Сердце фейри (The Treasure of Witches)

Спустя несколько дней Малефисента наконец вернулась в Лесной Замок в сердце Болот. К тому моменту Аврора уже сходила с ума; расхаживая босиком по ромашковой лужайке, она не видела ничего перед собой. Её беспокойство за Малефисенту и Диаваля, тех, кого она считала своими настоящими родителями, нарастало с каждым днём. Фейри были не слишком разговорчивы, когда речь заходила о бедах их племени — несомненно, они приобрели эту печальную черту за столетия угнетения и необходимости скрываться. Но теперь Аврора не знала, что происходит с её матерью, и это приводило её в отчаяние. Дубовый лист соскользнул с ветви, приткнулся к её ногам. Она остановилась, тряхнув золотыми локонами, наклонилась, разглядывая его. Странно. Листок был мёртв. Присев, чтобы поднять его, она увидела — он был изодранным, потемневшим, его посеребрил лёгкий слой инея. Которого не могло быть на Топких Болотах в середине лета. Лишь только она она хотела рассмотреть его внимательнее, как с небес донеслись шумные взмахи крыльев, и листок вспорхнул с ладони. С огромным облегчением Аврора вскочила с травы, щурясь от мощных дуновений ветра: Малефисента спускалась на землю. Несмотря на растерянность, беспокойство, даже злость — любовь к матери была сильней всего, и Аврора тут же обняла её с широкой улыбкой на лице. Малефисента не улыбалась. Она вообще улыбалась редко. Однако Аврора ещё никогда не видела её настолько потерянной. Зелёные глаза удивлённо смотрели на неё, словно ища что-то на её лице. Поддержки? Возражений? Что бы это ни было, она не нашла это.  — Мама, я так рада, что ты не ранена и с тобой всё в порядке, — Аврора отступила на шаг, оглядывая Малефисенту. Фея и в самом деле была такой же, как и всегда… кроме отрешённости во взоре. — Борра сказал мне, что с тобой что-то случилось. Они все так беспокоятся о тебе. И… пикси говорили, что над морем была зелёная вспышка, как шпиль в небе… — Она обернулась, полностью уверенная в том, что увидит Диаваля, терпеливо ожидающего превращения. Но его не было. Никого не было. И ничьё пение не доносилось из леса. — Мама, а где… — Нет. Они смотрели друг другу прямо в глаза. Единственное слово Малефисенты прозвучало быстрой и жёсткой отповедью, точно она хотела задушить ею разговор в зародыше. Она резко развернулась, зашагала прочь по луговине, пока высокая трава не поглотила её ноги по колено. Пружинисто шла меж гнёзд пикси, жестом отсылая их куда подальше и пришпоривая молчаливой злостью. Выкрутила кистью золотую спираль, сотворив вихрь, унёсший нерасторопных феечек на другой край луга. Что ж, настроение у неё явно было неважное. Упрямо следуя за ней, Аврора сверлила взглядом тёмную и тонкую фигуру фейри, её крылья, наморщив лоб. Она вспомнила вкратце разговор с Диавалем, когда тот вернулся из Альстеда. Подозрения укрепились. Конечно, он был слишком стоек, чтобы выдать ей всю правду, но всё же… он был так сильно расстроен оттого, что так долго держал свои чувства в тайне, закрывшись от всего мира. Сердце упало. Нахмурившись, она опустила взгляд на ромашки. — Он сказал тебе, верно? И поэтому его нет здесь? — Кто и что мне сказал, дорогая моя девочка? — Малефисента повернулась наигранно драматично, привлекая внимание Авроры. — О, Чудище. Только посмотри на себя. Ты прямо светишься. Как ты себя чувствовала, пока меня не было? Нужно ли, чтобы я осталась здесь? — Мам, пожалуйста, перестань. Со мной всё замечательно. Филипп всё это время суетился вокруг меня, пока я жутко скучала на этом троне. Я просто… — подступив к Малефисенте, она смотрела на ту с неуверенностью, и страх ледяными когтями стискивал сердце. — Пожалуйста. Я знаю: что бы ни произошло между вами — это только ваше дело. Но то, что его нет здесь… это совсем на него не похоже. Пожалуйста, скажи, что с ним всё в порядке! Она нервно теребила рукав, вспоминая отлёт Малефисенты. Пускай Диаваль продолжал шутить и маяться ерундой вместо дела, всё ясней становилось, что он был не так уж счастлив. Это видно было по его глазам, тёмным и задумчивым, словно он был где-то не здесь. Хотя Аврора никогда не понимала по-настоящему природу их отношений, порождённых магией, она знала — они не были просто слугой и его хозяйкой. Пусть даже если об этом не говорилось вслух. Она не могла и представить, каково было это — любить кого-то так глубоко и сильно, и быть разлучённым с ней впервые за многие годы. Не говоря уже о том, чтобы не сметь признаться в своих чувствах. Неудивительно, что он не выдержал, сломался, как плотина под неистовым натиском воды. Лицо Малефисенты не давало Авроре ни малейшей надежды. Фея смотрела на неё с непонятным, опасливым выражением; слегка