Сердце фейри (The Treasure of Witches)

Малефисента вернулась, когда на остров опустились сумерки. К тому моменту Диаваль перепробовал всё, чем вообще мог заняться на верхушке столовой горы. Вновь попытался поговорить с воронами, уже не ради ценных сведений, просто чтобы успокоить их; но они не слушали его, лишь угрожающе каркая или забиваясь в дупла деревьев. Он обшарил кольцо каменных статуй в поисках хоть каких-то ключей к разгадке, но безуспешно. Сдался через несколько часов, сплёл венок из ромашек, чтобы чем-то занять руки. Нацепил венок на голову, как корону, сел, скрестив ноги, на пустой постамент и прислонился к каменному ворону. На запястье вспорхнула крупная чёрная бабочка; он поднёс её к лицу и скривил высокомерную и царственную гримасу. — Мне нужна твоя помощь, Диаваль, — проронил он, подражая Малефисенте. — Мне нужен твой совет, пташка, а потом я брошу тебя на странном острове, где тебя уже кто-то хочет убить. Впрочем, мне плевать, я превращу тебя в бабочку, чтобы не слушать твоих жалоб, а ты только и сможешь, что беспомощно покачивать усиками и надеяться на… — Я могла бы и превратить тебя в бабочку, знаешь ли. Вздрогнув от неожиданности и случайно вспугнув бабочку, он быстро соскочил с постамента. Увидел Малефисенту, вышедшую из густой тени рощи. Смутившись, заложил руки за спину и изобразил самую обаятельную улыбку, какую только мог себе представить. — Госпожа! Вы, э-э-э… — Отослала поисковый отряд? Да, — ответила она бесстрастно. Её облик изменился с тех пор, как он видел её в последний раз. Голову венчала тиара, изысканное чёрное платье оставляло открытыми шею и плечи. Бледная кожа светилась в полумраке. Но, как и всегда, её глаза были точно кинжалы — холодные, острые, лишённые даже проблеска сострадания. Слова застряли в горле. Он несколько часов томился в отчаянии на этом пятачке земли, но вся обида и боль скатились с него, как вода с гуся, истаяли от её сияния, от одной только мысли — что она вернулась. Он облизнул внезапно пересохшие губы, приблизился, кивнув в знак благодарности. — Выглядите потрясающе, — произнёс он искренне. — Сегодня какой-то праздник? — Многие феи хотят покинуть остров и начать новую жизнь в других местах. Они будут праздновать каждую ночь, пока не уйдут. Думаю, ты захочешь увидеть это собственными глазами. — А там будет еда? — В животе заурчало будто бы по сигналу. У фейри достало вежливости, чтобы признать свою вину. Это был едва заметный сигнал: недовольно сжатые губы, тут же слегка смягчившиеся черты, и Диаваль немедленно затолкал всю свою глухую досаду на задворки сердца. Впрочем, он знал, что та наверняка просочится на поверхность ещё не раз. Так было всегда. — Я не думала улетать так надолго. Вожди принялись препираться, каждый кричал, что уж его-то племя лучше знает, как искать изумруд. Было дольше, чем я ожидала. — Это Борра поднял шум? Кажется, он отлично настраивает всех вокруг против себя. Правда, всё ещё не так хорошо, как я. — С ним случается. — Малефисента наконец улыбнулась. — Но с тобой ему, конечно, не сравниться. Стой, что? Он поэтому задержался? Вы поссорились? — Ну, что-то в этом роде. Скорее он пытался поставить меня на место, вот что это было. Ворон — ничто по сравнению с фениксом и всё такое. Знаете, дома никто не придавал этому значения. Фейри подошла ближе к нему, глядя бесстрастно. Вдруг надула губы в игривой гримаске, застав Диаваля врасплох. — Ты хочешь вернуться домой? — тихо спросила она с той же гримаской, и вконец запутавшийся Диаваль не знал, что делать с ледяной дрожью, пробежавшей по спине. — Он так сильно напугал тебя? — О, вы только сейчас это поняли? Да, конечно. Вы хоть видели его мышцы? Он расколол бы мне череп как орех одним из своих… — Диаваль похлопал по плечу, — огромных мускулов. И всё, и нет больше Диаваля! Что бы вы сказали Авроре? — Что ты погиб как идиот. — Ну это само собой разумеется. Малефисента усмехнулась. В её глазах поблескивали озорные огоньки. — Думаю, это он опасается тебя, а лучшая защита — это нападение. После всех этих лет войны, после стольких смертей… фейри никому не поверят на слово. Он груб и вспыльчив, но он отличный вождь, который всей душой любит своё племя. И сделает всё ради него. Не зная, что и думать, не зная, во что он только мог поверить, Диаваль склонил голову и посмотрел ей в глаза. — Мне кажется, он любит не только племя. Вы понимаете, о чём я? Малефисента удивила его, рассмеявшись снова. Но это был неуверенный смех, смех от растерянности, неловкий, выдающий её смятение и слабость. Он ведь не шутил сейчас, быть может, относился ко всему этому даже слишком серьёзно. Но он осознавал горькую правду снова и снова: теперь был ещё кто-то, кто хотел пройти тернистый лабиринт сердца Малефисенты ради призрачного шанса стать её парой, пусть и неясно было, как к этому относится она