Наивный кабан

Темно, холодно и сыро, откуда-то сверху доносятся странные звуки, кажется, голос или чье-то дыхание. Медленно спокойная и обволакивающая темнота поредела, замигали темно-бордовые пятна, голос становился громче, назойливее, срывался, становился то тише, то громче. Сквозь чуть открывшиеся, дряблые, уставшие веки зарябил свет. Резко схватило живот, налилась болью рука. — Да проснись ты! Сколько можно! Вижу же, что ты пришел в себя! Открой глаза, не смешно! Танджиро! — неуклюже перехватывая мягкие болтающиеся плечи, склонившись, нос к носу, в ухо орал Зеницу. — Прием, станция! Танджиро, черт возьми! — снова наваливаясь весом, в ухо завопил Зеницу. Тонкая худая рука Незуко резко вцепилась в затылок, с силой дернув назад, отдирая от брата, вырвала пару прядей. — Незуко, погоди ты. — Да кончай орать! Сам проснётся! — содранным севшим голосом завопил Иноске. — Ты уж помолчи, а! Больно много знаешь о медицине! — Побольше чем ты, лепесток желтомордый! — Как ты меня назвал, рыло поросячье?! — захлёбываясь и краснея, завопил Зеницу. — Лежал бы лучше бревном, больше бы толку было! — Я говорю, орать прекрати! Голова и без тебя трещит! — Вот и не ори, раз больно! Как мне в чувство-то его привести, если не так! — Да хоть водой облей или пощечину дай — это лучше чем в уши визжать! — Ага, конечно! Добить его хочешь! А если он захлебнется? — подскочив, крикнул Зеницу. — О-о-о… Да заткнись ты! На крик твой сбежится еще дрянь какая-нибудь! — Какая дрянь? Сам ты дрянь живучая! Голову подними, светает уже, — не задумываясь, отвернулся к востоку и, поджав к переносице брови, снова склонился над Камадо. Холодными грязными пальцами опять потянулся к шее, раз за разом прощупывая пульс. — Ты двигаться не можешь, вот и бесишься, — уже совсем под нос прошипел Зеницу. Сердце бьется, Камадо жив, вот только в себя не приходит. Агацума снова задрал вымокший рукав, провел пальцами по перетянутой грязными, старыми тряпками ране и, поджимая губы, требовательно посмотрел на бледное измазанное лицо. Крови он потерял много, но Иноске и подавно больше, так почему одному все нипочём, а другой так мучается. Хоть бы раз сознание потерял для приличия, но нет, смотрит, пыхтит, еле дышит и все не отключится. Задрав голову, Зеницу удрученно простонал и повернулся к Незуко, и взгляд сразу с внимательных игривых розовых радужек перескочил на сжатый кулачок, в котором, чуть покачиваясь от слабого ветра, торчали светлые вырванные волосы. — Ой, Незуко, выкинь ты их, — морщась, сказал Зеницу. Незуко молча, бегая непонимающими наивными глазами по чуть сморщенному, грязному лицу и рукам, сдалась и, издав гортанный тихий звук, замерла и покосилась в землю, хмуря брови, петляя от едких и внимательных глаз. От нее явно что-то хотели, но вот что именно понять было сложно. — Гм, давай сюда, — совсем спокойно, не ломая голос, проговорил тот и потянулся за любимыми мягкими пальчиками, сжимая все нутро и визги, перетягивая их в горле. Разгибая грязные пыльные сухие пальцы, он жмурился от удовольствия и старался изо всех последних сил не выдать свой восторг. За спиной раздалось кряхтение. Резко убрав свои руки, Зеницу подскочил, тут же упал на колени и быстро подполз к Камадо. Брови задрожали, и из груди вырвался сдавленный выдох, а за ним сухой, громкий, дерущий глотку кашель. Бледное, больное, холодное лицо начало оживать. Веки расползлись, открывая мутные, будто прокисшие белки и зрачки, затянутые пеленой. Зеницу застыл, широко раскрыв глаза и задыхаясь от искреннего счастья. Рефлекторно задергавшуюся в кашле грудь Камадо, привстав, попытался обхватить руками, но складки изорванной одежды сжали лишь пальцы одной руки. — Боже! Ты как? — наконец вырвалось у Зеницу. Камадо попытался сесть, резко напрягая живот и толкаясь рабочей рукой, надул щеки от боли. Тут же его подхватили неуверенные трясущиеся руки и помогли усесться. Мельтешащий, невпопад открывающий, но не издающий ни писка друг вертел руками, судорожно желая