дёрнула бровью — оставаясь бесстрастной. — Я не знаю, — ответила она наконец. Её губы дрогнули едва заметно, а затем она прикрыла глаза, прежде чем снова отвернуться, вскинув голову. — Я прилетела сюда, чтобы проведать тебя, Аврора. Я постоянно думаю о тебе, когда я там. Мне больно быть так далеко от тебя, когда ты… такая, — она неопределённо повела рукой на живот Авроры. — Я тоже постоянно думаю о тебе. О вас обоих. Что ты имеешь в виду — ты не знаешь? — в отчаянии воскликнула Аврора. — Мама, он был сам не свой. Я боюсь за него. И ты тоже. Он знал, что ты не примешь его, просто хотел быть с тобой рядом, ты понимаешь это? Ему хватило б этого для счастья. — Хватило б ли? — Малефисента вновь посмотрела на неё, и было неясно, не риторический ли это вопрос. Сделав небольшую паузу, она опустила взгляд опять. — Да, он рассказал мне о своих чувствах. А потом — одно за другим, как снежный ком, ну, как это всегда бывает, и этот болван вцепился в мои крылья. Наверно, он мог бы рассказать тебе об этом подробнее. Но я послала его прочь. В конце концов, на свете так много воронов, которые могут занять его место. Тысячи, — безжалостно пошутила она. Аврора потрясённо уставилась на мать. Всё становилось на свои места, картинка медленно складывалась. Малефисента была не так уж… равнодушна к признанию Диаваля, если позволила ему подойти так близко, что он дотронулся до крыльев. И это ранило её слишком глубоко; она лихорадочно стискивала посох. На кончиках пальцев крутилась зелёная, злая магия — но угасла, будучи задушенной её волей. — Есть тысячи воронов, — согласилась Аврора. — Но Диаваль — один. Как ты могла сказать это? Ты же знаешь, что последнее, чего он хотел бы — это причинить тебе боль. Он боготворит тебя. Он не Стефан! — ничуть не испугавшись вспышек магии, Аврора решительно встала перед Малефисентой. — Конечно, он коснулся твоих крыльев. Он же птица! Может быть, он просто не знал; может быть, вам стоило остановиться, обговорить всё на берегу, прежде чем… — Аврора! — в ужасе рявкнула Малефисента. — То, что происходит между мной и Диавалем, тебя не касается. У меня есть всё, что нужно для счастья. Ты, Болота, мой народ, и вскоре — ребёнок, которого ты приведёшь в мир, и я буду защищать его так, как только могу, и мне плевать, будет Диаваль на моей стороне или нет. — Всё, что нужно? — вздохнула Аврора с грустью. — Нет, не всё. Мама, ты боишься. — Не боюсь. Ну-ка расскажи, Чудище, чего мне бояться теперь? Аврора хотелось выть от разочарования. Но как бы то ни было, она слишком любила свою семью, чтобы сейчас поддаться этому порыву. Вместо этого, собрав остатки терпения, она вдохнула и выдохнула глубоко, чтобы подготовиться к неизбежному. К правде. — Любовь, — тихо пробормотала она, касаясь руки Малефисенты, сжавшей посох до побелевших костяшек. — Ты боишься снова полюбить мужчину. Вот почему ты прогнала его прочь. Я права? Это было между вами так долго, но в тот момент, когда вы облекли это в слова… Я знаю, это напоминает тебе о том, что ты так хотела бы забыть, но их виновника больше нет. Диаваль безгранично предан тебе, и только о тебе и думает. Ему не нужно ничего, кроме твоего счастья. Он сам сказал мне всё это. Аврора видела, как горло Малефисенты тяжело, судорожно сдавливает подступившей горечью, как её взгляд затуманился. Она хотела утаить это, но не могла. Это значило, что Аврора была права; и, хоть она испытывала вину за то, что вскрыла этот нарыв, знала: больше некому. Мать лишь спрятала бы этот скелет в шкафу. — Мне всё равно, — заявила Малефисента тоном, который не обманул бы даже грудного младенца. Аврора лишь покачала головой. На глаза навернулись слёзы. — Перестань. Пожалуйста, скажи где он, чтобы мы могли вернуть его домой. Мне страшно за него. После всех ваших ссор он всё равно прилетал сюда. Я не смогу без него. Он тоже моя семья. Взглянув ещё раз на расстроенную дочь, Малефисента вздохнула и соткала из воздуха деревянную чашу, волшебством наполнила водой. Воткнув посох в землю, она держала чашу обеими руками и пристально смотрела на поверхность воды, пока та не затянулась чернильной тьмой. — Я не чувствую его, — проронила она, и чуть качнула чашу. — Покажи мне Диаваля. Несколько томительно долгих секунд вода неподвижно чернела, но затем в сердцевине зародилось что-то — белая точка, что разрасталась медленно, как густая краска, ползла и извивалась тоненькими усиками. Они вцепились в края чаши, и вскоре затопили всю водную гладь этой странной, безупречной белизной. Чаша дрогнула — и замерла, не показав Диаваля, словно истину окутал колдовской белоснежный туман. — Покажи мне Диаваля, — повторила Малефисента настойчиво. Ничего не изменилось. И