Сердце фейри (The Treasure of Witches)

Заброшенный дом выплыл из снежной пелены. Диаваль стоял на берегу реки и пристально смотрел на него. Проклятие терзало сердце слабее — сказывалась близость Винн, но руки всё равно тряслись, судорожно стискивая корону. Позади тоненько заржала лошадь, прихваченная из конюшни в городе. Боль от раны вгрызлась в живот, когда он продолжил идти вперёд. Но это было хорошо: она очищала разум от мыслей. Поход в столицу дал ему достаточно времени, чтобы осмыслить совершённое Винн, хотя он всё ещё многого не понимал: не понимал, почему и как это произошло, не понимал, что это означало, и мучился от того, что его предало тело — и заставило его предать Малефисенту. И пусть Диаваль ещё никогда прежде не чувствовал себя настолько использованным и уязвимым, мысль о том, что он раз и навсегда потеряет свою госпожу из-за этого всего, из-за своей ошибки — была хуже стократ. Ведь чем вообще он был без неё? Волки молчали, когда он опасливо проскользнул мимо них. Вся пятёрка подобралась, наблюдала за ним с интересом. Прозрачно-голубые глаза светились ледяным огнём. Пасти были вымазаны кровью последней охоты. Диаваль надеялся лишь на то, что без Изумруда Винн не может управлять ими, иначе… иначе они попросту разорвут его в клочья за попытку побега. В их взглядах — взглядах голодных хищников, — не было ни проблеска разума. Безжизненная, всепоглощающая, бесконечно жуткая пустота. Он шёл точно в безмолвном сне. Лишь биение сердца грохотало в ушах. Всё его естество восставало против того, чтобы вернуться к ней, чтобы вновь увидеть её, её когти, её клыки — но не было выбора. Или вернуться — или собственными руками погубить целое королевство. Или вернуться — или не сдержать клятву, данную Авроре. Душа едва не выпорхнула из тела, стоило только переступить порог. Будь корона из мягкого золота — выгнулась бы уже под занемело сжатыми пальцами. Там, где он держал корону, на сверкающем серебре змеились инеистые узоры. — Ты сделал это! — ахнула Винн. Неверяще протерев глаза, бледным призраком выпрыгнула из гнезда, словно дикий зверь — на добычу. Рванулась вперёд, выхватила корону, безумно хохоча, закружилась в танце, воздев руки. — Ты сделал это! Ты достал её! Бедняжка, бедняжка Мера. Сначала она потеряла своего короля, а нынче станет первой королевой, которую свергнут! — замерев на месте, она разглядывала корону на свет, восхищённо улыбаясь ей. Из-за рогов она не смогла бы её надеть — но, кажется, и не хотела; бросила королевскую регалию на стол. Повернулась к Диавалю и выдохнула с облегчением. — Старейшина моего клана когда-то предсказывала, что я стану великой, если изберу верный путь. И вот, наконец! Всё только начинается. Я королева, королева, королева! Вновь рассмеялась, приплясывая на месте, — этим странным своим смехом, похожим на перезвон сосулек. Посмотрела на Диаваля, улыбнулась кокетливо. Он молился, чтобы та не заметила бьющей его лихорадочной дрожи. Стиснув зубы, терпел, когда она трепыхала ресницами, терпел, когда она обвила шею руками, вынуждая склониться. Но хуже всего стало, когда она прижалась к его губам своими, холодными и сухими. Он пытался вырваться. Но тело закаменело, не слушалось. От страха мутило. К счастью, Винн не замечала этого всего — она попросту не отпускала его, предупреждающе стиснув когтями шею. Казалось, что это будет длиться вечность — но она ослабила хватку наконец, напоследок игриво куснув за нижнюю губу. Хихикнула — и уткнулась лицом в плечо, неспешно оглаживая грудь. — Ты украл этот наряд из замка? Тебе идёт, — усмехнулась она, словно не