женщина. Демон, увидев лицо, разразилась криком и, зашипев, впилась когтями, вспарывая кожу. Крепко сжав пальцы, подняла голову и подставила под тусклый свет. Ее лицо тоже, наконец, попало под него. В едва различающих детали глазах Иноске попался, подсвечиваемый свечей, уродливый образ женщины — маленькие, выпученные желтые глаза, спутанная шапка густых длинных волос, вздутые вены на лбу. В мгновение в зрачках заблестела жгучая ярость, а уродливые черты заставили в ужасе спрятать жалкий, жадный, пресмыкающийся взгляд. Жмурясь, давясь от боли, он бессильно, неспособный пошевелить и пальцем, как кукла болтался в крепких руках. Глаз заплыл и покрылся тонкой красной пеленой, в него стекла кровь из разреза. Внезапно, его ребра пробрал низкий хриплый шёпот, совсем над ухом. — Ты думаешь, ты красивее меня. Да? Тонкие длинные пальцы начали медленно перебирать волосы, ногти все глубже заходили под кожу. Она резко разжала ладонь, выпуская кровоточащее лицо, голова с глухим стуком упала на пол. И снова потянулась к лицу, стискивая щеки. — Сейчас, сейчас я это исправлю! Подожди… подожди совсем немного, — прошептала она на ухо, легко щекоча острыми когтями дрожавший кадык. Лохматые, слипшиеся длинные волосы покачивались вместе с ней. Она склонилась ниже, уперлась носом в нос, вдавливая хрящ, продолжала опускаться ниже. Глаза были настолько близко, что их ресницы почти касались друг друга. Зрачки, радужка, веки расплылись в одно мутное, желтое горящее пятно. Сердце отчаянно билось, не зная пощады и миг, казалось, иногда замирал на вечность. Он тяжело пыхтел под ней. Она приникла к правому глазу, грозясь и вжаться влажным блестящим глазным яблоком. В мгновение, что-то на выдохе сказав, оторвалась от опухшего красного лица, не отрывая глаз. Встала на ноги, обошла его, переминаясь с ноги на ногу, то ли от нетерпения, щиплющего пальцы, то ли от неуверенности в следующем этапе. Он бессилен и полностью в чужих руках. Ничего. Он не может сделать совершенно ничего — те хваленые мышцы разморило, руки не поднимаются и даже голос не может прорваться из глотки, он беспомощен и бесполезен. Сейчас, лежа на разделочном столе куском мяса, его нутро содрогается в мучительном, диком, неконтролируемом страхе. Осталось лишь одно базовое, первое и такое постыдное желание. Сознание сузилось, мир его сжался до качающихся лохматых волос, узких кровожадных глаз. Она завела тонкую руку за спину, вытаскивая маленький нож, лезвие блеснуло синим огнем в тусклом свете. В локте ее кожа пошла перетянутыми складками. Впившись дрожащими глазами в лезвие, он провел ее кисть до своего лица нервно, кротко, быстро глотая воздух даже не в силах пошевелить губами. — Ты думаешь, ты лучше меня? Ты считаешь, что краше? Ты ведь об этом думаешь? Да-а. Я все знаю, вам не спрятать свои мысли. Только не от меня… вы слишком долго смеялись — моя очередь. Моя! Ее тонкая рука рывком вогнала нож и резко прочертила от носа к уху. Изо рта раздался высокий смешок и, резко изменившись в лице, она расплылась в уродливой улыбке. Затем, указательным пальцем крепче надавив лезвие, дёрнула им к подбородку, глубже вгоняя холодный нож. Смакуя каждое рваное хаотичное движение, самозабвенно расплывалась, счастливо лаская свой взор. В висках дробил пульс, живот горел, а в мокрых глазах плясала ловкая рука, вновь и вновь прикладываясь к лицу. Тугая очередь пульса давала уверенный счет, но, кажется, он становился громче. Громче и громче. И в висок долбил уже нарастающий грохот, ритмично отдаваясь во всем теле. Еще один оглушающий удар и в мгновение над головой раздался свист, в лицо ударил сильный порыв ветра. И на секунду в глазах синим огнем снова мелькнуло лезвие. Затем снова грохот, выбившийся из привычного ритма. Громкий крик, знакомый голос, возня. Он уже не понимает, что происходит. Вес с груди ушел, стало легко. Сам он, будто распухший, тугой, забитый чем-то под завязку, разрывался изнутри. Может, он уже просто не чувствует ее тело, а может оно и впрямь пропало. Минуты потребовались, чтоб осознать ситуацию и пихнувшая в голову чья-то нога отрезвили хоть на миг. Широко раскрыв глаза, с силой выворачивая яблоки, он впился в знакомую клетчатую спину. Танджиро, друг, попутчик, истребитель. Танджиро! Жадно хватаясь за скачущие спины, вгрызаясь в каждые фрагменты боя, искры, блеск, он судорожно, с маниакальной яростью старался не потерять Камадо. В глазах застреляло, поплыло, щипало и уже как бы не щурился, как бы не тужился, не мог разглядеть ничего. Толстая пелена, плывущие, мелькающие пятна и только. До его ушей доносились крики, рев и стоны, топот. И только по перебивавшемуся дыханию, шаркающей подошве и резким шлепкам тканей был уверен, что Танджиро еще жив. Гром все не затихал, возня продолжалась. Раздался громкий крик и хруст. Иноске затаился, задавил дыхание и со всей страстью вбирал в себя каждый звук. Каждый шорох одежд, шлепки кулаков и рук, сдавленное мычание.

