Сердце фейри (The Treasure of Witches)

Обитель Тёмных Фейри окутала тьма. Это произошло неожиданно. Праздник едва перевалил за середину, когда волна дикой, необузданной зелёной магии поглотила остров и покрыла его мраком. Погасли костры, барабаны разбились в щепки, а сердца самих фейри прожигало ужасное, невыносимое горе. Они стояли в тишине, удивлённо глядя друг на друга. Даже луна светила тускло, точно кто-то выпил её блеск до дна. С моря набегал сильный ветер, смутно знакомый фейри севера. Их вождь Удо протянул руку — и на неё вспорхнула снежинка. Лето стояло в самом разгаре.

***

Первую зелёную вспышку, полыхнувшую на мгновение, было видно даже на Болотах. В Старом Порту морские эльфы, выстроившись у кромки берега, зачарованно глядели на неистовый вихрь злой магии, вспоровший чернильное небо. Когда тот стих, эльфы засуетились, загалдели на своём наречии, затолкали друг друга — кто-то должен был сообщить королеве! Но ни у кого не хватало духа потревожить её. Зелёная магия могла означать лишь одно. Что-то случилось с Малефисентой. Они долго спорили, позабыв о возможных последствиях промедления. Вдруг что-то всплыло из волн — точно белое тело утопленника, отчего-то пришедшее в движение. Достигнув берега, оно поползло к эльфам, подгребая руками, извиваясь на песке, и зашипело на их языке сквозь игольчатые муреньи зубы. Русалка. Эльфы замолкли в ужасе, спрятались за вождём, слушая русалку безо всякой охоты. Но она пересказывала слухи. Эльфы любили слухи. Чем ещё они могли заниматься сотни лет в заброшенном городе, как не пересказывать сплетни, смаковать их, уснащать выдумками? Русалка говорила обо всём, что слышала, обо всём, что видела на островах: дом фейри охвачен горем. Малефисента ранена, говорила русалка, и её боль пронизала небо, землю и море. Перепуганные эльфы помчались к деревьям, пересказали им, а те в свою очередь — птицам. Птицы — пикси, пикси — Нотграсс и Фислвит, что были склонны драматизировать сверх всякой меры. Они тут же предположили самое худшее — что Малефисента покалечена, а то и убита, немедленно помчались ко двору Авроры и сожалели о том лишь, что превратили лучезарную улыбку королевы в хмурый взор. Филипп тоже был там; выглядел так, точно глубоко погрузился в размышления. Но встрепенулся тут же, мягко сжав пальцы Авроры в знак поддержки. — Кто же мог причинить вред Малефисенте? — задумчиво спросила она, расстроенная новостью. — О, мы не знаем, Ваше Величество! — Нотграсс запаниковала, прозрачные крылышки рассекали воздух с нервным присвистом. — Может, это дракон?! Ох, что же мы будем делать, если он прилетит сюда! — Не говори так! Накаркаешь! — шикнула Фислвит. Её огромные глаза от волнения распахнулись ещё шире. Аврора покачала головой: — Мама справилась бы с драконом. — Хм! А если это был железный дракон? — перебила Фислвит, но ей никто не ответил. Поднявшись с трона, Аврора с беспокойством вгляделась в небо. Она отлично знала, кто мог причинить вред Малефисенте, пускай это и больно было признать. Человек. Быть может, даже и не один. Страх заставил бы её очертя голову бежать к морю, взять лодку, плыть на остров — если б она только могла. И она ещё могла! Но Филипп преградил ей дорогу, не давал сделать ни шагу. Взял её руки в свои, и она упрямо смотрела на него сквозь мутную пелену слёз. — Я должна помочь ей, Филипп. Отпусти меня. — Нет, — парировал он, указывая на округлившисйя живот. — Я поплыву вместо тебя. Феи могут наколдовать лодку? — Я… — Аврора отчаянно стиснула его пальцы. — Давай поплывём вместе. Если она не прилетела, это значит… значит, что всё очень серьёзно. Даже Диаваля нет — а он был бы здесь к утру. Что, если… — Всё хорошо. С ней всё в порядке. Я отправлюсь к фейри, я… — В этом нет нужды. Они синхронно повернулись, услышав знакомый резкий голос. На опушке леса стоял Борра — вождь фейри