сама. — Значит, неистовый и своевольный Борра хочет ухаживать за мной, верно? — Её голос звучал изумлённей, чем когда-либо. — По крайней мере, ты так считаешь. — Вы необыкновенно красивы, госпожа. И так же необыкновенно сильны в магии. — И всё? — Может быть, он думает, что разгадал, что скрывается у вас внутри. Но я считаю, что нет. Пока ещё нет. — Мало кто смог это сделать. Что ты посоветуешь мне, Диаваль? Диаваль переступил с ноги на ногу. Должно быть, ему следовало ответить шуткой. В конце концов, это была их обычная пикировка. Но ему даже не приходило в голову, как вывернуть это всё в шутку. Неужели она и впрямь считала себя настолько непривлекательной, что это могло быть поводом для шуток? Возможно, она полностью отреклась от любви, и не ему было винить её за это; лишь несколько лет назад она доверилась ему настолько, чтобы рассказать о поступке своего первого и единственного возлюбленного. Эти воспоминания причиняли даже больше боли, чем перспективы навсегда остаться всего лишь слугой, тенью за её спиной. Ублюдок воспользовался ей, украл её крылья, чтобы воплотить свои низменные мечты в реальность. Неудивительно, что все разговоры о любви она обращала в шутку. Так было проще всего. И безопаснее. Улыбка сползла с её лица, когда он не сострил в ответ. Диаваль опустил голову и разглядывал носки её туфель, сжав кулаки, но затем с уверенностью посмотрел ей в глаза. — Иногда мудрее выбрать то, что сделает тебя счастливее. Вы потратили столько лет на то, чтоб опекать Аврору, и вот она выросла, создала семью. Вы можете подумать и о себе наконец. Фейри неопределённо фыркнула, выгнув бровь. — Хм. Почему ты вечно дурачишься и балагуришь, когда я прошу тебя быть серьёзным, а потом говоришь о мудрости, когда я жду твоих шуток? — Ага! Я знал, что вам всё-таки нравятся мои шутки. — Диаваль криво усмехнулся, хоть и по-прежнему не видел ничего смешного. — Только это была не шутка. Для меня — так точно нет. Малефисента едва заметно напряглась. И отвернулась. — То, что он восхищается мной… это не любовь, Диаваль. Это разные вещи, — пояснила она, будто несмышлёному птенцу. Будто он не догадывался сам. Может, так и было когда-то. Но не сейчас. — Я знаю. Она бросила на него испытующий взгляд. — Ты? Ворон? — словно бросила вызов. Диаваль сглотнул, но глаз не отвёл. На мгновение заглянул внутрь себя. Никто не стремился объяснить ему всю гамму человеческих чувств. Некоторые из них он познал и раньше: вороны похожи на людей больше, чем многим кажется. В других худо-бедно разобрался за эти годы. И, быть может, он наверняка был не лучшим советчиком — но был совершенно уверен, что знает разницу между любовью и восхищением. Потому что чувствовал к Малефисенте и то, и другое. Но не видел ни малейшего способа объяснить ей это. И не мог объяснить ей, почему его так уязвило то, что она бросила его на вершине горы. Не мог объяснить, почему его так задели слова Борры, хоть и понимал, что они по большей части были чушью. Вынужденный вечно скрывать то, что чувствует, облекать это в приемлемые и безликие слова, он вдруг решился. И бросился в омут с головой. — Да. И вы знаете это. Вы сами подарили мне шанс научиться этому, верно? — Он бросал ей вызов в открытую. И знал это. — Не называйте меня вороном лишь потому, что не хотите думать: я знаю, что… кар-р-р!!! Он обратился в ворона прежде, чем заметил это. Это было так похоже на неё. Переиначить его слова, а его самого низвести до бессловесного животного, которым он был без её магии. Но она не могла не понимать, что он имеет в виду, ведь правда же? Обиженный тем, что его превратили и тем самым оборвали на полуслове, он яростно и пронзительно кричал на неё, бился на земле, хлопая крыльями — крошечное тело не могло сдержать гнев человечьего разума. — Ты не понимаешь этого, — отчеканила Малефисента. — Всё, что ты видел — зелёная, сопливая влюблённость Филиппа и Авроры. Истинная любовь! Диаваль рявкнул на неё, щёлкая клювом. Истинная любовь между вами и Авророй! И я тоже люблю её. И я почему-то даже люблю вас! Он прекрасно знал, почему она вела себя так. За все эти годы у него было много времени, чтобы догадаться. Разъярённый её упрямством, тем, что она вновь отталкивала его, Диаваль встопорщил перья в знак недовольства — но затем взлетел, чтоб приземлиться на плечо Малефисенты. Он злился, но несмотря на это, несмотря на её холодные и жёсткие слова, он потёрся клювом о щёку в тщетных попытках утешить, залатать старые раны, которые он случайно разбередил своими вопросами. Она тут же сгребла его с плеча и швырнула в темнеющее небо. Он вопил возмущённо, гнев всё разгорался — хоть он и понимал, что залез ей в душу лишь из-за собственной мнительности. Ринувшись вниз, в долину, он удивился, услышав позади хлопки её крыльев, бьющих по воздуху. Им ведь нечего было больше сказать друг другу.

