Наивный кабан

      Застыв глазами точно в том месте, где еще с минуту назад стоял Иноске, он никак не решался и шелохнуться. Поднялся сильный ветер, разметая сухие листья по саду. Казалось, ничего не изменилось — птицы все так же пели, за забором слышалось эхо детских криков, но они не казались такими же приветливыми и спокойными, будто оледенели и стали совсем чужими. Даже внутри, в самом теле появилась нарастающая, лишающая спокойствия тревога, внутри что-то треснуло, надломилось и жгуче рассыпалось, застревая где-то в груди.       — Что это… было… — еле соскребая звуки онемевшим языком, выдавил потерянно он и напряженно покосился по сторонам. А потом и вовсе резко и опасливо повертев головой, прокрутился на месте, принюхиваясь к каждому запаху, со страхом боясь найти в нем чей-то кроме его и Иноске. Но нет, все чисто, все в доме и ни одна макушка не вовремя не сунулась во двор. Туго выдохнув и едва выпрямившись, заводя пальцы в волосы, чуть расслабил напряженное лицо от мысли о том, что это недоразумение осталось хотя бы между ними. Скверно бы вышло, узнай об этом кто-либо еще, но даже так ситуация не играла радостными красками и прекрасней было б не будь вообще. Но перед глазами вновь вспыхнул яркий сконфуженный образ, а на затылке отдалась жаром кожа, едва еще помнившая грубую ладонь. Красные щеки, мокрая челка, дрожащие изрезанные коростами губы и нервное дыхание снова как тогда мелькнули перед лицом совсем близко, и… Он сильно зажмурился и, морщась, помотал головой, желая прогнать вязкое ощущение с губ. Гневливо скрипнув зубами, вырвал приросшие к полу ноги и, набирая с каждым шагом скорость, побежал по коридору.       Мимо глаз расплывались двери и комнаты, менялись тени и блики. Но едва уцепив дверь в конце коридора, стал сбавлять ход, остановившись ровно перед ней. Не решаясь схватиться седзи, он, хмурясь и сжимая губы, тяжело задышал, а в висках стал накрапывать пульс. Неуверенно отшагнув от двери он, все также жмурясь и морщась, помотал головой, а затем, сжав веки, глубоко вздохнул, стараясь привести себя в чувство. И, наконец, успокоился. Но несколько отпущенных для передышки секунд превращались в минуты.       Пересилить себя и сделать решающий шаг казалось невозможным, ведь только он перешагнет порог, только попадется кому-то на глаза, будет обязан спрятать в себя и перекошенное смятением лицо, и замерший в глазах ужас, спрятать неуемный мандраж, колеблющий все тело и позабыть о шатающихся опорах внутри. Ведь нельзя выдать даже своими действиями то, что произошло между ними. Пусть лучше о случившемся никто не знает, и оно останется тайной, о которой хорошо было бы забыть и самому, продолжив жить, как и раньше. Будто бы ему и так неожиданностей в жизни мало. Оперившись о стену, он глубоко вздохнул, пробегая глазами по стыкам половиц.       Время летело, а он все так же, остолбенев, не решался войти пусть и знал, что Зеницу наверняка еще спит, что Незуко вовсе не важно — красный он весь или обливается холодным потом, лишь бы был рядом, да и только. Но навязчиво неоправданно его давила мысль, что увидь его кто-то в таком взвинченном состоянии, то сразу поймет, что к чему. Так нарочито искаженно преувеличивал он свое неутихающее сотрясание, ему казалось, что непременно увидев его лицо, всем станет все предельно ясно.       И, наконец, он ударил себя по щекам и, натягивая кривую улыбку, собирая остатки уверенности и зажмурившись, решился и распахнул седзи, бойко перешагнув порог. И медленно, опасаясь худшего, по очереди открыл примятые щеками от сильной улыбки глаза. Комната и все то пространство в ней застыло, будто имея свой отличный от реального ход времени. Все было по-прежнему — Зеницу, свернувшись клубочком, замотался в одеяло, во сне поежившись от холодного сквозняка. В углу, в старых цветастых одеялах спряталась Незуко, и только длинные растрепанные кудри были видны из цветастой горки. Морщинистая, косая улыбка потихоньку поползла в низ, но уголки ее еще держались в неестественной гримасе, грозясь вот-вот сорваться. Сдавшись и хватаясь за лицо руками, сбросил отторгаемую всем нутром и пугающую даже его самого ухмылку и сел у стены, совсем возле входа, поджав колени к груди, отчего-то страшась пройти вглубь комнаты и сесть на свое прежнее место.