пустыни, что обладал крутым нравом, но добрым сердцем. Аврора выдохнула с облегчением, бросилась к нему, коротко кивнув в ответ на его приветствие. — Это всё неправда? Мама в порядке? — Цела и невредима, — фыркнул Борра. На скулах заиграли желваки, жилка на шее подёргивалась, выдавая плохо сдерживаемый гнев. Он скрестил руки на груди и вышел на поляну, с интересом рассматривая пикси. — Но она расстроена. И очень сильно. Наверно, вы все видели это даже через море. Но ни с кем из нас она говорить не хочет. Может, если ты отправишься на остров… — Аврора ждёт ребёнка, — настаивал Филипп вежливо, но твёрдо. — Попросите Малефисенту прилететь сюда и навестить её, — фейри только вздёрнул брови, и он нервно добавил: — Пожалуйста. — Я предлагал ей. Она не слушала меня, она меня даже не слышала, когда мы нашли её в пещере, трясущуюся, как осенний лист. И она не расскажет нам о том, что произошло этой ночью — но это и так понемногу становится ясно, — на висках Борры вздувались тонкие вены. Он наклонился к Авроре, сощурившись. — Её предали. Ей причинили боль. Мало кто может причинить боль Фениксу — лишь те, кто близок к ней. Те, кто могут подойти вплотную к ней. Твой… слуга. Ворон. Как удобно! Его нигде не найти, ведь на острове тысячи ворон, да и улететь он мог куда угодно. А мы остались — собирать Феникса из хрустальных осколков и искать нашу утерянную реликвию; кстати, её на острове тоже нет. Сердце Авроры ушло в пятки. Сложив дважды два, она прекрасно поняла, на что намекал фейри, но поверить в это не могла, это попросту не имело смысла, было пустым, выхолощенным умозаключением, не имевшим никакой связи с реальностью. Это звучало как воплощение ночного кошмара — сюрреалистичная история, выдуманная лишь для того, чтобы обвинить на ровном месте. — Это не так. Я знаю точно. Мы упускаем что-то. И мы не можем никого обвинять без веских на то оснований! Диаваль — моё доверенное лицо, и он предан Малефисенте, он бы никогда… — И откуда ты знаешь это? — А ты откуда знаешь, что преступник — именно он? Борра улыбнулся, но в его холодной, жёсткой улыбке не было ни тени веселья. — Из самой его сути, — тихо, но отчётливо проговорил он. Его жёлтые глаза горели в предрассветном сумраке. — Никогда мы не привечали обманщиков и смутьянов. В былые времена вороны всегда подворовывали у моего клана. А вы можете себе представить, как тяжело прожить в пустыне и как драгоценен каждый плод, каждая фляга с водой. Твой поганый дружок, без всякого сомнения, прознал об Изумруде Феникса и нанёс ей удар в спину, чтобы выкрасть его. — Это не так, Борра, — моментально отозвалась Аврора. Всё это огорчало её, но она готова была защищать Диаваля, покуда не появятся прямые доказательства. — Он никогда бы не причинил Малефисенте боли. Никогда. Он никогда не предал бы ни тебя, ни меня. Клянусь. Самый простой вариант — далеко не всегда истинный. В отчаянии она перебирала варианты, пыталась найти ответ — но тот ускользал от неё. Если она ошибётся — она предаст свою семью, не сможет защитить их. Когда-то она отвернулась от них, поверила глупым слухам, поверила, что её родители жестоки и чужды миру людей, но в глубине души она знала всегда. Знала. Они не были жестоки. Они были добросердечны и умели любить по-настоящему. И она никогда не забывала об этом. — Он любит её, — выдавила она, не желая говорить об этом перед всей своей свитой. Но чувствовала, что это необходимо. — И он никогда бы не покинул нас. Если б только у него был выбор. — Но птицы не знают любви. Или на большой земле всё иначе? И если он любит её так уж сильно, почему он бросил её, оставил одну? Где он сейчас? Где Изумруд, который он должен был помочь найти? — Я не знаю, — переведя дух, спокойно ответила она, хотя сердце мучительно сжималось от страха. — Прости, Борра. Но я не буду выдвигать огульных обвинений без веской