когда они вдвоём впились взглядом в безответный жидкий лёд, Аврора почувствовала, как ужас поглощает её рассудок без остатка. Она не знала, что означал провал заклинания — но разум её мгновенно пришёл к худшему из исходов, и оглушающая, непреодолимая боль нахлынула на неё неистовой волной. Зашумело в ушах, подогнулись колени, и она осела на землю, вытянулась посреди увядающих ромашек. Малефисента подхватила её на руки, судорожно прижала к себе. Но это не могло утешить Аврору, что уткнулась в плечо матери и наконец позволила себе выплеснуть весь страх, всю тревогу последних дней. Слёзы потекли по её щекам, впитались в платье Малефисенты, и Аврора вспомнила последний раз, когда видела Диаваля в человеческом обличье. Нечеловечески тёмные глаза влажно поблёскивали, но он улыбался ей так ласково и мягко, пусть и кривовато. — Его больше нет, — хрипло прошептала она. — Нет. Зеркало показало бы нам. Что-то…. что-то закрывает его от меня. — Тогда мы должны найти его! Мы не можем бросить его там одного. Он ведь даже не может вернуться к своим сородичам, — Аврора привстала на локтях, вцепилась в рукав платья Малефисенты дрожащими пальцами. — Тёмные Фейри обвинили его в краже Изумруда. — Что? — зрачки Малефисенты опасно расширились. — Борра был здесь. Он не доверяет Диавалю из-за его сущности. Он думает, что Диаваль похитил Изумруд, и остальные фейри тоже так считают… просто потому что обвинить больше некого. Это так несправедливо! — Он не мог. Он всё время был тут, с тобой. — Я знаю! А они ждут, что я тоже обвиню его… а я просто хочу, чтобы он был дома, в безопасности. — Аврора всхлипнула, утёрла слёзы. Поправила опрокинутую чашу. — Я просто хочу, чтобы с ним всё было в порядке. Малефисента склонила рогатую голову, крепче обняла Аврору, нежно переплела свои пальцы — с её. Горько нахмурилась. Её потерянный взгляд то и дело скользил по ветвям деревьев — в смутной надежде, что там вдруг появится кто-нибудь. Но лес был пуст и безжизнен. — Прости меня, Аврора, — выдохнула она, перебирая золотые локоны дочери. — Мне было так плохо тогда… Да, я была так напугана, но — я будто вернулась в ту ночь, и Стефан вновь отнял мои крылья. Я сделала с Диавалем то, что всегда мечтала сделать со Стефаном, если бы только смогла проснуться тогда. Я прогнала его прочь, так далеко, чтобы не видеть его больше никогда. Я причинила ему боль. — Слезинка предательски скатилась по точёной скуле. Ресницы слиплись, и она торопливо промокнула глаза. — Кажется, такова моя природа: проклинать, кого я люблю, и кто этого вовсе не заслуживает. Аврора обеспокоенно погладила Малефисенту по щеке. — Неправда. Твоя природа — это любить. По-настоящему. И такая любовь наносит ужасные раны в раздорах. Ты просто хотела защитить себя от боли и слабости, которой поклялась не испытывать никогда больше. — Она ласково улыбнулась сквозь слёзы. — Вы любите друг друга так сильно. Я всегда это знала. Мы должны теперь исправить ошибку, вновь собрать нашу семью в единое целое. Малефисента едва заметно кивнула в ответ. Когда они услышали голоса в небе, то запрокинули головы и увидели нескольких Тёмных Фейри, парящих над башнями Лесного Замка. Фея помогла дочери подняться на ноги. — Ну посмотрим, что за новости они принесли, — сказала она, и Аврора позволила взять себя за руку, чтобы дойти до опушки леса. — Чудище. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть его. — Я знаю, мама, — прошептала Аврора, но холодный склизкий страх так и скручивал нутро. — Я всё исправлю. — Я знаю. Знаю, что ты сдержишь слово. Удручённые провалом заклинания, они медленно возвращались к тронной поляне. Аврора не могла сделать и полсотни шагов без краткой передышки: опухли икры, ныла поясница. Ей тяжело было передвигаться самой, но она никому не позволяла носить себя в паланкине. Пусть у неё и не было крыльев, но пользоваться чужими она не хотела. Это она должна была заботиться об этом народце и защищать его, а не наоборот. И одного из них она уже не смогла защитить. Когда они добрались наконец до замка, Тёмные Фейри были уже там. Слишком вымотанная, чтобы поприветствовать их согласно церемониалу, она торопливо кивнула им и едва не рухнула на трон. Филиппа не было там — Аврора мельком подумала, что он, скорее всего, ушёл с пикси собирать ягоды на ужин или же встречать гонцов из Альстеда. Фейри выстроились перед троном, и Малефисента присоединилась к ним. Горделивая осанка выдавала в них существ своевольных, привыкших повелевать сами. Ясно было, что не все они благосклонно восприняли её положение среди них, но никто не посмел бы поставить под сомнение её авторитет. Это было бы плевком в лицо Малефисенте, последнему потомку священного