чем-то помочь. — Э-э… Скажи ты хоть что-то. Сухо, не сразу прорезаясь с немого шёпота, проскрипел голос:  — Да, Зени… цу. Бывало и хуже. Танджиро облизал сухие губы, уворачиваясь от блестящих мокрых глаз. Не подумав, резко повернул голову. В шее что-то хрустнуло, щелкнуло и по затылку под кожей расплылось что-то обжигающе горячее, противное. Перед глазами задвоилось и, жмурясь, еле открывая глаза, схватился за голову. — Да не вертись ты, дурень! В себя приди, потом хоть с этим мохнатым на голове стой! — А де… демон где? — Мертв. Все мертвы, — нахмурившись, перевел глаза на отвернувшуюся лохматую голову и, цокнув, сказал. — Иноске тоже в норме, к сожалению. Ибо болтать начал, вообще не заткнуть… — А Незуко? — А, да к вот же она, — не смотря, Зеницу обернулся и тут же замер, проглатывая последние слова. По спине пробежал холодок и, в панике завертев головой, он подскочил. — Да в дом она ушла! Солнце почти встало, слепой, — поворачиваясь, проворчал Иноске. — А, уже? — и ведь вправду, по темным, мохнатым верхушкам деревьев уже побежал губительный свет. — Она, в общем, в порядке. И в отличие от вас не пострадала совершенно, — снова злобно бросив взгляд на грязную, потную спину прошипел тот. — А тебе напомнить из-за кого «в отличие от нее» мы пострадали? — сразу заглатывая провокацию, рявкнул Иноске. — Так все, тихо! Виноват, не виноват — сейчас не важно. Совесть, в конце концов, у всех есть, да и не приделе тут нет, — снова встрял Камадо, обрубая на корню вновь назревающую словесную перепалку. — Нам нужно в деревню, хоть как-то обработать раны. Но не думаю, что в ней есть лекарь… да и идти нам от нее далеко. — Да-да, оно-то понятно, ты-то идти можешь? А то с двумя неходящими далеко мы, как ни крути, не уйдем. — Да я более-менее… наверно, — размяв руками ноги, Камадо попытался встать и, пусть с поддержкой Зеницу, смог сделать пару шагов. И, чуть разработав ноги, щурясь и пыхтя от спазмов в животе, подошел к Иноске. — Ты как? Уже говорить можешь, да? — А ты слышать перестал? — А лучше бы не мог, — перепрыгивая через обваленные балки, крикнул Зеницу, — все равно ничего хорошего не скажет. — Вы поссориться успели? — недоверчиво косясь на обоих, проговорил Камадо. — Он первый начал! — раздалось звонким эхом уже из глубины храма. Иноске закатил глаза и, хмыкнув, поморщил губы. — Меня не было несколько часов, как вы… о… — сводя брови и перехватывая переносицу, простонал он. — Ладно. Окинув глазами расслабленное ниже плеч мягкое безвольное тело, подметил перевязанную какими-то тряпками и старыми канатами рану и, вскинув брови, кивнул сам себе. Зеницу обычно очень тяжело дается, да и вообще крови он побаивается. Как и всего, собственно. Но здесь все же поборол себя. «Сколько бы не ворчал, а позаботился, однако», — промелькнуло в голове. Еще пара мгновений и глаза заслепил свет, наконец, любезно показывая окрестности. — Ты долго стоять будешь? — А… я, это… — на пару мгновений зацепившись на лице, Камадо, приоткрыв рот, потерянно залепетал. Грубые рваные порезы, рассёкшие лицо, едко впились в глаза. Где-то засохшая корка уже крошилась, длинные дорожки от густых капель застыли и истёрлись на щеках и у рта. — Я схожу к Зеницу и приду, ты полежи тут, и… — неуверенно сказал Камадо, поспешно отворачиваясь и похрамывая, набирая шаг. Странная ситуация, неудобно было оставлять его так — беспомощно лежать на холодных плитах. Да и неестественно и смешно это. Тот, чья энергия бьет ключом, и тот, кто ценит лишь один опыт практический мертвым грузом, неспособным пошевелить даже пальцем, лежит на земле. Не скачет перед глазами, не трещат от его ног двери и стены. Неудобно, неприятно, хотелось что-то сделать, как-то помочь, но не будет же он носить его из комнаты в комнату за собой, будто он ходит с ними по старому обветшалому храму, а не лежит у входа, жмурясь от назойливого колючего солнца. Неуклюже переступая трещащие под ногами доски и палки, он зашел в душное, но еще холодное здание — со