причины. Боюсь, что ты воспринял Диаваля очень поверхностно — увидел лишь то, чем он являлся внешне. Так же, как это сделали с твоим народом люди. Борра приоткрыл было рот, чтобы возразить — но так ничего и не сказал. В тот миг он казался таким же неуверенным и испуганным, как и Аврора — хоть и был гораздо старше, и опыта в том, чтобы скрывать свои чувства, у него накопилось куда больше; он был похож на утёс в пустыне, источенный песчаными бурями и холодными ночными ветрами. Но под каменной запыленной оболочкой скрывался фейри, что стремился заботиться и защищать. Она видела это в нём так же ясно, как видела любовь и доброту в Малефисенте и Диавале. И нисколько в этом не сомневалась. И именно благодаря Малефисенте и Диавалю она была мудрей, чем многие ожидали от неё. Малефисента научила её стоять на своём, не прятаться от своих страхов — а встречаться с ними лицом к лицу, вдохнула в Аврору веру в себя, твёрдую походку и грациозную стать. Диаваль научил её важности баланса и справедливости, научил преданности, научил смеяться страхам в лицо, ведь смех сумеет победить тьму. Они были так не похожи друг на друга, эта странная парочка, но в этой их инаковости таился ключ к разгадке их силы. Больно было думать о них. В разуме Авроры непрерывно прокручивались худшие из возможных сценариев, но нельзя было поддаваться этим мыслям. Она несла ответственность за эти земли, и теперь они столкнулись с ужаснейшей бедой, которая только могла постигнуть Болота: их Хранительница безмолвствовала, отстранившись от дел и от мира. И как будто мало было этого — Борра прилетел как обвинитель и вывалял имя Диаваля в грязи перед всем болотным народом. Но он прислушался к словам Авроры. Вразвалку прошёлся по поляне, молча зашевелил губами, обдумывая что-то. Пикси шарахнулись в стороны, когда он прошагал мимо них — но не улетели далеко, зачарованно глядели на него, так похожего на Малефисенту. — Хорошо. Пусть так. Мы подождём. И услышим правду от самой Малефисенты, — прорычал он. — Я передам ей просьбу вернуться к тебе. Сомневаюсь, что она оставит свою беременную дочь надолго. Заставь её сказать правду. Изумруд может быть крайне опасен в недобрых руках. Аврора боялась. Очень. Но её упрямство было не так уж просто переломить. Встав прямо перед Боррой (и обнаружив, что он был намного выше её), она расправила плечи и уставилась на него с таким негодованием, что пикси поодаль ахнули и сжались. — Я это сделаю, — отчеканила она, глядя ему в глаза. — Разумеется, я это сделаю, но вовсе не потому, что ты вздумал мне указывать. Я здесь не для того, чтобы бегать по чужим поручениям. Я здесь, чтобы заботиться о Болотах, и я с радостью помогу твоему народу, но ты не посмеешь больше говорить со мной вот так. Глаза Авроры сверкали яростью, но на хмуром лице Борры вдруг проступила лёгкая улыбка. Поначалу это выглядело даже пугающе, и пикси вздрогнули от страха — но он усмехнулся добродушно, и они успокоились. — Ты — истинная дочь Малефисенты, — отметил он, явно впечатлённый. — Признаться, у меня возникли некоторые сомнения, когда я увидел розовощёкую девушку с цветами в причёске. Может быть, я слишком привык выносить суждения с первого взгляда. — Может и так, — согласилась Аврора, не отступая ни на дюйм. — Но ты смелый и мудрый, как и положено вождю фейри пустыни. Избавь Диаваля от своего презрения. Он не стал бы использовать магическую реликвию. Он служит Малефисенте, и не стал бы красть Изумруд для кого-нибудь ещё. — Понял. У моего народа, Ваше Величество, есть одна поговорка; конечно, она родилась из вражды и предубеждений, но есть в ней доля правды. — Борра невесело усмехнулся. Расправил крылья, готовясь взлететь. — Какая же? — безучастно спросила Аврора. На несколько тягучих мгновений в светлеющем воздухе разлилась тишина. — Дайте ворону трут — и он научится разжигать огонь.