***

Ветром доносило барабанный бой и дымный запах костров. Диаваль полетел на звук в надежде найти хоть пару зёрнышек и, обогнув гору, наткнулся на толпу фей. Тысячи Тёмных Фейри веселились на обнажённых скалах, уходивших в море, пили и танцевали под тяжело грохочущую музыку. Безусловно, это был самый грандиозный праздник из всех, что видел Диаваль в своей жизни — он почти не бывал среди людей, а самым важным в торжествах на Болотах были цветы, угощения… и ещё больше цветов. Он заинтересовался и захотел отвлечься, и потому спикировал к костру лесных фейри, заметив их вождя Мерин. Компания юных фей восхищённо поприветствовала его. Малефисента ведь говорила, что их племя поклонялось воронам — и он легко поддался их любопытству, позволяя осторожно гладить перья. Малефисента приземлилась рядом. Она не присоединилась к ним, предпочла устроиться в одиночестве у ближайшего костра и наблюдать за торжеством со стороны, холодная и прекрасная. Лёгкое мановение руки — и Диаваль преобразился. Он обернулся человеком, расцветя чёрным росчерком, и опустился перед детьми в низком реверансе из ловкого разворота. — Диаваль, к вашим услугам, — и бросил взгляд на взрослых фейри, танцующих невдалеке. В этом действе было что-то первобытное: в нём сливались воедино чёткий ритм и необузданный хаос, фейри двигались так, как хотели, не подчиняя танец строгим правилам, как люди. Другие пили из глиняных чаш и витых раковин, лакомились фруктами из огромных блюд. Некоторые сидели, собравшись в круг, воздев руки к небу — или же упираясь ладонями в землю, вслушиваясь в мерный рокот прибоя. Диаваль быстро влился в их общество. Фейри спрашивали о его с Малефисентой приключениях, о том, каково быть вороном — который умел думать и говорить как люди. Они вовлекали его в разговоры, шутили, смеялись, не глядя на него с подозрением и смеясь не над ним. Странно, думал он: они были в чём-то похожи на птиц куда больше, чем он сам, и принимали его так легко — лишь потому, что делили родной дом с воронами. Многие украшали себя тотемами птиц и иных животных. В длинные седые косы старейшины Мерин были вплетены крохотные каменные вороны, и её глаза дивного цвета молодой листвы цепко следили за компанией издалека, на лице отражалось лёгкое веселье. Она взмахнула рукой в повелительном жесте — и хорошенькая фейри подле неё, торопливо подхватив вазу с фруктами, робко подошла к Диавалю и предложила угоститься. Голодный, он принял вазу и с благодарностью улыбнулся. Девушка глядела на него широко распахнутыми глазами — а затем её крылья раскрылись слегка, затрепетали слабым бризом. Диаваль взял горсть ягод, и она пристально смотрела, как он жадно ест. Он нахмурился в замешательстве. — Авсиль! Немедленно прекрати! — окрикнула её Мерин, угрожающе размахивая посохом. — Домогайся до какого-нибудь другого молодого человека! Девушка тихо хихикнула и умчалась, сложив крылья за спиной. Немного нервничая, Диаваль подошёл к старейшине, сопровождаемый совершенно очарованными им детьми. Одна из них вцепилась в его запястье и не отпускала, даже когда Диаваль присел на землю. Ещё один дёрнул его за рукав, словно хотел спросить о чём-то — но когда Диаваль повернулся, мальчик, хихикая, смешался с толпой своих друзей. Как будто это было так уж смешно — приставать к нему. А ведь кто-то мог счесть милыми и невинными их шалости. В ответ он швырялся в них ягодами, и дети мгновенно подхватили игру: они тыкали в него пальцами, щипали, хватали за одежду — а он кидал в них черникой. На сердце было тепло и спокойно. Диаваль невольно вспомнил Болота — такие далёкие сейчас. Вспомнил Аврору, которая так любила похожую игру, когда была совсем крошкой: она тянула его за перья и тоненько смеялась, когда он топал и приплясывал в ответ. Слово «птица» она выучила чуть ли не первым. Быть может, он не должен был оставлять её. — Они никогда раньше не видели ворона в обличье человека, — сообщила ему Мерин. — Да и я тоже, если вдуматься. Прости Авсиль, ладно? Она только-только созрела и думает, что может сплясать брачный танец каждому красивому мужчине на своём пути. Диаваль выбрал неподходящий момент, чтобы засунуть в рот ещё пару ягод. Он поперхнулся и выплюнул их. — Что? — прохрипел он в смятении. Мерин только рассмеялась над ним, обнажив клыки. Но это было лишь беззлобное хихиканье над несчастным Диавалем и ягодным соком, стекающим по его