спины пропали играющие теплые лучи, и от этого поежившись, Камадо встрепенулся. Пройдя еще чуть глубже по коридору, за спиной услышал тихие шаги и, не успев обернуться, был сбит с ног — перед глазами мелькнули рыжие пряди, картинка перевернулась вмиг перед глазами, и затылок окропило тупой болью. Чуть подтянувшись, маленький, острый подбородок уткнулся в грудь, и чуткие подрагивающие глаза впились в знакомое широкое лицо. — Ох, Незуко. Я тоже рад тебя видеть, — поднимая тяжелую ладонь и зарываясь грубыми пальцами в длинные волосы, на выдохе смиренно сказал он. Макушка потянулась вслед за рукой, не давая и шанса убрать подрагивающую от напряжения и усилий ладонь. Требовательный, влюбленный взгляд, не веря живому румянцу на щеках, шевелящимся губам, растягивающимся в улыбке, не отрываясь ни на мгновенье, будто впервые так жадно и внимательно рассматривали потрепанное грязное лицо. Она, не моргая, затаив дыхание, с упоением вертелась в кровно-родных руках, а затем, замерев и вывернувшись из-под ладони, протянула пальцы к лицу, и щеки что-то легонько защекотало. Сначала это было даже приятно, но легкий смешок и напряженные в улыбке губы резко поползли в низ. Перехватив ладони сестры и чуть отводя от лица, так, чтоб можно было что-то рассмотреть, он уцепил тонкие золотистые волоски, зацепившиеся за сломанный коготь на большом пальце. — Волосы? — неуверенно орудуя одной рукой, снимая волосок за волоском и сковыривая с кутикул крошащиеся наросты, пробормотал тот. — Зеницу? Что уже успело произойти? Вы все, что ли, передрались? — недоверчиво произнёс он, покосившись на чистые глуповатые глаза. — Ладно, Незуко, вставай нам нужно еще много сделать, — похлопав по спине, уже увереннее и тверже сказал он. Ходить по храму было сложно и опасно, всюду снесенные стены и черт из них знает какие несущие. Обломки балок, щепки, труха и проваливающиеся полы привносили немного ясности в то, что происходило после того, как он отключился. Глаза ненароком убегали от чуть свернувшихся брызг, петляя по темным сводам, что еле удерживали массивную кровлю. Впереди послышалось звонкое эхо, и из-за угла выскочил Зеницу. — О, вот вы где! Тут заблудишься еще. Что не звук, то эхо сплошное. Камадо немного помялся, но потом, заставив себя, вздохнул глубже, из последних сил расправил плечи и, наконец, выровнял тянущиеся к переносице брови. — А что было, пока я спал? — спросил Камадо, кивая головой и указывая другу путь. — А? Да ничего, собственно. Все произошло очень быстро. Там был еще один… я снес ему голову, потом мы вас с Незуко вытащили и стали ждать, когда вы придете в себя. И первым это сделал, к сожалению, Иноске… — И дальше? — снова завернули за угол. — А дальше начал бред всякий нести. Язык заработал и начал тарахтеть. То ему не нравится, это ему дай. — Нет, я не про это — вы не дрались хоть? — Бог с тобой, Танджиро, нет, конечно. — А почему у Незуко твои волосы? — А, это… Когда я пытался тебя привести в чувство, она нервничала и… опять эта комната, — замолкая и зажимая нос руками, Зеницу отшагнул и, поморщившись, посмотрел на замершего в проеме Камадо, чья рука, сжимающая тонкие перегородки, топорно замерла и сползла вниз. Запах стоял отвратительный. Незуко тоже уперлась у порога, четко давая понять, что туда она не зайдет. Даже для нее душная сырая комната, как для демона, не была непривлекательна. Слишком стойкий густой запах проглатывал тонкий слабый шлейф свежей разодранной плоти. Замотав головой и замычав что-то в бамбук, сделала пару неуверенных шагов, сутулясь и вжимая голову в плечи. Отвернувшись, выпустила мозолистые пальцы, уверенно уперлась глазами в пол и, сжимая маленькие кулачки, побежала дальше по коридору. — Незуко! — тут же воскликнул Зеницу, но его перебил Танджиро. — Пусть идет, так будет даже лучше. Сам не подумал, надо было оставить ее, — снисходительно опуская брови, сказал он, и, опустив на секунду взгляд, повернул голову и заглянул в комнату. — Там есть свежий