***

Диаваль летел несколько дней кряду. Он улетел не из пустой прихоти. Он улетел не потому, что устал от ссор. То, что произошло в пещере, было не просто ссорой. Он всё разрушил, полностью перечеркнул долгие годы дружбы и доверия. Память дробилась на болезненные осколки, и во всех них Малефисента отдавала ему последний приказ — покинуть её навсегда. Разбитый, опустошённый, безмолвно умоляя кого-нибудь, кого угодно пробудить его от худшего кошмара, он повиновался. Исчез. Слуга должен исполнять приказы. Раньше это никогда не останавливало его. Время от времени он отталкивал её от края пропасти злобы и мести, откуда не было возврата, потому что не хотел для неё такой участи. Она не знала счастья в одиночестве, когда мстительное безумие подкрадывалось всё ближе к её разуму. Он заботился о ней, спорил, уговаривал, жаловался, пока она не приходила в себя. И, кажется, он тогда совсем забыл о себе, не успел предостеречь. Он не осознавал, пока не стало поздно. Все эти годы он скатывался по наклонной медленно и неотвратимо, пока однажды утром не увидел её — и был словно поражён в сердце. Любовь. И в тот же миг он узнал: любовь — это тысячеликое чудовище. Это невыносимая боль и невыносимое же наслаждение. Он всё бы сделал для её счастья (даже если б пришлось пойти против её воли), и от этого неизбывно болело где-то глубоко, кромсая его на кусочки, пока от души не остались лишь рваные кровоточащие раны. Любовь была его пылающим гневом и ледяной тоской — и всё от её слов, от того, как много скрывалось под ними, а он не мог ничего поделать. Внутри него был заключён проклятый амулет, усиливший все чувства стократ, и он не мог достать его, не вскрыв клетку ребер. Она прогнала его — но он продолжал любить её, и это была худшая пытка из всех, что он знал. Как она могла быть такой жестокой? Как он мог быть таким безрассудным глупцом? Его действия привели её в ужас, вернули в ту кошмарную ночь, и он чувствовал себя настоящим ублюдком оттого, что посмел причинить ей боль. Он стремился сделать её счастливой, но в этом эгоистичном стремлении позабыл, кто он есть. Он потакал своим страстям, и в этом была его погибель: он позабыл, что он лишь простой ворон, а она… нечто намного большее. Ему была нужна Малефисента, а не госпожа. Всего на несколько мгновений. Он хотел только снять железные цепи с этой любви. А теперь платил за это сполна. Лишившись её и Болот, он лишился всего. Он сгинет во тьме без неё. И без Авроры. Снежный вихрь хлестал крылья. Земля впереди простиралась сплошь белой пустыней, слившейся с горизонтом. На морской глади колыхались огромные льдины. Что-то в этом было неправильно: на юге стояли жаркие солнечные дни. Совсем недавно на Болотах праздновали летнее солнцестояние. Он никогда не слышал о королевстве, что было покрыто снегом и льдом в июле, но был слишком измотан, чтобы искать приюта дальше. Крылья занемели от усталости и, наконец, отказали: он спикировал в холодный, безжизненный мир внизу и рухнул в развалины невдалеке от старой усадьбы. Всё было погребено под толстым слоем снега, и под его весом проломилась крыша ветхого сарая. Это место было заброшено. У него не было ни малейшего шанса найти себе пищу здесь. Не с этой противоестественной погодой, нависшей над странным королевством как проклятие. Но он был измучен до предела и весь продрог, и не думал, куда попал. Он улетел очень далеко, и только это было важно. Он знал, что замёрзнет насмерть, если не сдвинется с места. Но по-прежнему лежал, бессильно распластав крылья. Маленькое сердце неистово колотилось от напряжения. Он скользил взглядом по загадочному зимнему ландшафту. Деревья мёртвого леса впивались в тяжёлое небо, как чёрные острые когти. Это было так не похоже на его дом, зелёный и прекрасный, бурлящий жизнью, дом, где звенел серебряным колокольчиком смех Авроры. Сквозь тишину, накрывшую землю плотным одеялом, прорывались только завывания ветра. Да редкие пронзительные крики сов. И волчий вой. Диаваль вскочил, едва заслышав это. Крылья, сведённые судорогой, висели мёртвым грузом, а снег был слишком мягким и рыхлым, чтобы выкопать норку в нём. Он бросился к перевёрнутой тачке у забора. Памятуя, что он был таким приметным чёрным пятном на фоне белоснежного поля, он семенил к ней изо всех сил. Паника захватывала разум. Волки вышли на охоту. Волки и гончие псы испокон веков были злейшими врагами вороньего рода. Их обоняние и слух были достаточно остры, чтобы не пропустить ни одного ворона на своём пути, и они были беспощадны. Они легко убивали воронов, особенно — тех, кто не мог летать. Диаваль видел своими глазами, как это произошло с одним из членов его тогдашней стаи, который надеялся обхитрить сторожевых собак с тыквенной делянки. Мало что в его жизни могло сравниться с этим зрелищем. Самое страшное во всей ситуации было то, что он, с его разумом человека, был заперт в ловушке — в крохотном теле птицы, хотя способен был на гораздо большее. Он прекрасно помнил силу коня, мощь и свирепость драконьей ипостаси. Всё это жило на грани его сознания, как будто он мог превратиться в кого-то огромного и могучего в любой момент. Но он не мог. Ему нужна была Малефисента, а Малефисенты не было здесь. Он оставил её, дрожащую в беспамятстве, в той пещере. Слабый, задохшийся