***

      Через несколько часов проснулся Зеницу. Сразу выныривая из-под одеяла, он завертелся и, ухватив глазами Камадо, кинулся к нему, оживленно осыпая вопросами. На что Танджиро, пряча глаза и заминая пальцы, чуть отодвинулся и, напрягшись, старался выдавить из себя хоть что-то и внятное. Но слова совсем не шли, а неумело вырванный фрагмент истории несуразно топорщился, сразу выбиваясь из рассказа. Конечно, будь у него еще чуть времени, он бы собрался с мыслями и, перебрав ситуацию до последней косточки, и хоть как-то для себя, пусть и временно, поставил точку. И тогда смог бы замять нарастающее внутри негодование и слабость — тогда, но не сейчас. Вся им разыгрываемая сценка с ужасно натянутой до боли улыбкой выглядела дешево.       Зеницу по первым фразам изменился в лице, понимая, что что-то не так, сразу падая в голосе и теряя грозный запал, присмирел и чуть поник, обиженно кривя губы и брови. Но продолжал жадно ловить каждое слово из обрывков истории, но понять смог лишь то, что с Иноске они все же встретились и даже поговорили. Кажется, договорились, что он придет позже, но с чего Камадо отпускать его еще на день, Зеницу, как бы ни старался, не мог выудить потерянного Камадо, что даже в собственных словах начинал путаться. От этих странных слов, долгих пауз и проскальзывающего, пустого взгляда становилось не по себе, как-то неуютно и даже пугающе. Страшно было представить, что могло произойти между Камадо и Иноске, о чем таком они должны были поговорить, чтоб выбить весь дух и землю из-под ног того, кого, казалось бы, невозможно было сотрясти ничем, ведь всегда он достойно принимает и поражения и неудачи.       Ближе к закату входная дверь громко хлопнула, ярко заявляя о долгожданном возвращении главного виновника.       Грубо и быстро пройдя по коридору, резко раскрыл седзи и, твердо переступив порог, зашел Иноске все с той же шкурой и сел на свой футон, не проронив ни слова и даже звука. Так уверенно и совсем не смущаясь, будто совершенно не замечая пристальных глаз нахохлившегося Зеницу, вот-вот готового сорваться и наброситься с расспросами. И, было, набрав воздуха и открыв рот, Агацума на мгновение обернулся на Камадо, ожидая поймать оживший и вспыхнувший взгляд или услышать прорезающийся гневный отклик, но уловив стыдливо сощуренные, скощенные куда-то в пол глаза, сразу поменялся в лице и закусил язык, окончательно потерявшись в происходящем. Ведь даже тот, кто был гневливее всех настроен из-за взбалмошного побега теперь сидит тихо, не решаясь открыть и рот или проронить хоть звук в адрес Хашибиры, что игнорируя многозначные переглядывания, развалился на футоне, подминая под бок чужие одеяла. Камадо на секунду поднял померкшие глаза и, столкнувшись разведенными в стороны синими глазами шкуры, мгновенно отвернулся, поджимая губы. Зеницу сел обратно, недоверчиво косясь на обоих.       — Ребят… так что произошло? — прорезался неуверенный голос Зеницу. Он с надеждой посмотрел на Камадо, ожидая получить хоть какой-то ответ, но его одернул грубый голос позади.       — Ничего не произошло.       — Но… — хотел было начать спорить он, но осёкся, понимая, что отвечать ему будет только Иноске, а значит продолжать разговор бессмысленно, как бы сильно не хотелось узнать побольше.       