труп, да? — Да, девушка какая-то, вроде. Судя по волосам, но я так, только с порога заглядывал, дальше пройти не смог — слишком это, — перебарывая себя, тоже просовывая голову в проем, шепнул Зеницу. — Ужас, конечно. Понемногу лес ожил и зажурчал в привычном темпе, пусть уже и в чуть сонном предвкушении долгой и затяжной зимы. Монолитные древесные массивы в горах долго держали в себе спертый воздух и духоту, но удивительно сохранял и во всей красе показывал переход сезонов, продлевая лето. Спину Иноске сводило от холодных, больших плит, только увидевших ночной мороз, нисколько не прогретых, но щеки щедро щипало теплое, впервые за долгое время, солнце. За спиной послышались грузные шаги, скрип половиц и кряхтения с обрывками фраз. Вот раздались бодрые громкие шлепки по плитам и в поле зрения, наконец, попали Танджиро и Зеницу, несущие что-то непонятное. Из всех сил извернув голову и заглянув за спины, он различил силуэт женщины в рваной, грязной, пахнущей одежде. Руки ее, изорванные в кровь, безвольно качались из стороны в сторону. — Помедленнее, Зеницу, не могу я так быстро. — Давай за храмом, чуть выше к лесу? Все равно ее спустить не сможем. — Гм, да, давай. — Эй! Вы че там творите? — А, Иноске, мы хоронить пошли. Наверно, скоро будем. Постараемся, — до чего же странно и неудобно это было говорить ему, будто маленькому и безоговорочно зависимому от тебя ребенку. В течение получаса, Зеницу пару раз забегал в храм, таская от туда палки, доски и через весь лес советовался с Камадо. Спустя какое-то время они выдвинулись. Утро, сырое, раннее, солнце еще не проредило густые кроны у подножья. Незуко, лихо пробираясь по густому лесу, крепко сжимала мясистые ноги, проскальзывая под низкими ветками. Танджиро и Зеницу уже давно отстали, застряв на крутых склонах, нерасторопно и излишне аккуратно пробираясь по мокрой, скользкой траве. Было решено идти напрямик, не огибая гору по исхоженным тропам. Причудливые смазанные формы ночного леса при свете становились приветливыми чашами. Свет, луч за лучом, пробивал в листве окна, назойливо преследуя срывающихся с мокрых камней демона. Жар дышал Незуко в спину, и с каждой секундой она снова и снова набирала темп, юрко изворачиваясь, чтоб попасть в холодные плотные тени. Густое месиво чавкало под ногами и вмиг сменялось рыхлыми уступами, камнями. Перепрыгивая овраги и сползая со склонов, она не снижала темпа. Из-под ног летела роса, ступни скользили по скрипящей траве, перемежаясь с мягкой скользкой грязью. Иноске уже уверенно цеплялся локтем за шею, тихо и крепко держался в тонких, но сильных руках. Его лицо хлестали сухие ветки, иголки едва проросших тонких елок, перед глазами тряслись обрывки стволов, листьев, крон, летящих из-под ног рыхлых камней, длинные спутанные волосы. Резко она набрала ход и на мгновенье уперевшись в каменный уступ, оттолкнулась и прыгнула вниз, разом перемахнув полпути. Только ступни вцепились на скорости в землю, как она сорвалась на колени и по инерции полетела вниз, сдирая ноги в кровь. И только поймав момент, подскочила на ноги и понеслась дальше. У Иноске от каждого ее прыжка и от собственного бессилия и чуткого понимания острой зависимости от ее хватки, замирало сердце. От непрекращающейся тряски подташнивало, мутило. Ногами он задевал стволы, камни и даже не замечал этого сам, ведь не чувствовал свое тело, и оттого это сильнее пугало, ведь мог он очень просто, даже не заметив, проломить кость, а Незуко, не обратив внимания, продолжала бы путь. Вот, уже сквозь редеющие стволы внизу показалась дорога, вдалеке крыши маленьких дрожащих на ходу домов. За спиной послышался расплывающийся эхом крик, еще с самой вершины. — Незуко, неси до деревни! Мы догоним вас! На миг она остановилось, замерла, уставившись вверх, затем кивнула и, взяв разбег, перескочила со склона на дорогу и по земле снова застучали сандалии. Иноске крепче сжал ее плечо. Безусловно, он не мог быть не благодарен ее помощи, пусть даже и не скажет этого вслух, ведь сейчас ее инициатива, пусть и такая неприятная ему, была позарез необходима. Ведь без нее спуститься и, того хуже, дойти до деревни он просто не смог, как бы ни была отвратна эта мысль, ведь последнее, что хотелось получать от семьи Камадо — это подачки и жалось. Но сейчас он сидел тихо, без этой жалости он никто. От непрекращающейся тряски горло перетянуло и его затошнило и засосало в пустом пробитом животе.