от ужаса, он упал возле опрокинутой тачки и тщетно ковырял клювом снег, чтобы прокопаться под неё. Их хриплое дыхание и рык были уже совсем близко. Их огромные ноги шумно приминали снег, и через мгновение, медленно повернув голову, он увидел их. Их было пятеро: всех оттенков серого, от сизоватого до почти чёрного. Вместо привычной алчной желтизны их глаза отливали голубым. Они подкрадывались к перепуганному ворону, оскалившись как голодные дворняжки. Диаваль застыл, неподвижно лёжа ничком. От страха он еле дышал. Из всех смертей — и быть разорванным волками?! Заснуть навеки от холода было бы стократ лучше, чем окончить свои дни бесформенным пятном крови и кишок на снегу. Ещё лучше было бы не умирать вообще. Он не мог нарушить обещание, данное Авроре. Он не мог предать её, как предал Малефисенту, он должен был вернуться к ней — чего бы это ни стоило. Совершенно неподвижный, Диаваль притворялся мёртвым и надеялся — вдруг они настолько глупы, что поверят в это. Они не поверили. Один из них бросился вперёд, но Диаваль был быстрее — слегка приоткрытая пасть, маленький шажок назад предупредили его. Взмахнув крылом, он запорошил снегом ледяные волчьи глаза и неуклюже метнулся ему под ноги в безумной попытке убежать. Несмотря на изнеможение, страх и воля придали ему достаточно сил, чтобы вспорхнуть с земли, но он не мог подняться высоко, лишь скользил на бреющем полёте вдоль колючей изгороди, чтобы не дать стае окружить себя. Но они были быстрее. Жаркая вонючая пасть вцепилась в хвост. Отчаянно каркая, Диаваль бил крыльями из последних сил, силясь выклевать глаза волку. Тот выпустил его, подбросил в воздухе — чтобы вновь вонзить клыки в живот и спину. Диаваль кричал в агонии, срываясь на хриплый визг. Вокруг него разлетались чёрные перья, и он бешено хлопал крыльями, оставляя на снегу багряные пятна крови, когда волк яростно встряхивал его. Это был конец. Его разорвут на куски. Он никогда больше не увидит свою семью. Он никогда не сможет попросить прощения у Малефисенты. И это было куда больней, чем острейшие зубы, раздиравшие кишки. Почти потеряв сознание, Диаваль перестал сражаться и беспомощно повис. Не в силах поднять голову, он тупо уставился в заляпанный его кровью снег под лапами волка. Ждал, когда их догонят остальные и растерзают его. Но они не спешили с этим. Пасть разжалась, он упал на холодную землю. Волк ухватил его крепче и поднял опять. Мир вращался, в голове клубился туман. Вверх тормашками он смотрел на деревья-когти мёртвого леса, куда тащил его волк, и среди них… Тёмный силуэт. Лица не было видно. Его очертания ползли, искажались, как будто его не было на самом деле — а был лишь сон или видение. Силуэт расправил чёрные крылья — и исчез. Всё исчезло. Всё погрузилось во мрак.

***

Ты будешь со мной? Когда он родится? Я хочу, чтобы вся семья была со мной в этот день. Он пытался говорить, но слова были точно осколки стекла, пронзающие горло. Конечно, он придёт. Почему он не сможет прийти? Ты для меня целый мир. Он пытался пошевелиться, но не мог. Дыхание перехватывало. Она должна была знать, что стала для него всем миром. Забери свою жалкую любовь и отдай той, кто её выдержит! Слёзы обожгли замёрзшую кожу щёк. Он не мог стереть их. Не мог даже открыть глаза. Всё, что он мог — это смутно осознавать, что он в человечьей ипостаси и не знает, куда попал и что тут происходит. Малефисента нашла его? Она его искала? Должно быть, так… ведь больше некому было обернуть его человеком. Но почему она не исцелила его? Простите меня, хотел сказать он, но вместо слов вырвался лишь невнятный жалкий хрип. Вина, страх и боль морской волной затопили грудь, он пытался унять это, но болело только сильнее, и новые слёзы текли по щекам. Губы щипало от соли. Я бы никогда не причинил вам боль, как он, никогда. Рука коснулась его груди. Он был не один, но это была не мягкая и тёплая ладонь Малефисенты. От острых ногтей по коже ползла ледяная ноющая боль, сковавшая сердце, и больше всего он хотел сбежать от этого прикосновения. Но незнакомец не причинил ему вреда. Если б только он мог облегчить агонию, пылающую во всём теле. И волки… если б он только мог отпугнуть волков. — Я могу спасти тебя, — женский голос пробился сквозь пелену страха и сорвавшихся с цепи мучительных воспоминаний. Голос был высокий, звонкий, как птичья трель. — Бедняга. Как хорошо, что мои питомцы нашли тебя. Хочешь, чтоб я тебя вылечила? Не в силах ответить, Диаваль боролся за каждый глоток воздуха. Питомцы? Волки действовали по её приказу? Он не мог сосредоточиться ни на чём. Несмотря на режущую боль в животе, он медленно уплывал в бессознательное, душное ничто, оплетающее разум скользкими щупальцами, просачивающееся в мысли безбрежной тьмой. — Если пообещаешь служить мне, я вылечу тебя, — быстро проговорил голос. Он был до странности счастливым. Он должен был вернуться. Должен был. Даже если его прогонят вновь. Он не мог оставить им память о себе как о предателе, которому было всё равно… он любил их больше всего на свете. Он должен был сказать им об этом. Цепляясь за реальность в нахлынувшем приступе боли и отчаяния, он едва заметно кивнул. Передав себя этим на милость незнакомки, потому что выбора у него не было. Моя королева, я бы отдал всё, чтобы быть там.