рода. — Позвольте мне прояснить одну вещь, прежде чем вам дозволено будет высказаться, — холодно процедила Малефисента, шагнув к трону Авроры. — Я и слушать не желаю обвинений, которые больше похожи на бред безумца. Мой слуга не крал Изумруд. Все луны, прошедшие со свадьбы, он находился здесь, на Болотах, лишённый крыльев и связанный присягой на верность королеве. Всем всё ясно? Удо и Мерин коротко кивнули. Шрайк и Борра же переглянулись. Последний вышел из строя и опустился на одно колено, прижав к сердцу кулак в знак уважения. — Мы принесли свежие вести, и последнее, чего я хотел бы — так это обидеть или оскорбить тебя ими, — начал он осторожно, немигающе уставившись на Малефисенту песочно-серыми глазами. — Но двое моих разведчиков вернулись в пещеры, и были они крайне встревожены тем, что увидели. А видели они твоего слугу — как там его звать? — который прятался в дремучем лесу. В руках он держал Изумруд. Они готовы поклясться, что не лгут. Кровь застыла в жилах Авроры. Вцепившись в подлокотники трона, она пристально разглядывала Борру в надежде уловить обман в его словах. Но он казался таким же искренне взволнованным, как и все остальные. Он говорил не с обычным своим апломбом; скорее слегка опасался обсуждать это с Малефисентой, пусть у него и достало храбрости встретиться с ней взглядом. — Они сказали — его глаза были как две льдинки. Снежный вихрь сбил их с ног, и он скрылся в чаще, — продолжил Борра, поднимаясь на ноги. — Прости, что принёс дурные вести. Чёртова птица была тем самым предателем, которого мы так долго искали. Даже если он вернёт Изумруд… мы могли бы закрыть глаза на его сущность. Но не на его преступление. Аврора и Малефисента ошеломленно молчали. Они знали, что это не было и не могло быть правдой, но Борра говорил с горячей убежденностью. — Если позволите старухе сказать… — вмешалась, разрывая тишину, Мерин, укоризненно покачивая головой, как глубоко разочарованная Боррой мать. — А стервятничек-то наш ревнует! Прежде чем Борра нашёлся, что ответить, Шрайк яростно тряхнула разноцветными косами: — Его видели на северном берегу моря. Если вылететь сейчас, завтра Изумруд будет уже на острове! Я и сама готова лететь! — с тихим шорохом она распахнула яркие крылья огромного попугая. — Окажи мне честь, Малефисента. Позволь мне вернуть реликвию твоего клана. Я буду счастлива сделать это. — Нет. Не Малефисента и не Аврора отдали этот приказ. Его отдал Удо, вождь фейри севера, увенчанный белоснежными перьями. Его светлые до прозрачности глаза излучали нескрываемый ужас. Всегда стойкий и невозмутимый, он и сейчас не болтал попусту, говорил медленно и веско, чётко отвешивая меру каждому слову: — Мой клан тоже принёс вести. И я боюсь, теперь мы знаем правду о пропаже Изумруда. — Он запрокинул голову, вглядываясь в бескрайнее небо. — Чувствовали ли вы этот странный холод на рассвете, друзья мои? Видели начало зимы? В пещерах сегодня выпал снег. Это нечто чуждое нам. Я тоже выслал поисковый отряд, и когда они летели на север, они наткнулись на колдовскую вьюгу, которая с каждым днём продвигается всё дальше через море, и мощь её не знает границ. То была непроницаемая стена зачарованного льда и ревущего ветра. Я и сейчас слышу, как она близится к нам… Фейри внимали ему, лишившись дара речи. Удо смежил на миг веки — более ничем не выразив своих чувств и почтительно склонил голову. — Удо, — твёрдо, но с достоинством обратилась к нему Аврора. — О чём ты? — Вьюга эта может означать лишь одно. Лунная Ведьма вернулась. Диаваль был прав: фейри выкрала Изумруд, фейри, которой нет равных в искусстве иллюзий. Она обратила силу Изумруда в эту бурю. — Лунная Ведьма? — спросила Аврора, которая ничего не смыслила в легендах фейри. Малефисента, казалось, тоже не понимала, кто это и что это означает, но все остальные… им было явно не по себе. — Кто она такая? Удо наконец взглянул на королеву, и взгляд его был полон застарелого стыда и муки. — Моя сестра-близнец. С самого детства она была зла, завистлива и жадна до власти. Когда она созрела, она искала и искала свою пару много лет, но никто не взял её в жёны. Она приняла их отказы на счёт своей внешности! — Удо скрипнул зубами, стиснув челюсти. Рассказ давался ему тяжело, сквозь угрызения совести и смущение. — Я старался проводить с ней всё своё время, но сам я вскоре обзавёлся семьёй. Одиночество надломило её. Без чужого внимания она была как без воздуха, и обида пожрала её сердце, когда она поняла, что никто из нашего клана не хочет быть с ней. Она выучилась колдовать метели, упивалась буйством стихии. Когда-то она попыталась похитить нашу реликвию, Совиное Око, но твоя мать помешала ей, — многозначительно