***

Глаза неустанно резало и щипало солнце, мокрые от пота, грязные лица хлестали сильные, пробирающие до последнего стяжка на рубахах порывы холодного ветра. Плотная стена света обогнала их, на дорогу они вышли, когда всю низину уже осветило. — Давай, еще немного осталось, — подбадривая, крикнул Камадо отстающему Зеницу. Он перехватил раненую руку. — Я вообще-то это должен говорить… — стирая со лба холодный пот, зябко поежившись, протянул Зеницу. И, цепляясь за минутный перевал, уперся руками в колени, задрав голову, жадно глотая воздух. От резких перепадов температуры и высот закружилась голова. — Ничего мы, конечно… — судорожно вздохнул и продолжил, — сколько там километров вообще? Ха-а-а… боже, и почему именно сегодня солнце жарит, еще и ветер этот, ужас какой-то… как мы вообще ночью то… ха-а-а… — Согласен, погода то еще, но осень все же. Чего уж тут, — развернувшись в сторону виднеющихся в дали белых, маленьких от сюда столбов дыма деревни, он сощурился, прикинув на глаз расстояние и, безнадежно уронив руки, тяжело вздохнул, вздохнул и, махнув ладонью, сказал, — пошли. Когда они добрались до деревни, солнце уже полностью встало. Незуко принесла Иноске к тому же дому, где они оставались прежде. Они застали уже переложенного в постель Иноске, но ни единого следа Незуко. В полуденное солнце она могла забиться в любую щель, и с ее размерами мест в тени открывалось великое множество: бочки, полые полы, ямы, сваленные в кучи мешки, кусты, чердак. Камадо нужно было, не привлекая особого внимания, обрыскать дом и быстро забрать ее ведь, о ней с хозяйкой они и словом не обмолвились. Но сил не было никаких, ноги еле слушались, хотелось воды, выедала жажда. Иноске перенесли на футон и женщина, согнувшись над деревянным ведром, сидела подле, меняя повязки. Камадо тоже оказать помощь, больше чем смена повязок и промыванием, не смогли — сама она не имела никаких целебных знаний. А в деревне знахарки нет уже как два года в живых, и народ ходит через горы на запад в другую деревню, что крупнее и богаче. Потому решение было принято идти сразу в поместье через перевал, но прежде стоило перевести дух. Зеницу хорошо накормили и заставили поесть и Камадо, до Иноске настоятельные уговоры под не стихающие охи и вздохи не дошли, трогать его не стали, дали отлежаться пару часов. Он остался лежать в маленькой тесной комнатке, разминая кисть на менее подвижной руке. Все трещало, ныло, казалось, развалится, вот только сделает не то движение. Он устал, сил, честно, не осталось — даже дышать становилось сложно. Впервые за этот день очутившись в постели, он наконец позволил себе хоть немного расслабиться. Ерзая, он старался найти удобную позу — содранную когтями шею царапала жесткая ткань, содранные плечи сводило при попытке задрать их чуть выше головы, ненароком стараясь не лечь на уже опухшие ушибы. Раскинув руки, устроился в приятной прохладной постели, горящие до сих пор раны обдувал ползущий по полу сквозняк. Наконец он позволил себе расслабиться — пусть совсем немного, пусть совсем чуть-чуть, но он отдохнет. Наконец, заслужил. Сквозь смыкающиеся ресницы, на грани, видел в оставленной для наблюдения за ним щели в седзе как Танджиро ест и говорит с Зеницу. Прерывистая, спокойная речь лилась из той комнаты, но резко незатейливая, легкая, какая могла быть при их состоянии, беседа затихла. В глазах уже расплывались фигурки, смешиваясь со светом на грани сна и сознания. Последнее, что он услышал — это робкое тихое «простите» от Камадо и надрывный громкий всхлип женщины.