***

Сердце словно пронзило ледяным копьём. Что бы это ни было — оно застряло там, глубоко, куда он не мог добраться. Это было похоже на вонзившийся в душу шип, маленький, но колючий, пульсирующий медленно. Было так холодно. Он не мог и шевельнуть окоченевшими пальцами. Этот шип — чем бы он ни был — дышал стужей в одном ритме с мерным биением сердца, и с каждым выдохом по телу разливалась волна озноба. Тупая изнурительная боль затуманивала разум. Боль эта, вызванная ранами, проистекала потихоньку из тела, но голова ныла, налитая чугуном, когда он пытался привстать. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он пришёл в себя. Когда он открыл глаза, то не увидел вначале ничего — мир размывался цветными пятнами. Моргнул несколько раз, пока не прояснилось, потянулся руками к лицу, чтобы стереть грязь и кровь. Но не было ни крови, ни грязи. Изумленно глядя на человечью ладонь, он обнаружил — она чистая, и даже под ногтями проглядывали светлые полумесяцы. Торопливо огляделся. Никогда прежде он не был в этом месте. И чем больше деталей подмечал, тем неуютнее ему становилось. То был ветхий старый домишко. Толстые каменные стены кое-где обрушились, доброй половины крыши и вовсе не было, но снег, градом сыплющий с мрачных ночных небес, истаивал, как только залетал в дыру. Какая бы магия ни защищала эту лачугу от метели — она защищала и от мороза. Потрескивал закопченный очаг, в котелке над ним побулькивала, закипая, жутковатая зелёная жидкость. На облупленных стенах криво висели картины, испорченные до неузнаваемости плесенью и паутиной, пыльные полки усеивал колдовской скарб — друзы кристаллов, связки трав, чьи-то черепа. Кровати не было. Он лежал, укрытый отсыревшим шерстяным одеялом, в причудливо сплетённом из сухих веток и овечьей шерсти гнезде. В иной раз он удивился бы этому — но сейчас был ошеломлён совсем другим. Одеяло и огонь не могли изгнать застывший в нём ледяной шип, и когда он дёрнул рукой, на коже вспыхнула извилистая дорожка инея. Что-то было не так. Кто-то обернул его. Кто-то исцелил его — назначив свою цену. Это не могла быть Малефисента; что-то в его ипостаси было не так, что-то не было доведено до конца. Малефисента всегда обращала его идеально. Диаваль приподнялся на дрожащих руках, стянул одеяло, под которым был полностью обнажён. Подле гнезда валялась куча тряпья — чёрно-бурая, рваная, но всё же это была одежда. Неловко выполз из гнезда — боль сковывала движения, — встал на ноги, зажмурившись, когда в кишках что-то содрогнулось. Малефисента всегда исцеляла его до конца. Посмотрев вниз, он увидел новые шрамы на животе. Следы от клыков. Едва зажившие, розовые, выпуклые и гладкие. Пробежавшись по ним пальцами, он с горечью вспомнил, как получил их. Там, на заброшенной ферме, где охотились волки… запертый в ловушке тела, что не имело ни малейшего шанса выжить. Ему казалось, что прошло уже много недель с того вечера, с того обречённого празднества на берегу моря, когда он последовал за Малефисентой по её немому приказу и признался ей во всём. И она коснулась его лица так нежно, так невыносимо нежно, приглашая его пройти сквозь дверь, окованную железными цепями. Она доверилась ему. А затем он разрушил всё, разрушил животным, низменным инстинктом, что призывал дотронуться до её прекрасных перьев — а стоило бы придержать глупые руки при себе. Неужели это и впрямь стало гибелью двадцати лет неотрывной связи? И чем был этот краткий миг единения для Малефисенты? Будет ли она презирать его ещё сильнее теперь, когда он вынужден был присягнуть на верность кому-то другому? В горле застрял комок. Он был слугой Малефисенты, и ничьим более, но отказался от службы — ради призрачной надежды встретиться со своей семьёй ещё хоть раз. Но что они подумают о нём? Он был совершенно разбит. Как, как он мог быть таким круглым дураком, как он мог потерять всё, что имел — в одно лишь мгновенье? Мучительно медленно он натянул на себя грубое рубище, влез в