подбородку. Он быстро утерся и с негодованием уставился на Мерин. — Она же знает, что я птица? Или я сам должен ей рассказать? — возмущённый тем, что она заходилась хохотом, Диаваль отдал вазу детям. — А почему ты не можешь сразу быть и птицей, и человеком? — парировала Мерин. — У тебя есть сила мысли и речи. Ты был всевозможными животными. Твоя слава шествует по королевствам вперёд тебя. Лесные феи не могут не замечать такого чудного ворона. Мори’ка был праотцом нашего племени. Он бы хотел воспринимать это всё как забаву, но не мог. Скривившись, он шагнул к ней, чтобы никто не встревал в их разговор. Странно: мысли возвращались к каменному кольцу и четырём статуям с реликвиями, и в памяти вставала кошмарная картина залитой тёмной кровью земли. — Кто это? — спросил он, не сводя глаз с Авсиль — на случай, если она решит вернуться и продолжить танец. Иначе ему снова придётся притворяться безмозглым пеньком. Старейшина замолкла. Растерянно посмотрела на него. — Мори’ка был духом леса. Все вороны знают его имя. Ты просто забыл, — Мерин бегло оглянулась на чёрный силуэт Малефисенты. — Люди считали его воплощением самой Смерти, но когда он защищал яйца Феникса, он был убит. Его кровь затопила лес, напоила деревья и их плоды. Там гнездились вороны, ели священные плоды, и так он наградил их хитростью. Он жив ещё — во всём вашем роде, так же, как жив в лесных феях. Твоё присутствие… оно дарует легенде плоть и кровь. Все видят, как ты близок с нашим нынешним Фениксом. — Это больше похоже на обычную службу, — проворчал Диаваль. — Нет, всё совсем не так. Я вовсе не дух какой-то там. Я фамильяр. Всего лишь обычный ворон. Знаете, она не слушает и половины того, что я говорю, это кошмар какой-то. Мерин снова рассмеялась добродушно. — Так легко сказать, что ты всего лишь что-то, правда? Если взглянешь на меня со стороны, скажешь — всего лишь какая-то старуха, и будешь прав, но я ещё и старейшина, я вождь своего племени, и им меня сделали мои знания, моя душа. А если спросишь меня, то я скажу, что всего лишь ворона, который вырастил человеческого ребёнка как собственного птенца, можно назвать человеком. Лишь ты был равен Малефисенте — как родитель Авроры. — Подняв посох, Мерин указала в сторону Малефисенты. — Почему ты до сих пор здесь, мальчик, когда мог бы быть с ней? Его госпожа была там, в тени деревьев, вдали от танцующих пар. В полном одиночестве. За весь вечер Диаваль видел только, как она перемолвилась парой слов с запьяневшим фейри. Совсем юные и дерзкие феи подкрались к ней в тщетных попытках привлечь её внимание, но она, казалось, не замечала их даже, неотрывно глядела в костёр, затерявшись в закоулках своей памяти. В её глазах плескалась застарелая печаль, что рвала сердце Диаваля, и глубоко внутри разгоралось инстинктивное желание служить — нет, утешить, разгоралось сильно и ярко, спалив дотла всю нерешительность, прежде так мешавшую подойти к ней. Музыка переменилась. Где-то там, у самого моря, тихо и заунывно застонали трубы — точно из иного мира. Нежно вплёлся перезвон арфы, мягко и тягуче загудели барабаны. Красивая, но печальная песнь разлилась в дымном воздухе, и Диаваль поднялся с места, а затем Малефисента поднялась тоже, как будто услышала его. Они посмотрели друг на друга. Слышала ли она его? Слышала ли она весь разговор? Даже если и так — в ней не было злости. Наверно. Он не мог быть уверенным ни в чём. Она уставилась на него немигающе, когда он приблизился и сел рядом. Пыталась отпугнуть его? Но не смогла. Её вечные попытки устрашить его и оттолкнуть редко — если вообще хоть когда-либо — были успешными. Потому что он знал её и её раны слишком хорошо. Они молчали несколько мгновений, но в этом молчании не было затаенной обиды или вражды — так могли бы молчать вместе старые друзья. Костёр мерно потрескивал, в стороны разлетались всполохи углей — как искорки угасающего гнева. Малефисента расслабилась немного, опустились напряжённые голые плечи. Наконец, оторвав взгляд от Диаваля, она отвернулась к огню. В чёрных омутах зрачков пылали золотом языки пламени. — Пожалуйста, не превращайте меня в ворона, — прошептал Диаваль, каким-то чудом едва набравшись смелости. Наблюдая за праздником фейри, он нервно сглотнул. Резко оборвалась прежняя музыка, оглушающе загремели барабаны. Феи танцевали парами, соприкасаясь рогами, иногда даже переплетаясь ими. — Смотрите, они