***

Проснулся он от того, что рану на животе жгло и мяло, долго тянуло все, нарастая и нарастая с каждым кругом крови. Раскрыв глаза и подскочив, он тут же скрутился от боли, сворачиваясь и падая на спину. Дышать до сих пор дается тяжело. — Прости, слишком больно? — тихо, зашуганно, мягко донесся голосок женщины. Пока он спал, она успела стянуть с него одеяла и начала менять самодельные компрессы. Иноске медленно разжимается и верхней частью спины ложится на место, ноги за ним поправили заботливые руки. Облизнув сухие губы, она снова потянулась к повязкам. Иноске внимательно осмотрелся — заглянув через приоткрытые седзи в другую комнату, не застал ни Танджиро, ни Зеницу. Поэтому, в общих чертах окинув женщину, с особым усердием всматривался в лицо. В комнате темно, но даже так проглядывались опухшие красные щеки, в тусклом редком свете поблескивали мокрые глаза. Резко за спиной раздался грохот, женщина дернулась, оторвав и прижав к себе руки, Иноске напрягся. Упав и перевернув чашу с водой, по полу покатилась деревянная узкая подставка. Раздался крик, тетушка, бросив тряпку, подскочила, прижавшись к стене. Высунувшись из свёрнутых фотонов, над головой Иноске, на нее смотрела детская голова с двумя розовыми огоньками глазами. В комнату, с размаха открыв седзи, вскочил Танджиро. — Что сл… Незуко! — затих он, заметив сестру и, озадаченно потупив глаза, пытаясь хоть как-то придумать как объяснить владелице дома что это такое, он, бросив это, наспех начал озвучивать то, что первое приходило. — Не бойтесь! Она не причинит боли! — Что это такое! — испуганно вырвалось из груди. — Глаза! Они светятся! — Тише, — Камадо тут же подбежал к ней и положил ладонь на плечо. В комнату заглянул Зеницу. — Это моя сестра, у нее… необычные глаза, она… то есть… есть у нее заболевание. Да, она больна! Поэтому у нее такие глаза. Не переживайте и, прошу, простите, что она вас напугала! — еле собирая слова и мысли воедино, выдал он. — Больна? — Да, больна, — тут же зажал губы и, молясь всем богам, чтоб лицо не скрутило, соврал Камадо. Готовясь к тому, что лгать придется ему еще много. — Простите, пожалуйста, что я не предупредил вас и воспользовался вашей добротой! — Танджиро, как мог, старался давить из себя ровный уверенный тон. И, кажется, она ему верила — так искренне и располагающе звучал его голос, что мышцы ее лица чуть расслабились и она, боязливо оторвав глаза от юноши, посмотрела на дикие розовые огоньки. — Все это время она была тут? — тихо спросила она, — или с вами?  — Э… — С нами, — грубо гаркнул Иноске. — Она помогла мне добраться сюда. — Но почему же я ее не видела? — перепуганное красное мокрое лицо морщилось. Не в силах отвести от нее глаза, дрожащим тонким голосом она спросила. — Ты лежал один на моем пороге. — А. Ну… ей было… плохо, да, плохо, она… — теряясь в мыслях и с трудом подбирая слова, мямлил он. — Плохо на жаре, под пеклом, понимаете, — подхватил Зеницу. — Знаете, у нее такая особенность. Под жарким солнцем плохо. — Простите, пожалуйста, за неудобства, — Танджиро быстро подбежал к сестре, падая на колени и переманивая на себя игривые глаза, и закрыл лицо рукавом, положив ладонь на голову. — Ничего, наверно… такого. Не извиняйся так, прошу, — отмерла и оживилась женщина. — Зеницу, подай коробку. — Конечно, — отозвалось у дверей, и в момент мозолистые сбитые пальцы обхватили