Неожиданно Камадо, едва оживая, поднялся и, неуверенно переставляя ноги, упал на свой футон, сразу пряча лицо в подушке. Зеницу провел его глазами, а затем многозначительно посмотрел на кабанью морду и раздражённо застонал. Было обидно, что с ним не хотят делиться. Конечно, что-то произошло и определенно что-то серьезное, раз инициативу отвечать взял именно Иноске, от которого ничего серьезного особо не услышишь.       — Давайте ложиться. С утра нам в путь, так что давайте ляжем по раньше, — тихо, но так отчетливо в звенящей тишине послышался голос Танджиро. — Зеницу, потушишь свет?       — А… да, конечно, — подскакивая, будто на пружинах, растерявшись, протараторил тот.       Тусклый свет потух и все улеглись, но вот только спать не хотел ни один. Они лишь смиренно подчинились, находя этот расклад наиболее удобным, нежели сидеть в неуютной тишине, швыряясь огрызками фраз и странными многозначительными взглядами. Зеницу, выспавшись, не мог сомкнуть и глаза. Все вертелся, шуршал, то раскрывался, то укрывался, переворачивал подушку холодной стороной к лицу, но все не унимался. И сдавшись, повернулся к Иноске, что в это раз занял средний футон. Единственным развлечением в вязкой мрачной тишине осталось лишь изучение дыхание и движение тела, гадая, спит то или нет. И если спит, то как он вообще может так спокойно и бессовестно видеть сны, определенно натворив что-то ужасное по отношению к Камадо. Ведь тот даже не поприветствовал при встрече, хотя даже обидевшись, Камадо всегда здоровался и вел себя уважительно, но сейчас он не то что бы и слова ему не сказал, а смотреть боялся.       Посреди глубокой ночи примерно еще часа через три, по догадкам Зеницу, Камадо тихонько поднялся со своего футона и оглянулся.       — Зеницу, ты спишь? — послышалось почти немым шепотом.       Конечно, Зеницу до сих пор не спал и даже не мог представить, как сумеет заснуть. Но почему-то захотелось промолчать. Камадо подождал несколько секунд ответа и бездумно вышел из комнаты, напоследок еще раз окинув комнату глазами.       Дождавшись легкого деревянного стука, Зеницу громко выдохнул, раскидывая руки расслабленно и обмякая от понемногу уходящего напряжения, что стало спадать с уходом Камадо.       — Да что, черт возьми, происходит-то… — на выдохе пробубнил в пустоту он.       — Ничего. Завались уже, — раздался неожиданно голос сбоку. От чего Зеницу, вздрогнув, собрал руки у груди, садясь на футон. Странно, но он был почти убежден, что Иноске спит и не ожидал ответа на свой вопрос.       — Так зачем мы все активно делаем вид, что спим? Если… ох… какой в вообще смысл? Я ничего не понимаю. Вообще ничего, — раздраженно протянул Зеницу, снова откидываясь на спину.       Камадо, скользя по коридору, вошел к Незуко, которую застал за игрой с маленьким лягушонком, который так и норовил соскочить с ее когтистых рук и пропасть в густой траве, затерявшись где-то под крыльцом. Мягко закрыв за собой двери и пройдя чуть вглубь комнаты, лег на пол, стискивая виски руками. К нему сразу бодро, выпуская лягушку, подбежала Незуко и присела рядом. А потом протянула маленькую когтистую ручку и легонько погладила по порезанному морщинами лбу от сведённых бровей, что-то приободряющее промычав. Камадо-старший из последних сил вяло улыбнулся, поощряя ее поведение, и сел. Опрокинув голову, он тяжело выдохнул и покосил глаза. Незуко переползла от головы, садясь напротив, замерла в ожидании. Камадо часто приходил к ней поговорить, и это настрой она знала, и потому уже по привычке отсела, готовясь ловить любимый голос.       — Знаешь, Незуко… я совсем перестал его понимать, — он говорил тихо, совсем как шептал. — Может, я что-то неправильно делаю, может мне стоит держаться подальше? Может, было лишним сразу же на него налетать с расспросами? Я не понимаю, зачем он… — Камадо сделал паузу, сгорбившись и как-то стыдливо посмотрев на сестру, совсем тихо сказал. — Он меня поцеловал… — пожимая плечами.       В глазах ее не было ничего понимающего или осознанного. Пусть она не могла ничего ответить или помочь, но, даже слушая, она делала легче. Его даже радовала мысль о том, что она все равно ничего не поймет и потому не осудит, чтобы не было рассказано им. И потому он расслабился, набирая больше воздуха. Еще его радовало то, что он никак не обременял ее проблемами и не заставлял ломать голову и задумываться о своей жизни, наверно это просто был разговор с самим с собой. Но его лечила та мысль, что слушатель у него все же есть и говорит он это не в пустой комнате в стену, а живому и дорогому человеку. Единственное на что она реагировала — так это на интонацию и эмоции, вкладываемые в слова. Только это вызывало в ней сильный резонансный отклик, и она начинала суетиться и волноваться, излишне переживая, и потому Танджиро старался говорить тише и спокойнее, будто монотонно высасывая всю эмоциональную окраску из слов, перед тем как они сорвутся с губ, хотя иногда позволяя голосу задрожать или пропадать, когда в порыве совсем забывался. Или вовсе ломающимся от гнева и слез голосом, позабыв обо всем, уходил в жаркий монолог.       — И… я даже не знаю, что и думать. Он всегда выкидывает какие-то странные вещи и, возможно, это всего лишь очередная глупая шутка. Возможно, он просто увидел это где-то и не так понял… и… и повторил. Да, он же часто повторяет за кем-то, когда не знает, как нужно поступить. Точно… как ни крути, он не мог знать значения этого. Иначе бы не поцеловал, — Камадо снова сделал паузу, погружаясь в свои мысли.       — А что, если знает… То тогда это все становится так сложно… Знаешь, когда я оттолкнул его, у него было такое лицо. Такое непривычное, а перед этим он мялся и даже пытался что-то сказать… и, о боже. Я как сейчас вижу эти испуганные глаза… наверно… нет, — он спрятал лицо ладонями, закрываясь от проникновенных глаз сестры. Она подползла ближе и взяла за руку, отводя ее от лица. Она смотрела заворожено и проникновенно, пусть зрачок ее не дрогнул, но где-то в глубине за холодной дикостью тлело нечто понимающее и нежное. Она взяла в маленькие ладошки его лицо и, притянув к себе, прижалась лбом, закрывая глаза, нежно потерлась им, совсем как в детстве.       Отстранившись, она села совсем близко, продолжая сжимать большую шершавую ладонь.       — Спасибо, Незуко, — добродушно потрепав по голове, вознаграждая труды, сказал Танджиро. И, собравшись с мыслями, продолжил.       — И почему в мире не может быть все проще… Знаешь, меня так мучает совесть, а что если он по незнанию так поступил, а я на него накричал… Хотя сейчас он пришел, как ни в чем не бывало и, боже, как я ненавижу эту шкуру! Без нее он словно другой человек — живой и понятный, но только он опять ее натягивает, как снова эта непробиваемая стена… Как я вообще должен понимать, о чем он думает, когда я не вижу его лица!       Он затих, поджимая губы.       — …у него тогда было такое лицо, я не знаю, наверно, какое-то даже… даже… не знаю. Он так на меня посмотрел, так честно… ох, да я правда ничего не понимаю! Мне, наверно, то есть точно нужно с ним поговорить, но вот как? Я даже слова сказать ему не смог, когда он вошел. Мне стало так стыдно и противно, — он помялся, не решаясь произнести слова, теряясь в своих мыслях.       Он сощурил глаза и увереннее продолжил.       — Да я же парень, в конце концов! Почему он меня поцеловал? Да, я знаю, что такое бывает, конечно, люди могут жить, так как хотят, но это не касалось меня… — снова затих шумно сглатывая. Его кадык дернулся, и он стыдливо покосился.       — Да, он красивый и, кажется, милый, но… парень. Парень! Только вдумайся! — вздымая плечи, нервно разводя руками, проговорил юноша и надолго замолчал, хмурясь и метясь глазами по полу.       — Я все же хочу верить в то, что он не понимает смысла сделанного… Да! Точно, он просто подсмотрел это где-то вот и все, наверно ему не понравилось, что я на него накричал с порога и просто решил меня заткнуть, — воодушевлённо затараторил Танджиро. — Просто увидел, что после этого люди замолкают и попробовал! Конечно, так и есть! Как обычно он это делает! Ну не мог он знать! Не мог! Если б знал, ну не сделал бы! Точно же… Так ведь?.. Да кого я обманываю? — на выдохе прошептал он. — Тогда, в тот момент, он слишком волновался, слишком медлил для импульсивного действия, конечно, он обдумал это… и не мог он не знать! Иначе он бы так не смотрел, так бы не испугался и не задрожал, когда я его оттолкнул, не говорил сейчас бы так, словно бы его это не задело… — он откинулся, назад ложась на спину.       — Что же мне делать? Как себя вести? М? Незуко… — он тяжело выдохнул, поднимая усталые глаза на сестру, что хвостиком переместилась за ним, садясь у головы. — Я должен с ним поговорить, я понимаю, но как? Да и что это вообще было? Признание? Заявление? Да боже! Наверно я никогда не смогу понимать его…       До самого утра он пробыл с сестрой, сомкнув глаза лишь на рассвете и то на несколько минут. Он все продолжал и продолжал говорить, уже не стесняясь в выражениях и не обдумывая произносимое вслух — все его мысли, что только появлялись в голове, слетали с губ. Больше он не робел и не заминал слова, когда вспоминал поцелуй и даже откровенно бранил и себя и его, наконец, сумел выплеснуть гнев и без зазрения совести облегчить душу. Хотя после ему стало стыдно, что это услышала Незуко, пусть даже не поняв о чем он, но услышала. К рассвету он стал путаться в словах и, моргая иногда лишний раз, забывал открыть глаза, а чувствующая приближение рассвета сестра утянула его за собой на пол, понемногу убаюкивая в руках разгоряченную голову.       Кто-то считал часы до рассвета, кто-то мечтал еще хоть на миг продлить сон, но к завтраку все встретились за столом. Пересёкшись глазами, они даже не перебросились парой дежурных фраз, чем смутили сразу заметивших разлад хозяев. Ни Иноске, ни Камадо не желали даже смотреть друг на друга, а Зеницу попросту боялся вставить не то слово, переваривая услышанное ночью. Тамае попыталась их разговорить, но получая сухие плевки, учтиво смолкла, оставляя ребят наедине. Когда ее фигура скрылась в проеме, на них со страшной мордой и вздувшимися венами налетел нахохлившийся Юсиро с криками о неуважении госпожи.       На прощание, как уже стало правилом, Незуко обняла всех без исключений. Не взирая на мнение Юсиро, и спряталась в ящике, закрыв за собою дверцу. Зеницу же, выдавливая брызги, устроил прощальную трагедию, которую Камадо пришлось оборвать, оттащив буйного друга от ног госпожи. И они выдвинулись в путь. Им передали задание и они двинулись на север, в какую-то горную деревушку, что была не так далеко от них. Выйдя из города, они решили пойти через лес, стараясь срезать путь. Солнце ослепляло, но теплом уже не делилось. Нарастал холодный, промозглый осенний ветер, заставляя кутаться в хаори, что совсем не помогало, потому что он продувал их насквозь.       