танцуют вместе! — Так и есть, — ответила Малефисента лаконично. — А вы хотели бы? — Что? С тобой? — Если только вы хотите. — Нет. Нет. Я не танцую, Диаваль. Он неопределённо махнул рукой куда-то себе за спину. — Если не со мной, то я хотя бы могу помочь вам выбрать кого-то ещё. Позади них и впрямь прогуливались более решительно настроенные фейри, поглядывая на них обоих. Малефисента не обернулась. Она уже знала о них. В ответ лишь подняла голову и повернулась, уходя от костров и танцующих парочек к морю. Удивительно, но она не взлетела у самой кромки берега, избрав скользкую каменную дорожку. Её силуэт чётко и изящно очерчивался на фоне бурлящей смоляной воды — а потом исчез. Она не улетела и не превратила его — а это было хорошим знаком. Дав ей фору, Диаваль последовал за ней, балансируя, чтобы не поскользнуться на узкой тропинке. Упасть в море и разбиться о камни совсем не хотелось. В конце пути чернело отверстие в горе, укрытое склизкими плетьми водорослей, и он с любопытством заглянул туда. Внутри простиралась длинная заброшенная пещера, выдолбленная морем в иззубренных скалах. Ниже широкого уступа шумно плескались волны, но у входа ещё слышны были тихие отголоски музыки. Малефисента стояла там, в тени, совершенно одна. Пещеру освещал лишь лунный свет и слабое сияние её магии. Она посмотрела на Диаваля через плечо, и теперь, когда их не видел никто из её народа, она казалась странно уязвимой, несмотря на острые, хищные черты лица и пугающий тёмный наряд. — Я не знаю, как, — призналась она, когда он прошёл вглубь пещеры к ней. — В бытности фейри столько вещей, о которых я до сих пор ничего не знаю. Иногда мне кажется, что… — она качнула головой и обернулась к нему. — Что я только выгляжу как одна из них. — Вы научитесь, госпожа, — торопливо заверил её Диаваль. — Вы научитесь. Я буду летать вокруг них, собирать знания об их жизни, об их обычаях, смогу рассказывать вам, когда это потребуется. Я хорошо подхватываю всякую ерунду, просто наблюдая. — Да. Это всё, что ты можешь сделать. — Фейри бросила на него взгляд со сложной смесью чувств. И вновь опустила голову. Диаваль знал, что ему дозволили увидеть её слабость, и это неожиданно напомнило ему их первую встречу. Ещё не человеком, но вороном, когда он заметил её в одиночестве, сломленную отчаянием, в тех мрачных руинах. Уже тогда он понял, что ей нужен друг. И сейчас был нужен. И неважно было, кем она его считала — на острове не было ни единой души, что подходила на эту роль лучше, чем он. — Госпожа… — Тогда ты подхватил и это, верно? — прервала его Малефисента. — Их танец. Ошеломлённый, Диаваль лишился дара речи на мгновение. Придя в себя, шагнул к ней, встав рядом. Поднял руки, пытаясь подражать увиденному — как фейри почти прижимали ладони к сердцам друг друга, сплетали пальцы. Только его руки были пусты, когда он показывал ей это. — Да, как-то так. Руки вот здесь, рога соприкасаются, и, кажется… надо покачиваться вдвоём. Танец для влюблённых пар, должно быть. Думаю, у птиц, у тёмных фейри, даже у людей — у всех есть кое-что общее. Всё дело в танцах. В них говорят о том, что нельзя выразить словами. Малефисента хмыкнула, соглашаясь. — Как Авсиль? Съёжившись, Диаваль провёл ладонью по лицу, тщетно пытаясь отыскать смешное в этой истории. Пожал плечами, улыбнулся, чтобы скрыть смущение, старательно изображая безразличие. — Да, верно. Только это разные танцы. Этот я показать не могу, у меня нет крыльев. — Ты совсем не заинтересован? — В чём? В танцах? Я не совсем понимаю, что делаю, но могу… — В девушке, Диаваль. Тот неловкий момент вновь всплыл в памяти, как утопленник по весне. Диаваль пытался понять, что Малефисента вкладывала в эту фразу — и одновременно уже знал ответ. Он прикусил губу, не в силах поверить своей же догадке. Это был всего лишь невинный знак внимания, всего лишь недоразумение — ничего серьёзного, как могло показаться его госпоже. Или же она просто играла с ним? Он не мог сказать наверняка. — Что? Нет! Я не заинтересован в ней. Она же просто распустила передо мной пёрышки! Фейри, похоже, не слушала. — Ты сам не свой, Диаваль. Ещё со свадьбы. Я думала об этом, и только теперь поняла, почему ты стал таким… неуравновешенным. — Я стал… подождите, что? — переспросил он, совершенно сбитый с толку. — Госпожа… — Не ври. Только не мне. Ты зол. — Она говорила так спокойно, что всё казалось