ящик и поднесли к свернутым матрасам из складок, которых торчали длинные растрепанные волосы. Иноске устало, но не без интереса выворачивая голову, незатейливо вверх ногами наблюдал за руками Камадо, что дергано разжимая футоны, силясь, вытаскивал сестру, сжавшуюся до размеров почти трехлетнего ребенка. Она тонула в одежде, ее лоб ели проглядывал из воротника, не могла высунуть ладони даже из задранных рукавов. У Камадо дрожали руки, он резкими неуклюжими движениями вытягивал за сестрой и дзубан, и хаори, из ворота которых она выскользнула. — А плохо ей там не будет? Там же тесно! — еще не решаясь отойти от стены, сказала она, поджимая холодные пальцы. — Нет, не переживайте, она же очень маленькая, — судорожно скомкивая тряпки и заталкивая их в ящик за сестрой, сказал он, понимая как же абсурдно все это выглядит. Нельзя так ярко выдать себя — да, врать он не умел, и любую ложь каверзно просто можно было увидеть в лице. Но что у него оставалось? Как он объяснит ей, что та же тварь, что убила ее дочь, сейчас замотанная в одеяла лежит в ее доме, в семи шагах от нее. И какая ей будет, разница есть у нее разум, слышит ли она чей-то голос. Слезы этой женщины еще не высохли, сердце кровоточит и кто знает, что сделают ее ссохшиеся руки, узнай она правду. Красные глаза перепугано поблескивали, прыгая с когтистых маленьких пухлых ручек, сжимающих слетающую одежду, на свои грубые ладони, на отросшие, лежащие почти у колен, волосы Иноске, перескакивая на потолок и Зеницу. Куда угодно, но не на нее. — Ей не тесно, — слабо, на выдохе произносит Камадо. И только закрыв заветную дверцу, он тут же подхватил ящик и выскользнул из комнаты, выталкивая за собой Зеницу и захлопывая седзи. Широкая полоса света на лице Иноске в секунду схлопнулась до тонкой, едва проглядывающейся светлой нити.

***

— Давай залезай, Иноске, — присаживаясь на корточки перед ним, сказал Камадо. — Нет, не хочу, я сам могу дойти. — Ты не можешь ходить! — У меня есть руки, доползу! — Ага, как же… через горы, без тропинок, парализованный ниже пояса? Не придумывай. — Звучит как вызов! — приподнимаясь на руках, пропыхтел тот. А потом, выпятив грудь, демонстративно прошелся на них, волоча за собой ноги, сдирая кожу на пальцах о грубый щебень. — Ладно… не хочешь ко мне, пусть тебя возьмет Зеницу, — потирая переносицу, указал Камадо куда-то за спину. Зеницу вздрогнул, услышав свое имя и, недослушав слабый неуверенный голос женщины, сухо сказал. — Подождите секунду, — и, сорвавшись с места, кинулся к напарникам. — Ага, а Зеницу, то есть, спросить не нужно? Что вы там опять без меня решаете! — Ничего такого. Ты понесешь его. — Ха?! Я его больше не понесу! Мне прошлого раза выше крыши хватило! Эту однотонную принцессу на хребте тащить! Да у меня прямо там чуть пупок не развязался! Думаешь, он пушинка? Эти мышцы чего стоят и морда больно толстая, жрет потому что много! Урезать приток пищи ему пора! А то в штаны не влезет скоро! Еще и претензии постоянные! То быстрее, то медленнее, то как лошадь, то на четвереньках! Нет-нет-нет! Ни за что! Ты, видно, его на себе еще не носил, раз думаешь, что все так просто! — Зеницу… я носил, — тихо начал он, но потом, разгораясь в возмущении, закричал.