стоптанные сапоги. Проковылял наружу и тут же упал на колени. Его вырвало. Только когда это кончилось, он заметил — за ним наблюдали пять пар глаз, пять пар голубых льдинок. Желудок снова скрутило, но он был уже пуст, и Диаваль утер рот трясущейся ладонью. С трудом выпрямился, уставившись на волков, что охраняли заброшенный дом. Они смотрели на него в упор, но не нападали, даже не двигались почти. Они лежали, расслабленные, как домашние псы у камина, только ноздри подёргивались, когда ветер приносил запахи издалека. Диаваль отчаянно перебирал пути спасения, но дом был заперт между излучиной скованной льдом реки и лесом, который казался непроходимым даже с виду. Единственная тропинка в поля пролегала мимо волков, и он не мог заставить себя приблизиться к ним снова. Волки вскоре потеряли к нему интерес, принялись игриво бороться, один из них рыскал по округе. Диаваль воспользовался этим, скользнув в дом, под его магическую защиту. Руки дрожали от потрясения и страха, он едва не падал в обморок — на грани удерживало лишь осознание того, что тогда он станет для них ещё более лёгкой добычей. Страх поглотил его разум, пожрал мысли без остатка, и он не заметил, что теперь не один в доме — что-то спустилось туда через дыру в крыше, когда он был снаружи. Натолкнувшись спиной на что-то твёрдое и крупное, он вскрикнул от неожиданности, резко обернулся; прижал кулаки к груди, готовый защищаться — что бы это ни было. Фейри. Не зная, радоваться ему или бояться ещё пуще, он осторожно отступил назад, оказавшись в западне между незнакомкой и волками. Невысокая, сухощавая, она едва была ростом ему по плечо — в остальном же была похожа на Малефисенту. Лохматая белая грива, украшенная мелкими косточками и веточками остролиста, струилась между двумя огромными встрёпанными крыльями — крыльями полярной совы. Платьем ей служил кусок некрашеной холстины, кое-как обёрнутый несколько раз вокруг тела, небрежно смётанный наживую. Она производила впечатление не то нищенки, не то дикарки — и это её совершенно не волновало. Или же она просто смирилась с этим. Рога цвета изжелтевшей от времени кости срослись на концах, образуя напоминающий Луну круг. Она казалась куда менее пугающей, чем другие фейри. Диаваль облегченно выдохнул. А потом она улыбнулась, и он похолодел от ужаса. Её светлые, точно талая вода, глаза цепко осмотрели его с головы до ног. Зубы у неё были острые, ухмылка злая и голодная, как у акулы. Казалось, что она может вырвать сердце этими кошмарными чёрными когтями и съесть, ещё бьющееся, прямо над его остывающим трупом. Впрочем, иной судьбы он для себя и не ждал. — Ты… — начал боязливо Диаваль, но жжение в горле превратило его голос в слабый хрип. Он указал на свою ипостась. — Как? Фейри стукнула по глиняному полу посохом, что сжимала в руке. — Ведьма, — пояснила она. Её высокий певучий голос был слишком мелодичен и мягок, не верилось, что он может принадлежать ей. — Это же очевидно. Глупая птица. Тебя по голове случайно не били? Дай-ка посмотрю, — Диаваль испуганно отшатнулся назад, и она залилась холодным звонким смехом. — Ничего, скоро ты ко мне привыкнешь. — Ты из Тёмных Фейри? — прошептал Диаваль еле слышно. — А где… — Нет, — рявкнула ведьма. Улыбка сползла с её лица. — Когда-то была. Но не сейчас. Видишь ли, они меня изгнали. Уже давно. Они не любили меня… Но теперь я здесь, и ты тоже. Мы далеко от Топких Болот, ворон. Так будет лучше. Вот увидишь. Он невольно вскинул брови, обернулся, выглянул за дверь, туда, где до самого горизонта простиралась бесконечная снежная пустыня и поджидали кровожадные волки. — Серьёзно? — саркастично осведомился он, не давая себе упасть духом. — И за что же тебя прогнали? За дурной вкус? Что-то огрело его по затылку. Мир помутнел и закружился, Диаваль тяжело осел, вцепился в скрипнувшую полку. В голове чуть прояснилось, он поднял взгляд на ведьму и посох в её поднятой руке. Она ударила его верхним концом, гладким и похожим на