видя его неприязненной гримасы. — Ты похож на принца. Принца, что пришёл добиваться своей милой королевы-фейри. Но, может быть, королева не хочет принца. Может быть, королева хочет, королева жаждет его истинной природы. Коготь подцепил верхнюю пуговицу. Слишком близко к коже. Слишком страшно. Диаваль впился ногтями в ладони, прикрыл глаза. Ни о чём на свете он не мечтал так яро, как о том, чтоб оттолкнуть её. Но нужно было выждать, усыпить её бдительность, чтобы застать врасплох. И вновь она не заметила его дрожи, принявшись медленно расстёгивать рубашку сверху вниз. — Не человек, — продолжала она. Остановившись на полпути, кончиком когтя очертила шрам — птичью лапу. — Дикий зверь. И оттого ты лучше любого из них. Ты был предназначен мне. Ты существуешь для меня. И теперь мы обручимся, мы сольёмся воедино под Луной! — заносчиво растягивая отвратительные слова, почти пропела Винн. Она пятилась, тащила Диаваля за собой, пока край стола не ткнулся ей в спину. Зло усмехнулась. Вспорхнула, примостившись на уголке, обвила Диаваля ногами, капканом сплетя ступни на его пояснице. — Хороший мальчик заслужил награду. Он был на грани. Было так холодно, так хотелось согреться, и он осторожно приобнял Винн, пальцами пробежался по крыльям, прижимая её к себе. Винн развязно мурлыкнула, извиваясь в его руках с явным нетерпением и интересом. — Да, госпожа, — выдохнул Диаваль, встретившись с ней взглядом. Глядя прямо ей в глаза, он наклонился, и меж их губами было не более пары дюймов. Он заманивал её в ловушку — ловушку её же собственных вожделения и жадности. Только горько было от того, в какую гниль он превратился — горько, несмотря на всё содеянное Винн. Он просто не мог воспользоваться ей. Но пришло время. Время совершить самую мерзкую и глупую вещь во всей его жизни. — Моя королева так могущественна, — зашептал он елейно, словно заклинатель — змее, заводя свободную левую руку за спину. — Как повезло мне быть твоим рабом. Лишь об одном сожалею… — правой он гладил её крылья, затем мягко обхватил пальцами затылок. — …что ты отказалась употребить своё могущество во благо. Он подцепил кожаные ожерелья. Выхватив железный кинжал, молниеносно взрезал их, сдёрнул Изумруд с шеи Винн. Ведьма впала в прострацию, зачарованно глядя на зелёный камень. Диаваль выпутался из её объятий, отшатнулся назад. Пронзительный визг расколотил хрустальную тишину леса в мельчайшие осколки. Диаваль кинулся к полуразрушенному дверному проёму, сунув Изумруд за пазуху. Он едва не переступил порог, но Винн была сильнее, Винн была быстрее — Винн всплеснула крыльями и обрушилась на него, впечатав в землю; Винн уселась ему на спину, угрожающе впиваясь когтями в загривок. Она могла убить его так. Так легко. В приливе леденящей паники Диаваль приподнялся на руках, напряг все силы — чтобы перекатиться на бок и сбросить Винн. Вскочил на ноги. Задыхаясь, он выставил перед собой железный кинжал, оставаясь наготове. Винн неотрывно смотрела на него. И взгляд её был прикован к лезвию. — Умная зверушка, — прошипела она саркастически, встав между дверью и Диавалем. Огромные белоснежные крылья распахнулись во всю ширь. И тогда она рассмеялась — страшным сухим смехом, в котором не было ни капли веселья, и из прозрачных глаз заструились слёзы предательства. — Я должна была догадаться. Умный, красивый воронёнок, мой капризный мальчик, это всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой! Я думала, что… что, может быть, ты тоже любишь меня теперь. Я думала… — Винн отчаянно всхлипнула. Слёзы неудержимо текли по щекам. — Я думала, что