***

Демон с криком, только почувствовав пол под ногами, прыгнула на встречу, застав Камадо врасплох. Юрко уворачиваясь от нерасторопных ударов, она снова сбила его с ног. И прижав к полу, замахнувшись, натянула когтистые пальцы и со всей силы проткнула руку, еле успевшую защитить грудь. Когти, крепко вошедшие в мясо, начали отдавать пульсацией. На ее предплечье набухли вены. С секундной задержкой она выдрала пальцы, недовольно скалясь, стряхнула кровь и тут же сжала ладонь в крепкий кулак. Рука Камадо безвольно, неподвижно рухнула на грудь. Демон хитро улыбнулась и, брызнув слюной, снова замахнулась. Камадо, в панике, резко, совершенно не думая и уже здраво не видя картины, вцепился оставшийся рукой в длинные спутанные волосы. Намотав на кулак, в последний момент дернул назад, с корнем выдрав их и заставив ее откинуться назад. Левая рука его беспомощно болталась, продолжала истекать кровью. Пнув ее, он, едва держа равновесие, встал на ноги и, допрыгнув до клинка, вцепился в рукоять, направляя неуверенно держащийся клинок на припавшую к полу демона. Одно мгновение — свист, режущий воздух, крик и тишина. Копна черных волос громко упала на пол. На срезе еще были видны вены, из которых тугим напором брызгала хлюпающая артерия, что понемногу начала темнеть и рассыпаться. Неуверенно отшагнув, Камадо попятился назад, измотано задыхаясь, прильнул спиной к стене. Горячая порванная рана продолжала выжимая кровь, пульсировать, отзываясь в ушах. В глазах двоилось и плыло. С каждым быстрым жадным глотком воздуха он раз за разом прогонял через себя стойкий, жгущий ноздри и вяжущий рот запах спекшегося гнилого мяса. Крепко зажимая ладонью рот, он зажмурился, задавливая рвотные позывы, сжимая глотку и до боли в дёснах зубы. Грудь разрывалась, хотелось вздохнуть. В желудке засосало, пальцы закололо. Заложенные уши колотили удары сердца, губы онемели, и в горле стало тесно. Скрутившись и обхватив рукой живот, он упал на колени и открыл рот. Голова пошла кругом, а чувства, будто изолируясь на секунду, притихли, оставляя вакуум в голове, перед глазами и в желудке. Едва отпрянув и встав на покосившихся ногах, сплевывая горечь, въевшуюся в слюни, он впервые смог спокойно воздохнуть и осмотреться. Темно, душно, жарко и мерзко. Весь пол был усыпан ошметками мяса и крови, глаза убегали от брызг, но не было ни единого места, не пропитанного ссохшейся и уже чернеющей густой плазмой. В изнеможении, глубоко дыша, он, жмурясь, переступая страх, пошел к Иноске, подмечая еще одну фигуру у огня, что, похоже, не дышала. Иноске сейчас важнее. Все двери были плотно закрыты, а щели чем-то забиты, не пропуская и струи чистого воздуха. Только распахнутая дверь спасала его чувствительный нос. Морщась и корчась, он, тяжело переступая, подошел к замеревшему, испуганному и неподвижному Иноске. «Почему он не встает?» — прозвучало в голове. Он не двигался, только глаза его отчаянно впились в попавший в поле зрения силуэт. Он так яростно, отчаянно, пугающе смотрел, что становилось чудовищно холодно в спине. Он до боли долго, не моргая, смотрел в глаза. Приоткрытый рот, не содрогаясь губами, лихорадочно тянул воздух. — Что с тобой? Иноске молчал. Он был в сознании, дышал, но продолжал молчать, влезая под кожу мерцающими тонком пламенем в глазах. Камадо обошёл его и, с трудом садясь у головы, снова спросил, совершенно не замечая на теле кровь. Не вглядывался, слишком темно. — Ты чего? И только приблизившись к лицу, он ужаснулся глубокому рваному порезу, рассекающего лицо. — О боже… Перехватив свою болтающуюся руку и с оставшейся силой пережимая чуть выше прокола, он, скосившись, понял, в чем дело. — Тебя парализовало, да? Сейчас. Сейчас я тебе помогу, подожди. Подожди немного. Плечо отнялось от точно пульсирующей пробитой вены. Схватившись за пояс, рвано, небрежно, орудуя одной рукой, он расстегнул ремень с формы и перетянул чуть выше локтя, жмурясь от боли, стараясь пропустить мимо ушей хлюпающие звуки и колко защипавшую перетянутую кожу. На пол с новой силой упали тяжёлые выдавленные густые капли. Он стер выступившую испарину и, шумно сглатывая, сел на колени, заведя ослабевающую руку под голову, приподнял ее. Иноске неотрывно, не моргая и почти не дыша, хватался лишь одними глазами. Жадно, будто