покосился он на Малефисенту. — Твоя мать была хранительницей нашего народа до тебя. Она видела опасность в Винн и приказала мне принять решение. Я приговорил её к изгнанию, и она улетела на север. Среди нас ходили слухи, что она попала в шторм. Только был ещё слух о том, что она обманула Луну, та сжалилась над ней и вернула к жизни. Должно быть, тогда она затаилась и выжидала подходящего часа — и вот он настал! Она украла Изумруд, чтобы истребить последнего Феникса и забрать его силу себе во имя тьмы и зла. Все замолчали, обдумывая историю. Поразмыслить и впрямь было о чём, особенно Малефисенте и Авроре, которые никогда прежде не слышали о Винн. Но они искренне верили, что Удо не стал бы рассказывать о ней, если б не был уверен в её причастности. В отличие от Борры, издевательски ухмыльнувшегося: — Так и тащишь сказочки за собой уже столько лет? Винн мертва. Мои ребята видели Диаваля с Изумрудом. Как-то это больше похоже на правду, чем Луна, воскрешающая злых колдуний. Полетим на север! Вернём сокровище, пока оно не попало в ещё чьи-нибудь руки, — нетерпеливо настаивал он. — Поздно, — спокойно ответил Удо. — Слишком хорошо я знаю сестру. То, что видели твои разведчики, было лишь иллюзией, укрывшей от чужих глаз захваченные Винн земли. Видели то, что хотели видеть. — Он снова посмотрел на Малефисенту и Аврору, сжав губы в тонкую линию. — Ваш друг улетел на север. Я полагаю, что он невиновен — но останется таковым только до тех пор, пока Винн не схватит его. Сердце Авроры сводило страхом. Было так холодно, но на глаза навернулись горячие слёзы. Она отупело смотрела на Удо. Заклинание Малефисенты показало беспросветную белизну, колдовской снежный туман. И лёд. Быстро сморгнув слёзы, она всё же взяла себя в руки. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, боясь ответа. — Винн захочет добраться до потомка Феникса. Если она поймёт, как Диаваль связан с Малефисентой, то… Есть ли месть слаще, чем отобрать то, чего не было у тебя никогда? — Удо сжирал чудовищный стыд, он преклонил колени ещё раз, прижав ладонь к сердцу. — Прости меня за ошибку, совершённую когда-то. Даже я не подозревал, что она осмелится на реванш. — Нет, — пробормотала Малефисента. Шагнув к нему, она судорожно вздохнула, стиснула посох. Неясно было, что она чувствовала — страх? печаль? гнев? Или, быть может, всё сплелось воедино, заставляя перья едва уловимо трепетать? Но говорила она ровно и бесстрастно. — Это не твоя вина. Ты сделал что должно. Скажи мне только — как пройти сквозь бурю? Фейри выглядели озадаченными, все они будто хотели высказать опасения, но не могли собраться с мыслями. Все — кроме Мерин. Та сурово нахмурилась и ткнула в Малефисенту собственным посохом. — Исключено. Лунная Ведьма не знает жалости. Давным-давно имела я глупость учить эту девочку магии. Она использует Диаваля и Изумруд, чтобы заманить тебя в ловушку и убить, и на этот раз там не будет спасительных слёз того, кто любил тебя. — Старейшина решительно шагнула к ней, коснулась плеча. — Наш клан уже лишился вождя. Мы не можем потерять ещё и тебя. — Не сомневайся во мне, — ответила Малефисента безо всякого выражения. — Что за силу ни обуздала бы Лунная Ведьма, она — ничто по сравнению с моей. Я разорву её в клочья за то, что она отняла принадлежащее мне. Феи продолжили спорить меж собой, но Аврора уже не слышала их. Она боялась — но не могла позволить разуму пойти тёмной тропкой страха. Как королева она должна была обдумать все варианты, и она понимала, что из-за этой Лунной Ведьмы могут настать жуткие времена. Жестокая, мстительная Зима ежемоментно приближалась к Болотам, и Диаваль… отец… скорей всего уже попался в её цепкие лапы. Быть может, и смерть теперь была бы не такой ужасной участью для него. Так он хотя бы мог избежать пыток. Она попыталась представить развитие событий получше. У них ещё оставалось время. Малефисента полагала, что Диаваль всё ещё жив, и Изумруд где-то неподалёку от него. Но как пробиться сквозь бурю, если это пугало даже фейри? Она искренне не желала, чтобы хоть кто-то из них был ранен или убит, но время утекало сквозь пальцы, а они всё ещё не знали, что предпринять. Суровый мороз захлестнёт Болота, а Диаваль… он исчезнет, будто и не было его никогда, и сердце Малефисенты разобьётся вновь. Обезумевшая от отчаяния, Аврора вскочила с трона, чтобы вклиниться в бесплодную перебранку фейри, как вдруг небо провернулось вокруг земной оси. Живот заныл, сердце колотилось с перебоями, и звенело в ушах, затмевая все прочие звуки. Она помнила только, что нужно защищать ребёнка, и осела на землю, беспомощно обнимая живот. Всё поглотила безбрежная тьма. Она не могла сдаться. Нет!