Иноске никого не донимал и с непроницаемым видом шел чуть позади. Зеницу же, идя чуть ли не под руку с Камадо, настырно угадывая правильные слова, пытался ввести друга в глупый, но оживленный разговор, хватая всякую нить, за которую мог зацепиться, чтоб нечаянно не поплыть с ним на одной волне и не скатиться в сконфуженное уныние, что захватило всех прошлой ночью. Хоть и преодолевая щиплющий стыд, он держался уверенно и настойчиво, стараясь не выдать себя, либо Камадо был слишком уставшим, чтоб заметить это, либо из Зеницу вышел неплохой актер. Чем дальше они шли, тем бодрее становился Камадо, а когда они вышли к какому-то руднику, тот, наконец, вздохнул полной грудью и расслабил напряженные плечи. Они сделали небольшую остановку, всего две минуты. Камадо омыл руки и для того, чтоб проснуться и прильнуть душой, наконец, к чистому воздуху и безлюдной горе как ребенок поплескался в воде, пока кисти и запястья не начало сводить от холода, а вены не посинели, извиваясь на опистенаре у костяшек. Несмотря на пробившую дрожь и сводимые холодом руки поплескал водой на лицо, а потом и вовсе окунул голову и, достав, сразу взъерошил намокшие волосы, прилипшие к голове. С каждым шагом и бьющим порывом ветра он начинал все сильнее жалеть о сделанном решении. Но, несмотря на назойливую дрожь и вероятность простыть, ему стало легче. Холод приводил в чувство, колко напоминая о том, кто он и как должен себя вести.       Зеницу же, наблюдая со стороны, с жалостью смотрел на горе лидера, печально осознавая, что мозг остался только у него. Ведь мочить голову в ледяной ключевой воде осенью в сильный ветер это такое прекрасное решение.       — А еще меня постоянно за глупость торкаете…       Они пошли дальше, ускоряя шаги. А Зеницу, начиная мерзнуть только от одного вида Камадо, снова пристал к нему. И вот пара усилий и они уже громко спорят о какой-то бытовой ерунде, забываясь в кипящем споре. Неведомым Зеницу образом Камадо приободрился и повеселел после остановки. Правда, долго смотреть на подрагивающего друга от стекающих капель по затылку за пазуху Зеницу не смог. Да, Камадо хоть и вытер волосы, но это не значило, что они высохнут так быстро. И долго сомневаясь и мешкаясь, Агацума все же снял свое хаори и, шлепая по пытающимся перехватить его ладоням, начал вытирать волосы.       — Дал же бог друзей. Иди сюда давай! Сопротивляется еще…       Но внутри он плакал навзрыд, от того что это же вымокшее хаори ему придется надеть, ведь будет служить единственной хоть как-то согревающей тряпкой. Вот вновь разговорившись, Зеницу, только Камадо затихал, хотел было робко задать грызущий его изнутри вопрос, но всякий раз он одергивал себя, заливаясь стыдливым румянцем.       Перейдя через горы и спустившись к небольшой горной реке, они увидели деревню. Ее окружали горы, густо поросшие диким лесом, будто стены. Над головой еще горело солнце, в маленькой деревеньке вяло суетились люди. Не теряя времени, они пошли по ней с расспросами. Точнее, спрашивал только Камадо, учтиво и вежливо задавая вопросы прохожим, а остальные плелись следом, постанывая от скуки и прячась в тени домов от слепящего солнца. Впитав в себя некоторые слухи и рассказы, у красноглазого в голове выстроилась картина недавних событий. В последние пять дней по ночам стали пропадать незамужние девушки лет шестнадцати, не оставляя ничего после себя ни следов борьбы, ни записок — ничего. На ум сразу пришел похожий случай на одном из заданий еще в начале их пути и потому Танджиро поспешил рассказать о том, как примерно может пользоваться магией крови демон и о том, чего им ожидать стоит.       Достаточно вынюхав, они решились было найти место, чтоб дождаться ночи, но опередив, их пригласила к себе какая-то женщина. Она была худа, бледна и еле стояла на ногах, завидев истребителей, сразу же упала к их ногам, слезно умоляя найти ее единственную пропавшую дочь. Камадо, первый спохватившись, поднял ее с колен и, вразумляя, начал в смущении успокаивать и обнадеживать. Тепло и живо выдавая уверенные слова, он заставил ее растеряться и отшагнуть. Но удивленно поморгав, не ожидая такого отклика, она оробела и утерла слезы, невпопад всхлипывая, повела их к дому. Зеницу отдернул Камадо в сторону, шепча ему на ухо:       — Не стоило ей ничего обещать, ты же сам понимаешь, что все пропавшие, скорее всего, давно мертвы… зачем ее так обнадеживать?       — Ну, а что я мог сказать? Зато сам посуди, она успокоилась. Не мог же я сказать, что ее единственный ребенок мертв, и надеяться ей не на что.       — Вот только как ей в глаза потом посмотришь, когда правда откроется?       — Да и без тебя я все знаю, но должен же я был что-то сказать… — тяжело выдыхая, заломив пальцы, сказал Камадо.       — И то, конечно верно. Но… ладно, не важно, — помотав головой, пробормотал Зеницу, нерасторопно шаркая подошвой по пыльной дороге.       Женщина жила бедно, дом ее был невелик и неказист, крыша покосилась и, казалось, вот-вот провалится, где-то она поросла густо мхом, а где-то и вовсе прохудилась. По просевшему крыльцу и провалившимся ступеням поползли глубокие тонкие трещины. Зеницу напряженно посмотрел на Танджиро, задавая немой вопрос: «а точно ли стоит идти?» На что Камадо, смиренно кивнув, прошел вслед за скрывшейся в дверях фигурой.       На вид женщине было не больше сорока, но смольные волосы уже проредила седина, руки ее были худы и дряблы, и сама она казалась такой слабой и тощей, что вот-вот упала бы без сил. В доме было чисто и аккуратно. Каждый угол был вылизан и убран, ни одной лишней невпопад поставленной чашки или брошенной вещи оказывавшейся на маленьком темном комоде не было. И даже пепел из очага тыл вычищен и в нем тлели лишь новые небрежно расколотые дрова. Правда, было слишком пусто совсем не от бедности или малого количества вещей. От ухоженных комнатушек веяло холодом и печалью, а вещи, застыв в своей чопорной правильности, будто были навсегда забыты.       — Ох, извините за беспорядок, я не ждала гостей.       — И это называется беспорядок? Как же тогда можно описать наши комнаты… странно все это как-то, — шепнул на ухо Камадо Зеницу, вцепившись кривыми пальчиками в уставшую спину.       Женщина стразу стала предлагать еду, на что никто возражений не имел. И оживившись от появления в доме гостей, она неестественно бодро засуетилась у очага, а на ее чуть усаженном морщинами лице едва дрогнули уголки губ, пробивая застывшую на ее лице тяжелую вековую печаль.       Изрядно оголодав, все схватились за чашки и только Иноске, почему-то, с небывалым равнодушием рассматривал тарелки в руках, не решаясь взять палочки.       Присев на пол, женщина потускнела и, заминая сухие губы, то и дело косилась на коридор и печально переводила глаза на тарелку, что держала в руках. Ее подавляемый взгляд бросался от одной части комнаты в другую, куда-то за спины гостей. Мельком провожая ее глаза, Камадо подмечал на некоторых рамах высеченные засечки, что ровным столбиком росли вверх с маленькими кривыми переточками в виде дат. На пороге стояла еще одна женская пара обуви, и все там же висело не пестро вышитое соцветиями хаори. На комоде стояла маленькая шкатулка, на которую женщина слишком часто посматривала.       И вот, наконец, не выдержав, она прорезавшимся хрипловатым голосом начала говорить.       — Юри была прекрасной девушкой, она была добра ко всем и честна. Даже никогда не спорила и в дерене ее все любили, так почему забрали именно ее! — отчаянно метаясь заплаканными красными глазами по полу, сказала она, срываясь на дрожащий ломающийся тонкий шепот. — Она была последним в моей жизни смыслом и ее у меня отняли… она была последней, кто у меня остался… сначала муж, а теперь и она… о боже, за что мне это! — закрывая лицо руками, навзрыд выдавила она, заливаясь горькими слезами. Не выдержав, Камадо встает и подходит к ней, неуклюже обняв, возжелав утешить ее, аккуратно, стараясь не выглядеть вульгарно, он гладил по ее плечам и спине, что вздрагивали на каждом судорожном всхлипе. Держа движения под контролем и не давая вольности рукам, он начал тихо ее успокаивать, приободряя и сочувствуя ее горю.       