проклятый искал знакомое широкое лицо. Эти глаза пугали. Рука напрягаясь, из последних сил приподняла голову, но сразу резко сорвалась и отпустила. Еле переставляя ноги, Камадо обошёл друга. Подойдя поближе, попытался перехватить под талию, но, терпя неудачные попытки подхватить мягкое, словно бескостное обвисающее тело, он отошёл от него на пару шагов. А Иноске все так же безмолвно смотрел, не отрываясь, даже когда его голова заваливалась на плечо или откидывалась назад. Он из всех сил, до краснеющих белков и рвущихся капилляров не хотел расставаться с темным и грязным лицом Камадо. Внезапно Танджиро схватился за его голенище единственной работающей рукой, мягко дернув на себя, потащил к дверям. — Прости, Иноске, потерпи. Я не смогу иначе, — сказал Камадо и с усилием поволок за собой, забрызгав своей кровью его штанину. — Тебе нельзя там оставаться. Там от простого присутствия можно сойти сума. Танджиро выволок его в коридор и, отпустив аккуратно ногу, перехватил свою руку и сказал: — Я сейчас приду. Он быстро скрылся за поворотом. И снова появился, рядом раздался глухой стук, в поле зрения попал деревянный ящик. Камадо принюхался и сорвался с места. Демонов больше нет. Камадо вылетел во двор и, увидев сидящего посреди площадки Зеницу, гортанно рыкнул и скрипнул зубами, старясь унять вспыхнувший гнев. — Какого черта, Зеницу?! Почему ты, о боже! Неважно, бегом за мной! — крикнул он. — Ой, Танджиро, а я тут… сидел и… а он ушел… — испуганно поднял голову и залепетал Зеницу. — Я сказал, бегом! Он быстро подскочил и побежал к Камадо. К такому Танджиро было страшно подходить, потому он, юрко скользнув мимо, прошел вперед. Увидев крови и раны, воскликнул: — О боже мой! Это же кровь! Я… — уже было потянулся к чужой руке Зеницу, но Камадо дернулся. — Пошли, я сказал, — и, крепко сжав плечи, дернул за собой. Внезапно из глубины храма раздался грохот, старые подгнивавшие своды задрожали. Взвизгнув, Зеницу, позабыв о гневе друга, крепко вцепился в верную руку. У Камадо уходила земля из-под ног. Нет, не может быть! Откуда? Выскользнув из-за поворота, Танджиро отпустил Зеницу и, вглядываясь в густо поднятые облака пыли, не раздумывая, кинулся к Незуко. Зеницу, отпрыгивая и закашливаясь от пыли, прижался к стене. Впереди ничего не разобрать, мелькали клинки, в лицо летели брызги крови и воды, быстро мелькали чьи-то силуэты, ноги, руки, едва показавшись снова терялись. Оттуда несся страшный грохот, крики и рев. Только чуть рассеялась пыль, на доли секунд, прежде чем раздался еще один грохот. С силой сощурившись, Зеницу впился в два темных силуэта и узнал Незуко, что, встав впереди и раскрыв когтистые лапы, заграждала собой какое-то тело. Из новой волны пыли выскочил на мгновенье Камадо, посмотрел на Зеницу, но не успел ничего сказать, как его накрыло, и он снова скрылся из виду. Зеницу затрясло, тело вмиг стало непосильно тяжелым и ноги вот-вот грозились, как пластилин, согнуться, прогибаясь под непосильным весом. Пот заструился по спине, и даже по инерции схватившая рука рукоять онемела и ослабла. В ушах зазвенело, перед глазами все слилось в одно мутное перетекающее пятно. Его прибило, пришило к стене. Ситуация требовала действий, но руки, руки ослабели, пальцы задубели, не в силах даже разогнуться, крепче перехватиться, поставить перед собой клинок. Сейчас Камадо — раненый, еле стоящий на ногах, из последних сил бьется и даже Незуко — маленькая, хрупкая девочка вырвалась бесстрашно в гущу событий, а он… не может сделать и шаг. Проклятый, один единственных шаг. У высокой крепкой стены выросли руки, туго схватившие, сдавливающие ребра медленно, но уверенно выдавливая последний воздух, не давая и возможности сделать шаг. Горло зудит, гудят ноги, будто отекли, он задыхается. Послышался острый крик сорвавшегося горла и громкий тупой удар о стену. Больше ничего, только запуганное, редкое сухое пыхтение Незуко и тяжелые грузные шаги. Близко, очень близко, совсем перед глазами, колоссальных размеров, лишь на мгновенье мелькнула крепкая грубая лапа. В одно мгновенье уши заложило, суставы хрустнули, воздух затрещал. Все произошло само по себе, слишком быстро, интуитивно. Наконец-то хрупкая, дрожащая, смазанная картинка в глазах исчезла вместе с режущим свистом.