***

Королевство Уикпон было огромным и пустынным. Столицу погребли снежные курганы, и только главные улицы худо-бедно расчищали те, кто ещё мог держать в руках лопату. Остатки горожан коротали время в тёплых пабах и искали убежища в гигантском чёрном замке, возвысившимся над городом. Неуютное было здание, одинокое, давящее высотой — шпили башен терялись в низких облаках, обложивших хмурое небо. Облетая их, Диаваль заметил горгулий, охранявших узкие окна-бойницы. Каменные уродцы были испещрены трещинами под слоем изморози. Прошло несколько дней плена. Он пытался считать их, но бросил; всё слилось в тошнотворную кашу. Уже не помнил, сколько ночей провёл посреди волчьей своры, отбиваясь, когда они приближались к нему, и до рассвета не мог сомкнуть глаз. Не помнил, сколько раз Винн отправляла его в город, чтобы украсть еды у людей, и так едва сводивших концы с концами. И непременно украшений — она радовалась им как ребёнок. Диаваль когда-то подворовывал ради пропитания, потом — по редким просьбам Малефисенты. Но он не мог смириться с жестокостью Винн, и поэтому грабил только придворную знать, обретавшуюся в замке. В тот день он смог стащить целую буханку хлеба и гроздь редкого красного винограда из южных стран. И сверкающую брошь, что сорвал с платья ничего не подозревающей пожилой леди. Но его терзала совесть, и вскоре он вернулся, чтобы уронить брошку ей на колени. От её улыбки холод отступил на мгновение. Чем сильней он отдалялся от ведьмы, тем хуже его колотил озноб проклятия. Она ждала его на заброшенной ферме всего в паре миль от города, но он уже не чувствовал лап. Дрожь изнуряла. Ледяная колючка пульсировала в сердце, жалила остро, и волны холода прокатывались по телу до кончиков крыльев и обратно. Во сколько бы одеял он ни кутался — он не мог согреться. Это было невыносимо. Винн только скалила зубы, когда он жаловался. Он до смерти боялся возвращаться, но было так холодно, что он едва мог взмахнуть крыльями. Он сцапал ещё одну гроздь винограда с обеденного стола (с каждым днём блюд на нём становилось всё меньше) и полетел обратно к лесу, темневшему на горизонте. Спикировал к излучине скованной льдом реки, где едва виднелась крохотная лачужка, миновал волков в поле. Проскользнул в дом, сбросил виноград на стол прямо перед Винн. Винн покосилась на его добычу, не слишком впечатленная. Щёлкнула пальцами, и Диаваль перетёк в человеческую ипостась, тут же всунув закоченевшие ладони в подмышки. — Это что, всё? Никаких сластей? Никаких побрякушек? — Винн была явно опечалена тем, что получила. — Так не пойдёт. Разве этим ты должен угощать госпожу? Старайся лучше. Диаваль посмотрел на неё с ненавистью. — У многих горожан нет и того. Как они должны растить хлеб в такую погоду? У них есть маленькие птенцы, о которых нужно заботиться, а ты делаешь всё, чтобы они умерли! Ты ведь знаешь это? — И? — безо всякого интереса ответила Винн. — Это же люди. Безмозглые, докучливые, неспособные к магии. Они веками истребляли мой народ. Тебе не кажется, что они заслужили это? — Да неужели? Эти люди? Эти фермеры и их дети заставили твоих соплеменников прятаться в пещерах? Да будь оно так, я тоже научился бы колдовать, а я, как видишь, даже фокусы показывать не умею! Спорить с Винн было опасно. Когда он пытался возражать ей, то неизменно падал на колени от ударов посохом. Но он был так зол и удручен, что ему было всё равно. Его настоящая госпожа, Малефисента, совершала ужасные поступки, но никогда не была истинным злом. Никогда она не порабощала магией целое королевство, и всегда прислушивалась к гласу рассудка, даже если ей не очень-то это и нравилось. У неё было доброе сердце, пусть и израненное, но полное любви и заботы. Винн была другой. Казалось, что она и вовсе неспособна любить. Диаваль не сталкивался прежде ни с чем подобным, и совершенно не хотел руками жар загребать лишь по её приказу, но она заставляла его мстить тем людям — и у него не было выбора, потому что он оставался в живых лишь по её милости. Только так у него ещё была призрачная надежда свидеться когда-нибудь с Авророй и Малефисентой ещё хоть раз. Было так ужасно служить безумной ведьме, повиноваться любому её слову. Каждый раз, когда она приказывала красть у обездоленных, умирающих с голоду людей, она наживую вспарывала его и так изорванную душу. Он не так давно избавился от славы злого духа-прислужника — а теперь был оторван от дома, от тех, кого считал семьёй. Беспрекословно подчинялся убийце. Аврора… что она сделает с ним? Что подумает о нём? Сможет ли Малефисента простить его? Или же они забудут о нём, будто и не было его никогда? Когда он лежал без сна там, снаружи, с волками, он вдруг задохнулся осознанием: никогда прежде он не был так одинок. Одиночество оказалось худшей пыткой, которую только мог вынести человек, и он всхлипывал от боли, когда вспоминал всё, что у него было — и чего он лишился, что утекло, как песок сквозь пальцы. Из всех его ипостасей человечья одержала верх: после того, как его обратили впервые, он навеки обрёл способность рассуждать и чувствовать. Это был бесценный дар взамен на