достаточно красива для такого, как ты. — Ты действительно красива! — яростно увещевал Диаваль. — Но ты причиняешь людям боль! Множество их умерло из-за тебя. Нельзя заставить людей любить тебя! Любовь нужно заслужить. Винн, — понизив голос, проникновенно продолжил. — Я ни разу не видел, чтобы ты выходила из этого дома. Ты боишься. Ты знаешь, что твои поступки были ужасны. Но есть ещё шанс всё исправить. Хоть капелька добра, что осталась в тебе, — вот что они хотят видеть. Вот что им нужно. Крылья Винн сникли. По-детски наивен был взгляд широко распахнутых заплаканных глаз. Казалось: она услышала. Быть может, он коснулся того осколка добра, захороненного глубоко в ней. Быть может, она осознала глубину собственного падения, осознала, во что превратилась, какой злобной тварью стала. Быть может, она всё поняла. Она совершила немыслимое. Очертания Винн поплыли белым сверкающим туманом, окутавшим её с ног до головы. Женщина, вышагнувшая из него, была вовсе не Винн. Она была выше, темноволосая, чернокрылая, и лукаво улыбались такие знакомые алые губы. Сердце Диаваля словно подскочило к горлу, невыносимая печаль охватила всё его существо; с той ночи в пещере он не видел Малефисенту ни разу, и её прекрасный облик отвлёк от смертельной опасности, слепая любовь поглотила разум, и всё, чего хотел Диаваль — так это упасть на колени и жалобно выскуливать «Простите, простите меня, умоляю, простите…». Винн, натянувшая личину Малефисенты, тут же воспользовалась его заминкой: ринулась вперёд, схватила за горло. Черты её исказила ярость, которую Диаваль так хорошо знал. Винн отшвырнула его, как котёнка, на стол, с грохотом обрушившийся под его весом. Неторопливо прошагав вперёд, вздёрнула Диаваля за шиворот, вцепившись намертво, приложила затылком о каменную стену. — Будешь ли ты любить меня такой? — произнесла она величавым голосом Малефисенты, нагло украденным из воспоминаний. Ведьма тихо рассмеялась, прижалась к нему, когтями пропахав глубокие борозды на бедре. — Будешь меня боготворить? Сделаешь всё, что я тебе прикажу? Задыхаясь от боли, Диаваль едва чувствовал, как когти впиваются в кожу. О боги. Она выглядела и звучала точь-в-точь как Малефисента, и она вертела им как хотела с ужасающей лёгкостью — и всё благодаря иллюзии. Тоска мучительно колотилась в сердце раненой птицей. Любовь сделала его слабым, потому что он всегда боготворил Малефисенту, потому что он всегда слушался её приказов — и знал, что она не принудит его ни к чему. Винн была иной. Винн постоянно заставляла его делать то, что он ненавидел, Винн никогда не слушала его — даже когда он умолял её остановиться. Малефисента никогда не заставила бы его ощутить себя таким ничтожеством. — Отдай мне Изумруд, милый, — вкрадчиво проурчала Винн. Её холодные пальцы медленно и неотвратимо ползли по груди, и края рубашки под ними расходились в стороны. — Я прощу тебя. Ты станешь моим. Я подарю тебе то, о чём мечтают все мужчины. Но слова её были бессильны. Нельзя соблазнить того, кто ещё чувствует каждую ссадину, каждый ушиб на теле. Нанесённые ей. И он не может — не будет — терпеть больше, вновь позволяя ей насытить кровожадную похоть. Стиснув запястье Винн прежде, чем она добралась до Изумруда, Диаваль вывернул ей руку, в сумасшедшем вальсе крутанув её к стене, обменявшись с ней местами. Винн впечаталась в камень лопатками, сильный удар ошеломил её на миг. Что-то в Диавале умерло от боли предательства в широко распахнутых глазах Малефисенты. И ещё что-то — умерло, когда он ранил её. Кинжал глубоко вонзился в крыло, прорвав плоть, застряв в щели старой