каким-то бредом, липким дурным сном. — Мы частенько ссорились, но сейчас всё иначе. Я понимаю. Прошло больше двадцати лет. Конечно, есть вещи, которые ты хотел бы изменить. Силясь смириться с тем, что она сказала, он просто уставился на неё. Раньше на них падали угли и пепел; теперь это были студеные брызги морской воды, когда волны внизу разбивались о скалы. Здесь не было жара костров и разгорячённой толпы, и в воздухе разлился сырой холодок. Пронизывающий ветер тихо завывал в сталактитах над их головами. Пальцы закоченели, но Диаваль не обращал внимания, погрузившись в безудержно и бесцельно крутившиеся мысли. Он был в ужасе от того, что Малефисента могла сказать дальше, и отчаянно придумывал ответ, который мог бы её устроить. Быть может, правда. Самая страшная вещь. Но он мог обойтись и частью её. — Я не хочу больше быть вашим слугой, — признался он, хоть и запаниковал, когда её губы приоткрылись удивлённо. — Я имею в виду… не хочу быть больше слугой вообще. Не хочу… нести эту службу. Иногда это… это всё выглядит как нечто большее, а потом вы обрываете всё одним только словом. Не хотите подпускать меня ближе. Улетаете. Или превращаете меня во что-то, лишённое дара речи. — Я не буду мешать тебе искать пару, Диаваль. И не буду ожидать, что ты отклонишь… предложения. Диаваль вздохнул, ущипнул себя за переносицу. — Вы не слушаете. Я не об этом… —…и ты должен суметь выбрать себе пару, как только будешь готов. — Я не могу! — Можешь. Я же только что сказала, что можешь. Пламя гнева вспыхнуло мгновенно. И как только человек может быть в таком бешенстве? И как — смеет-ли-он-вообще-так-думать — можно быть настолько бестолковой? Он знал, что говорил правду, просто знал это — но могла ли она понять это? Могла ли она, могущественнейшая из фейри, потомок Феникса, была ли она способна понять то, что он за эти годы узнал настолько хорошо, что теперь мучительно было сдержать в сердце? — Я не могу, — повторил Диаваль напряжённо и хрипло. — Это невозможно. — Почему это? Не глупи. Ты сам сказал, что я создала тебя уж больно сообразительным. Что-то надломилось внутри. Диаваль до боли сжал кулаки, уставился на неё, чувствуя, как по вискам стекает ледяной пот. В животе скрутился тревожный комок. — Вороны создают пары на всю жизнь, — ответил он слабо, и вдруг понял, что ему нужно бежать из этой пещеры, бежать немедленно, не оглядываясь, не пытаясь втолковать ей, что он имел в виду. — Это… неважно, моя госпожа, это ничего не значит. Не обращайте внимания. Я просто испугался, что больше не буду нужен вам теперь, когда вы нашли своё племя. Поэтому я был зол. Я не хотел… — Я разлучила тебя с твоей парой, когда сделала оборотнем? — нажала Малефисента. Её голос был лишён даже тени эмоций. Плохо. На лбу залегла горькая складка, которую Диаваль никогда раньше не видел. — Я разлучила тебя с семьёй? — Нет, вы… вы подарили мне семью. Вы… — Диаваль тяжело сглотнул, весь дрожа — вовсе не от холода. Застонал. Его тошнило, и он тысячу раз успел пожалеть о том, что притронулся к тем ягодам. Весь былой гнев истёрся перед лицом всепоглощающего, животного ужаса, и Диаваль, пошатываясь, отступил к выходу из пещеры. — Я — то есть мои инстинкты, вы же понимаете… нет, не то! Я был вашими крыльями так долго, а потом мы… я помогал вам растить ребёнка, так что моё воронье я выбрало… — ледяные иглы пронзили кожу, и он застыл, едва дыша от страха. — Вас. И в то мгновение он почти ощутил, как всё в её мыслях встало на свои места. Подумал — а ведь эта пещера станет последним, что он увидит в своей жизни. Он ждал зелёного пламени, вздымающегося в её глазах, и изумился, когда ничего не последовало в ответ. Она смотрела на него, безупречно красивая и бесстрастная, и взгляд её не выражал ничего, и нельзя было понять, что представляла она в тот миг. Изощрённые пытки? Всё было бы лучше, чем изгнание. Он высказал ещё не всё. — Это неважно, — прошептал он в тишине. — Ничего не изменится. Я счастлив и так. Всё, чего я хотел бы — это быть рядом с вами и Авророй, чтобы вы — вы обе — были счастливы. И как только мы отыщем Изумруд, я покину вас, чтобы служить своей королеве, Королеве Болот так, как должно. Если я не могу быть вашими крыльями — что ж, тогда я буду её крыльями. Я сказал ей… я обещал… Малефисента подошла к нему вплотную. Каким-то чудом он не отшатнулся, остолбенев от испуга — её прекрасное и грозное