службу и беззаветную верность. Но всё исчезло без следа, заледенело под проклятьем, стиснувшим сердце. Зачем он вообще ввязался в эту перебранку? Винн противилась любой попытке переубедить её, была глуха к его увещеваниям. Но под отчаянием, под гневом, под презрением, в глубине души он верил — где-то в ней осталось ещё добро, и это приводило его в бешенство. Воспользовавшись тем, что она так и не ударила его, Диаваль всё же расправил плечи и смело встретил взгляд её безжалостных светлых глаз. — Ты хочешь, чтобы Зима поглотила весь мир? И что дальше? Будешь ли счастлива? Люди истребили чуть не всех Тёмных Фейри, думаешь, они не доберутся до тебя? Ты одна во всём свете. — Он шагнул к ней, увещевающе всплеснул руками. — Ты ещё можешь всё исправить. Сними проклятье с королевства! И они простят тебя, примут как друга. Винн уставилась на него в один бесконечно долгий миг — и захохотала. Скрипуче, немелодично до звона в ушах — так могли бы сосульки ссыпаться на гладь замёрзшей реки, так стекло могло растрескиваться на мириады осколков. Диаваль отшатнулся от Винн, когда та замолчала так же резко, как и начала смеяться. — А ты смешной, — саркастически похвалила его ведьма, глядя на него прямо как капризный ребёнок, готовый сию минуту разразиться отвратительным плачем. — И глупый. Знаешь, многие приходят в эту жизнь, не имея ничего за душой… кроме смазливого личика. Мир — не Болота, где можно развеять вековую вражду цветочками и заверениями в дружбе. Ты был диким зверем. Ты должен помнить это, пусть она и приручила тебя. — Она жёстко усмехнулась, обнажив клыки в кривой гримасе. — Люди не друзья нам. И Тёмные Фейри тоже. И ты должен благодарить меня за то, что я избавила твою жалкую жизнь от них. — Ох ты ж! — демонстративно взвился Диаваль, пришпоренный внезапным гневом. — И правда. Где только были мои манеры. Спасибо, что едва не убила меня, и спасибо, что отняла у меня всё — ради откровенно безумной войны… Затылок взорвался болью. Диаваль сполз по стене, судорожно вцепляясь в щели старой кладки. Дотронулся до мучительно пульсирующей ссадины, хрипло рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. Увенчанные когтями тонкие пальцы обхватили горло, прижали к холодным камням. Он не сопротивлялся. Сама по себе Винн наверняка была слабее него, но умела колдовать. Человечья ипостась была бессильна перед ней. — Что осталось у тебя, чего ты ещё не лишился? — вопросила Винн обманчиво бесстрастно. Когти впились в кожу, сдавили гортань, напоминая: она может убить тебя в мгновение ока. — Ты пытался преподнести это ей. Но… ты был слишком плох для неё. Так? Да. Я знаю, каково тебе пришлось. Луна привела тебя ко мне, и теперь мы будем вместе: фейри и её верный слуга, отвергнутые теми, кто должен был полюбить их… — её хватка ослабла, но кончики когтей предупреждающе покалывали шею. Она мечтательно улыбнулась, ахнула восторженно: — Мы будем едины с природой! Ты скоро забудешь её, милый мой воронёнок, ты научишься любить меня, а не её… И тогда он увидел это. Зелёный всполох. Он болтался в связке её бесчисленных ожерелий. Затерянный среди кристаллов и крошечных черепов, он всё же выделялся — так поражённый гангреной палец издалека виден на здоровой руке. Внутри него золотыми искрами безмолвно сияла неведомая сила. Диаваль вдруг задохнулся от невыносимой тоски. И не заметил сначала, как холодные пальцы соскользнули с горла, потянули за шнуровку на вороте. Резко придя в себя, поднял взгляд на игриво ухмылявшуюся фею. По спине стекал ледяной пот. В виски набатом била мысль: а если это и есть Изумруд Феникса?! Безотчётно оттолкнул её руку. Зря. — Что ты делаешь? — глухо прошептал он, запахнув разошедшуюся на груди рубаху. — Не Луна привела меня. Это твои волки на меня охотились. — Ты был дарован мне! — льдистые глаза Винн сузились от гнева. Она молниеносно припечатала Диаваля к стене, вздёрнув за шиворот; белоснежные крылья раскрылись вокруг них ослепительной клеткой. В тот миг она была до жути похожа на волка: сухие губы скривились в голодном оскале, хоть Диаваль и смог накормить её сегодня. — Сегодня ты подвёл меня этими жалкими подачками, но я дам тебе шанс исправиться. Ну разве я не хорошая хозяйка? Мысли возвращались к зелёному камню. Диаваль прикидывал, как бы украсть его половчее. Тот легко поместился бы в кулак, кожаный ремешок рядом с ним истёрся, истончился — чтобы взрезать его, хватило бы даже кухонного ножа. Сложней всего было стащить его у Винн… и скрыться незамеченным. Что-то подсказывало ему, что это будет та ещё задачка. Но это был Изумруд. И ничто иное. Он напоминал глаза его настоящей госпожи, глаза самого Феникса, затопленные нежной зеленью и золотом, и магией такой мощи, что и представить себе нельзя — но ему нравилось пытаться. Диаваль помнил, что Изумруд многократно преумножал магию владельца, и тут же понял, откуда взялась чудовищная зима, окутавшая Уикпон вечной тьмой и холодом. Проклятие, безжалостно пронзившее сердце. Умение Винн — с грехом пополам, но всё же! — превращать его. И всё благодаря Изумруду. Золотая магия внутри пульсировала сердцебиением. Быть