— Носил вас обоих! После того случая у реки! Кому-то же так захотелось порыбачить тогда! А потом ползти до дома мокрыми, холодными, голодными с отбитыми ногами, да, Зеницу? С вывихнутой лодыжкой, да, Иноске, а главное — без рыбы! Мы несли вас обоих до дома бабочки! Или еще случай, когда вы решили на спор пособирать грибов… Если ты не отличаешь гриб от поганки, то зачем ты вообще споришь?! Особенно с Иноске! Мы все тогда отравились! Или еще… — Да все, все, хватит, понял я! И вообще… это ты виноват, нечего мне доверять! — То есть я и виноват в том, что доверяю твоему выбору? — Да! — подхватив, воскликнул Зеницу, и снова хотел было начать спорить, но резко переменившееся лицо Камадо придавило его желание. — Ладно. Меня ты не переубедил, и брать его на спину я не буду. Вот, лучше, возьму у тебя Незуко-тян, и тащи эту свинью сам, — тактично хватая коробку, пролепетал он и как ошпаренный отпрыгнул в сторону, боясь ненароком получить по шее или словить брошенный от чистого сердца камень. — Ох, ладно. Иноске давай же. Не тяни время, — Камадо хотел было смягчить голос и лаской уломать его, и даже было потянулся к его голове, но одернул руку. Охладел, немного отодвинулся и сделал тон более сдержанным. — Ну, давай же. — Заткнись, Гампаджиро. Я не хочу! — Иноске… у нас не так много времени, идти нам далеко и желательно поторопиться, ведь то, как мы наспех все обработали лишь временное решение. Оцени ситуацию здраво, у тебя глубокая рана! — У меня все нормально и я, наверно, лучше знаю! Не с таким бегал! — Вот именно, бегал! У тебя ноги не ходят! — И что! Ты думаешь, я настолько слаб? Или жалок! — Да не про это я совсем! Ты же понимаешь меня. — Я не хочу! — Да почему? Почему? Что я тебе сде… — резко Камадо проглотил последние слово, внезапно понимая, почему Иноске был категорически против. Он прекрасно знает ответ на свой вопрос. Слишком уж грубо так лицемерно выворачивать очевидные вещи и заставлять его проговаривать их перед Зеницу, пускай он совсем и не слушал и давно не обращал на них внимание. Но они не наедине и сейчас поднимать эту скользкую тему было слишком глупо и опрометчиво. Иноске замолчал и, смутившись, опустил голову. Камадо тоже закусил язык, виновато отводя глаза. Конечно, когда они на волоске от смерти, то они лучшие товарищи и в эти моменты нет им никого ближе и любимее, но сейчас, когда все утихло, опасность почти миновала, они снова стали чужими людьми, чьи дружеские отношения сжирал один единственный поступок. Они надолго затихли. Но первый отозвался Камадо. Ведь выбора и вправду не было — Зеницу не заставишь, Незуко как бы ни хотела помочь не сможет и остается только он. Пусть даже самому неудобно и слишком смущающее. — Неважно… Иноске, правда, давай же. Хашибира, хмурясь, выдавил тугое «ладно». Камадо подошел ближе и склонился, разведя за спиной широко руки, готовясь подхватить. Хватаясь шершавыми ладонями за плечи, он грузно навалился и подтянулся, обхватывая крепко шею. В тот же момент его подхватил Камадо, помогая удобнее устроиться, придерживая ноги, крепко схватившись за них, продавливая вялые мышцы. Поразился тому, что сквозь грубую ткань и складки он, с легкостью чуть сжав ляжку, смог почувствовать в толще мышц кость, и ни одна мышца даже на дюйм не напряжена — только связки были натянуты у коленного сустава. Камадо, потихоньку выпрямляя нагруженные ноги, еще раз перехватился покрепче. — Нормально? — беспокойно уточнил он. — Пошли уже, — выплюнул Иноске и ударил по груди. И они выдвинулись в путь.