лицо было в какой-то паре дюймов от его. Её клыки и крылья могли ранить его, растерзать, убить, но куда страшней была её магия. Магия могла забрать всё, что дала когда-то, и она дала ему всё, что у него только было. — Вот почему ты так боялся Борры, — она задумчиво сощурилась. — Ты не мог вынести даже мысли об этом. — Я знаю, что вы были несчастны столько лет, госпожа. И всё, чего я хочу — так это вашего счастья. Клянусь. Ваша улыбка сияет ярче солнца. Да и Борра мог избавиться от меня одним взмахом крыла, так что этого я тоже боялся. Но в основном из-за вас… — его негнущиеся пальцы теребили рукав. — Я знаю, что такое любовь. Малефисента… Люди узнают, что это такое, когда влюбляются. Я всё понимаю. Мы можем забыть этот разговор и не вспоминать его никогда. Напряжённое молчание прерывали музыка и пение фейри там, на берегу. Неустанно ревело, билось о скалы море. Диаваль разумом вцепился во всё это, жадно запоминая — на случай, если больше никогда не окажется здесь. Малефисента, казалось, оцепенела так же, как и он — пускай с души будто свалился камень, что долгие годы неподъёмной тяжестью сдавливал чувства. Он не ждал этого — но это случилось, и он мог не прятать больше взгляд, боясь, что фейри прочтёт его как раскрытую книгу. Её руки были такими тёплыми. Магия? В тот миг он узнал: когда её ладони медленно обхватывают лицо, оглаживая скулы, они могут вдруг жёстко и сильно сжаться, так, что невозможно вырваться. Она могла поцеловать его — или свернуть шею, и он не мог понять, чего она хочет больше. Её лицо тоже было тёплым. Он узнал об этом, когда её правая рука соскользнула вниз, и её бархатистая щека слегка соприкоснулась с его. Она могла укусить его, если б только захотела — но Диаваль понял, что она не хотела причинить ему боль, дабы отомстить за все пересечённые внаглую границы. Вместо этого она потиралась о его лицо своим, тихо вдыхая и прижимаясь к нему носом и скулами. Диаваль не мог двинуться с места, не в силах осознать, что ничего дурного не произошло. Мир не обрушился. Она касалась его так неуловимо и странно, опаляя жаром его прохладные щёки и пальцы. Она положила руку ему на грудь, и наверняка чувствовала, как яростно колотится в клетке ребер сердце. Ладони ныли от невыносимого желания дотронуться до неё, и, когда он набрался смелости — обнял её нежно, но твёрдо. Они сплелись в объятии, и напряжённая ладонь Малефисенты расслабилась, прижалась к его скуле с чуткостью, которую видел лишь он один во всём белом свете. Он ответил ей встречным жестом — резко, дёргано, нетерпеливо, и рвано вдохнул, когда её ноготь прочертил огненный след на его губах. — Госпожа, — так же рвано выдохнул, еле слышно, утонувший в страхе, любви и неверии, позабыв обо всём мире. — Вы… Поцелуй украл слова с его уст. Это было медленно. Слишком медленно. Слишком. Он не выдержал, это всё было слишком, слишком много, слишком смущающе; он не выдержал, он был на пределе, натянутый как струна, что звенела в ушах, и в голове всё вдруг затуманилось, его замутило. Колени подломились, он сполз на пол пещеры; перед глазами всё плыло. Захлестнуло жгучей яростью, злостью на себя, затем — леденящим ужасом, что схлынул, уступая место блаженному влюблённому экстазу. Годы тихой печали, страха перед истиной, тщательно скрываемых чувств — все эти долгие годы раскрутились в то мгновение тугой пружиной, угрожая разорвать Диаваля в клочья. Взаимность всегда откликалась в людях… вот так? Что ж, тогда Филипп и Аврора скрывали это очень хорошо. Губы покалывало. Она целовала его так мягко, и кожа её пахла свежим осенним ветром. Ошеломленный, оглушенный, ослепший, он позволял ей подталкивать себя назад; разум опустел до дна, весь он обратился в касания. Он сжал её обнажённые плечи, на которых пролегла россыпь мурашек — торопливо расстегнул плащ и укутал её поверх крыльев. Крылья коконом сомкнулись вокруг них, растянувшихся на каменном полу, изголодавшихся по ласке, теплу, любви. Всё казалось чудесным, невозможным сном. Диаваль задыхался в этом эйфорическом полусне-полуяви, прижав к себе Малефисенту так же крепко, как она прижимала к себе его, и его ладони сами собой соскользнули на тонкую талию. Они поцеловались — почти случайно, неуклюже столкнувшись носами, но не отпрянули — продолжили исследовать друг друга, и это было так тепло, медленно, невыносимо приятно. Это было сном, и иначе быть не