может, оно трепетало в унисон с сердцем Малефисенты. Чуть не взвыв от той же разрывающей душу тоски, Диаваль нашёл в себе силы оттолкнуть Винн, узкие ладони которой хаотично оглаживали его бёдра. — Нет! — отрезал он. Всё в один миг обернулось кошмаром, и ни о чём в жизни он не мечтал так, как о том, чтобы улететь от этого жуткого дома как можно дальше. От ужаса тошнило. Он и не думал, что может быть ещё хуже. Винн уставилась на него, ошеломленная отказом. — Нет? — пугающе тихо спросила она. — Что значит — нет? Даже после того, что она сделала с тобой? — Я… — голос надломился от неверия. Вжавшись в стену, он маленькими шажками двигался к двери. — Нет. Что? Нет, я — я просто иду к волкам. А ты можешь насладиться виноградом. Только что стянул с людского стола. Твой любимый… Ведьма бесстрастно смотрела на него, стиснув кулачки. Диаваль вдруг ощутил себя как у подножья огромного вулкана, готового взорваться огнём и дымом — только этот вулкан изрыгал снег и лёд. Надрывно звенела тишина. От её шёпота кровь застыла в жилах. — Ты поклялся служить мне, — напомнила она, угрожающе качнувшись вперёд. Крылья угрожающе распахнулись. — Мы связаны навеки. Хочешь узнать, что будет, если ты отвергнешь эту связь? Он предпочёл не узнать бы этого никогда. Но это не могло быть хуже, чем то, от чего он отказался. Трясясь от страха, Диаваль медленно отступил к двери. Ворон внутри яростно каркал, что это против самой его природы. Человек же оцепенел. Разум не мог осмыслить это. — Я не твой, — еле слышно выдавил он, теребя рукав. — Отойди от меня. Прошу. Шип в сердце вдруг накалился льдом добела. Волна озноба прокатилась по телу, обдала инеем кости, иссушила губы; слёзы брызнули из глаз. Прежде чем до него дошло, что она хочет сотворить, пронзительный вопль вырвался из горла. С ужасом осознав, что она заставит его прочувствовать на своей шкуре каждый миг обращения, он впервые в жизни попытался ему воспротивиться. Диаваль весь сжался, моля тело не предавать — но оно ему больше не принадлежало. Ледяной вихрь обжёг кожу, вонзился тысячью игл. Боль впилась острыми клыками, и навстречу им изнутри тянулись такие же клыки. Диаваль упал на колени. Словно град ударов плети обрушился на него, а затем… Диаваль поклялся себе, что не будет кричать, не будет веселить её, но всё его упрямство истёрлось вмиг, стоило начаться превращению. Он чувствовал, как ломаются кости, как горит и рвётся плоть, как из челюсти прорастают новые зубы, и как сжимается в невидимых безжалостных тисках череп. Содранная глотка клокотала жалобным скулежом. Он корчился в муках, мечтая лишь об одном — прекратить эту пытку. Злая магия сжигала тело подобно молнии, и некому было зачаровать его от боли, как это всегда делала Малефисента. Он не знал, сколько длилось обращение. Казалось, что эти дикие хрипы издаёт вовсе не он, и это всё — всего лишь кошмарный сон, ведь не может же, не может, не может человек так стонать… Когда всё было кончено, он, едва не проваливаясь в бессознательную темноту, растянулся у ног Винн жалким истерзанным волком. Он не мог и пошевельнуться. Сердце еле билось. Когда его поволокли куда-то за задние лапы, он не сопротивлялся, и вскоре его швырнули в сугроб. Волки шумно пыхтели, обнюхивая его. — Ты ничтожество, — прошипел голос ему на ухо. — Пустое место. Как думаешь: если б они хотели тебя вернуть — разве не были бы они уже здесь? И так он лежал всю ночь — изломанный сгусток черноты на ослепительно белом снегу.

***

Хранительница Болот провела три дня и три бессонные ночи у постели дочери. Ту снедал лихорадочный жар. Три дня и три ночи Аврора не приходила в себя, металась в бреду, несмотря на все старания стайки перепуганных до смерти феечек. Филипп задремал подле её цветочного ложа. Он не покидал жену с тех пор, как узнал о её неожиданной болезни. Три дня и три ночи молчали волшебные леса Топких Болот. Никто не смеялся. Не каркали вездесущие вороны. Лишь северный ветер завывал в оголённых ветвях деревьев, ворошил опавшие листья, шаг за шагом завоёвывая Болота и оставляя за собой лишь грязь и холод. Боясь, что Аврора поддастся горю и не проснётся больше никогда, Малефисента не могла оставить её. Когда на землю опустились сумерки — предвестники четвёртой ночи, — Малефисента поднялась наконец, подошла к пруду, блестящей круглой монетой лёгшему посреди рощи Авроры. Светлячки реяли над водной гладью, как летучая надежда, вспорхнули вверх, когда фея воздела руки и мягко тронула пруд магией. — Покажи мне Диаваля. Прозрачная вода почернела; белая точка иголкой пронзила сердцевину пруда, вязкими завихрениями поползла к берегам, словно кто-то плеснул в воду молока. Лёд тонким зеркалом затянул озерцо. Наблюдавшие за Малефисентой феечки в ужасе ахнули, закрыли крошечные личики ладонями, попрятались в увядающих цветах, вплетённых в ивовый полог. Малефисента опустила руки, вглядываясь в замёрзшую поверхность пруда. Где-то там, в глубине, рядом с её сердцем едва заметно подрагивало другое — связанное с ней древней магией. — Милая моя птица, — прошептала она, нарушив тишину, склонила голову. — Не смей сдаваться.