Иноске отвел голову, бегло оглядывая небольшой узкий коридор, избегая дрожащую от слез женщину, что как за спасательный круг цеплялась тонкими дряблыми пальцами за клетчатую спину. Зеницу же, закусывая губы, беспокойно ерзал, все не решаясь что-то сказать и помочь Камадо. В горле увяз ком, еда не лезла, а сказать он ничего не мог и потому Зеницу оставил попытки вмешаться, смиренно опустил глаза и стал дожидаться в неуютной и давящей тишине, нарушаемой неразборчивым бормотанием и тяжелыми всхлипами, того момента, когда женщина все же сможет успокоиться и им можно будет уйти из-за стола. Но она все продолжала что-то рассказывать о дочери, о муже. О том, как она еще день назад веселилась с подругами, помогала с готовкой и бодро вертелась по дому, как еще совсем недавно была малышкой, как приносила домой каких-то жуков, баловалась и в нетерпении ждала обеда. О ее первых шагах, о первых словах — обо всем они узнали, будто лично познакомившись с ней. Даже о ее первых разбитых коленках и о шраме на затылке, которого она очень стеснялась и закрывала волосами, о ее глупом страхе темноты и о многом другом.       Спустя несколько часов, медленно проползших мимо них, женщина немного успокоилась и отпустила парня, стыдливо поднимая на него глаза, переполненные жалостью и тоской, а затем, утерев влажные дорожки с дряблых щек, неуклюже встала, начиная невпопад извиняться за свое несдержанное поведение и то бремя, что им пришлось выслушать. Не замолкая, она забрала отставленные чашки и схватив черный и, казалось, неподъемный для ее рук чайник, она с дюжим усилием трясущихся рук подвесила его, расплескав над пламенем воду. И начала настойчиво предлагать остаться на чай, намереваясь еще хоть на миг задержать мальчиков возле себя.       Иноске, понимая, к чему все это идет, сразу сорвался с места, не бросив ни слова, тяжелыми шагами устремился во двор, изнемогая от столь бездарно украденных часов. Зеницу было тоже решился встать, но в последний момент сел обратно, соглашаясь на чай, а вместе с тем на еще несколько часов рассказов несчастной женщины. Камадо, даже не сомневаясь, остался, будто считая себя обязанным прирасти душой к ее слезам и потерям. По нему было видно, что он устал, у него затекла спина и шея от позы, в которой ему приходилось успокаивать тетушку, да и рассказы ее тронули его слишком глубоко. Ее слова давили на больное, вскрывая старую боль и тоску по родным. Но, несмотря на это, он старался не показывать своих чувств, полностью отдаваясь чужой проблеме. Конечно, головой он понимал, что им нужен отдых, нужно собраться и поговорить, придумать план. И помимо технических вопросов и действий осталось одно, к которому нужно было подойти особенно трепетно и внимательно. Но как бы ни было глубоко это понимание, он не мог отказать этой женщине, не разделить ее скорбь и не помочь, хоть и понимая, что обещаний он не сдержит, а слова его пусты и лживы.       За окном медленно начало темнеть и охотники, не успев даже передохнуть, вышли из дома. По пути пришлось наверстать упущенные часы всего парой рваных фраз. Быстро решили, что придется положиться на острый нюх Камадо и потому они пошли по дорогам и маленьким улочкам, ожидая появления нового запаха. Люди спрятались, в страхе позакрывав окна и двери, и деревня опустела. Сквозь закрытые окна редко пробивался жгучий теплый свет, причудливо расплываясь тенями на холодных дорогах.       Они остановились перед входом в деревню, когда Танджиро резко вздрогнул и, повернувшись назад, шепотом сказал:       — За мной, я чувствую его!