могло. Чудесным, невозможным сном, где они были вместе. Диаваль и подумать не мог, что когда-нибудь будет испытывать… такое. Это было похоже на прилив горячей пьянящей крови. Это было похоже на гнев — но не на тот распалённый и бушующий, словно голодный медведь в цепях, гнев. Он вообще с трудом мог думать о чём-то, кроме этого безумного блаженства, но всё же извечные сомнения прогрызли лазейку в его разуме, как черви в яблоке. Она не ответила ничего, когда он излил ей всю душу. Это всё произошло так неожиданно, и он не знал, что и думать, мысли рассыпались пеплом, сожжённые его страхами и вожделением. Действительно ли она ответила ему взаимностью — или он просто снова был её слугой, её рабом, только исполнял совсем другие приказы? Слушала ли она его вообще? Когда она потянула его за волосы на загривке, он рыкнул, как пёс, и вдруг понял — если они не остановятся сейчас, то зайдут слишком далеко, слишком глубоко, глубже, чем они готовы. Слишком быстро. — Разве вы… — попытался он вклиниться между поцелуями, но руки предательски гладили её спину, не желая отпускать. Острые ногти царапнули по лопаткам, и он вздрогнул. Захваченный потоком восхитительной пылающей страсти, он нащупал её крылья, дотронулся до них — сначала скользнул ладонями по плечам, там, где мраморная кожа перетекала в мощные основания, пропустил меж пальцев шёлковые блестящие перья. Зря. В животе ныло. Диаваль охнул, отстранился от Малефисенты, скорчился — пытаясь ослабить тупую боль, грызущую нутро. Фейри отпустила его легко и безвольно, будто её мысли витали где-то далеко, отвернулась, плотно прижала крылья к себе. Быстро осознав, что что-то тут не так, он выпрямился и с тревогой посмотрел на неё. В тот миг она выглядела такой беззащитной — но мгновенно пришла в себя. Она отчаянно вцепилась в него взглядом — отмечая его смятение и слабость? Опустила голову, обхватила себя руками. Вокруг неё защитным ореолом нарастало зелёное сияние, затапливало всю пещеру, яркое и опасное, и как бы шептало, говорило, вопило — не подходи! Малефисента вспыхнула внезапным гневом. Слёзы проступили в её глазах, выбив у Диаваля почву из-под ног, вырвав сердце. Он ошибся опять — неловко встал, шагнул к ней. — Госпожа… — Не смей прикасаться ко мне! — рявкнула Малефисента так властно и жёстко, как никогда в жизни. Изумрудная вспышка как плетью стегнула его, обернув вороном прежде, чем он сумел вскрикнуть. Он превращался долго, дольше, чем обычно, корчась от ноющей боли в ломающемся теле. Растерянный, перепуганный, он отскочил — подальше от разъярённой фейри, поближе к выходу из пещеры. Её крылья. Он дотронулся до её крыльев. Они не успели заговорить о том, что допустимо — а что нет. Не успели обсудить толком, что может стать камнем преткновения между ними теперь, после свадьбы Авроры. И никогда больше не обсудят это. — Если не хочешь больше служить мне — улетай прочь! — кричала Малефисента, прикрываясь крыльями. — Улетай отсюда, Диаваль! Глупая птица! Я никогда не смогу довериться ни единой живой душе. Забери свою жалкую любовь и вручи той, кто её выдержит! Убирайся! — слезинка скатилась по её щеке, и это было последним, что увидел Диаваль. Ещё одна зелёная молния вышвырнула его из пещеры, и он падал, и падал, и падал дымящимся клубком перьев. За миг до того, как врезаться в ледяные волны, невольно распахнул крылья, взмыл в небо, отчаянно пытаясь исполнить её последний приказ — убираться прочь. И неважно было, куда лететь — вина и стыд разъедали душу, и он лишь жалел о том, что не утонул. Раньше смутная боль в груди была его вечной спутницей. Раньше было больно — но так больно не было ещё никогда. Ему казалось: сердце пробило арбалетным болтом насквозь, и в той дыре беснуются свирепые штормы и пылают лесные пожары. Боль в груди была такой ужасной, такой жгучей и мучительной, что временами он проваливался в беспамятство, погружаясь в худший кошмар наяву. Тщетно пытаясь сбежать от этой пытки, он позволил вороньим инстинктам взять верх. Он улетал всё дальше и дальше от острова, пока тот не скрылся за горизонтом.

***

В оке бури стоял штиль. Луна и звёзды сверкали, как бриллианты, отражаясь в гладком чёрном зеркале моря. Диаваль онемел от горя, сердце и разум раздирало железными крючьями — и в какой-то миг он провалился в спасительное забвение, не в силах выдержать мучительной агонии. Он не мог прийти в себя ещё несколько дней.