луковицу — не тем, которым он ожидал. Скривившись, он шагнул назад, упершись в стену, и фейри шагнула за ним тоже, вжимая его в каменную кладку. Угрожающе ткнула острым концом посоха в грудь. — Это так ты с Малефисентой разговаривал? — хладнокровно спросила она. — Если она была в хорошем настроении, то да, и частенько. Мы встречались раньше? — Меня зовут Винн, — прошипела она. Посох упирался в кожу, едва не царапая. — Лунная Ведьма. Я спасла тебе жизнь. Я твоя госпожа. Теперь мы связаны, теперь мы — вдвоём. Вместе мы достигнем невероятных высот! Так что изволь говорить со мной так, будто ты мне хоть немного благодарен. Она не нравилась ему. Ни капли. Она казалась неуверенной, неопытной в обращении со своей властью, неумело манипулировала им, полагаясь на страх. Кроме того… она взбесила его тем выбором, что предстал перед ним, когда его жизнь висела на волоске: поклясться служить ей — или умереть. Она могла бы помочь ему от чистого сердца, но помогла лишь ради собственной выгоды, тогда как Малефисента… Малефисента нуждалась в его помощи, но не заставляла его. Он предложил всего себя, увидев невыносимую боль, что шлейфом следовала за ней. — Ну уж нет, — прохрипел он и оттолкнул острие посоха. — Это всё твои псы. А тебе я ничем не обязан. Так что я отправляюсь домой, к своей семье… если ты, конечно, не возражаешь. И решительно вышел в ночь. Мгновенно пожалел об этом. Волки полукругом выстроились перед дверью, наблюдая за ним до жути умными глазами и вздёрнув клыки в предупреждающем рыке. Позади них всё терялось в зловещем тумане и снежных вихрях, и Диаваль понял: даже если он убежит от них, он не знает, куда идти. И далеко он точно не уйдёт. Напряжённо повернулся к Винн, не встречаясь с ней взглядом. — Ты обернёшь меня вороном? — Нет, — пожала плечами Винн. — Только если мне понадобится ворон. Человеком ты нравишься мне больше, — скабрезно ухмыльнулась она. — Ты не должен покидать меня надолго. Я наложила на тебя проклятие. И чем дальше от меня ты уйдёшь, тем больнее тебе будет. Ошеломленный, Диаваль медленно поднял руку, где серебрились узоры инея. Ледяной шип в груди — вот чем он был. Вот что душило его холодом. Он не почувствует и толики тепла, пока проклятие не рассеется, и, если ведьма говорит правду… побег убьёт его. Не было ни цепей, ни кандалов, но он был в тюрьме. Удручённый, он выбросил последнюю карту, что у него была: — Пожалуйста. Я только должен навестить Болота, пусть и всего на день… Мой… мой птенец, Аврора, она ждёт… — Ты и впрямь думаешь, что мне не плевать на какую-то жалкую человечку? Она не будет больше править этим убогим королевством. Она окажется на улицах Альстеда и будет клянчить милостыню. По-твоему, она сможет пережить зиму? И роды? Диаваль побелел от гнева. Уставившись на ведьму с холодной ненавистью, он боролся с собой, чтобы не попасться на удочку. — Это я захватила это королевство, — гордо продолжала Винн. — Никто не знает, но это была я. Я принесла эту чудесную погоду сюда, в Уикпон. Я принесла снег, лёд и страдания. Я захвачу и Альстед! И Болота, и Персефорест, весь мир! Объединю все королевства в одно, и править ими будет Зима. — О, — выдохнул Диаваль. — Ты служишь злу. Потрясающе. Правда. И ты хочешь, чтобы я стал твоим помощником, да? Жаль, но я уже занят. — Малефисента прогнала тебя прочь. Деревья передают все сплетни и слухи так быстро. Теперь, мой раб, мне плевать, кому ты там принадлежал — пусть даже самим богам. Ты мой. — В глазах Винн горели огоньки странной мании. — Ты был лучшим, сказали они. Такой красивый, такой смелый. Достаточно хорош для того, чтобы служить Фениксу. Ведьма приблизилась к нему, коснулась щеки прохладной ладонью. В нём кипела ярость, и он боялся шевельнуться — боялся, что набросится на неё, и она его изувечит. — Интересно, милая птичка… — прошептала Винн, и голос её был пронизан безумной злобой. — Окажешься ли ты достаточно плохим мальчиком, чтобы служить мне? Диаваль не удостоил её ответом.