кладки. Брызнула кровь, повалил дым, оглушительно завизжала ведьма. Она корчилась в агонии, слепо шаря руками перед собой, но Диаваль отстранился, мучительно жмурясь. — Ты не моя госпожа, — тихо сказал он. Магия Винн подводила её. Она то вопила своей глоткой высоко и тонко, так, что закладывало уши, — то стонала надрывным глухим голосом Малефисенты. Почуяв запах горящей плоти, Диаваль через силу попятился к двери и, вывалившись за порог, побежал прочь от заброшенного дома. Он слышал, как Винн позади истошно выкрикивает его имя. Знал, что кинжал не удержит её надолго. Действовать нужно было быстро. Волки бесцельно бродили вокруг лежбища. Они казались растерянными, даже и не пытались нападать. Льдисто-голубоватый огонь, горевший в глазах, сменился обычным для волков золотым блеском. Изумруд и впрямь поработил их… но почему, почему проклятье в его собственном сердце не рассеялось? Не было времени размышлять об этом. С трудом пробираясь сквозь сугробы, Диаваль рыкнул на волков, когда те с любопытством подошли к нему. Он тут же узнал того, кто чуть не убил его в тот страшный первый день в Уикпоне, но сейчас в нём не было злобы дикого зверя. И пускай Диаваль с рождения боялся волков, псов, вообще всего, что охотилось на птиц, он понимал: волки не причинят ему вреда. И чем больше живых душ было на его стороне — тем лучше. Диаваль торопливо упал на четвереньки, расправил плечи, оскалился и зарычал, пристально глядя в янтарно-жёлтые глаза вожака. Не было времени вливаться в стаю, но он знал, как показать им своё превосходство. У всех животных были свои языки — но похожие друг на друга в чём-то, и с каждой новой ипостасью он понимал их всё лучше. Вожак приблизился и игриво лизнул его в щёку. То был знак подчинения. Диаваль подозревал, что теперь они уже точно не представляют ни для кого угрозы. Неохотно коснувшись волчьей головы, поднялся на ноги, кинулся к лошади. Та испуганно заржала, рванулась прочь от волков; Диаваль вцепился в поводья, успокаивающе погладил крепкую шею и, пока кобыла не пришла в себя окончательно, вскочил в седло, подхлестнул, заставляя помчаться галопом. Ледяной колючий ветер порывисто стегал по лицу, едва не выжимая слёзы. Но снег не валил уже сплошной стеной, становилось теплее. Проклятие, нависшее над Уикпоном, умирало потихоньку, пока ведьма была разлучена с Изумрудом. Кобыла сбавила шаг до резвой рыси, по бабки увязая в снегу. Позади них волчья свора взвыла восторженно, наслаждаясь вновь обретённой свободой, помчалась вслед. В перелесках раздавался вороний грай, и уже знакомая стая поднималась в небо чёрной тучей, стекаясь к городу. С ними были и снежные пикси, сверкающим облаком вспорхнувшие в непроглядную темень. Диаваль провожал их взглядом. В сердце вспыхнула надежда. Быть может, у него всё получится. В конце-то концов. Королева фей подлетела к нему, помахала крошечной ручкой, сияющая, как хрустальная фигурка. И взмыла к облакам, затерялась в мерцающем рое своего народца. Вороны и феечки летели вперёд, туда, где в белой мгле на горизонте вырисовывались шпили города. Диаваль отвернулся от них, в отчаянии вгляделся в непроницаемую завесу великой бури, сам не зная, что ждёт увидеть — лишь бы это было похоже на на знак. Знак — что Малефисента и её племя добрались до Уикпона вовремя. Смогут ли они прорваться сквозь стену? Свирепо бушующая вьюга стихала, но безумно медленно. Стена казалась нерушимой, а Винн всё ещё была опасна для людей. Даже без Изумруда. Он должен был сдержать её, должен был выиграть время — так они смогут подготовиться и вооружиться, так Тёмные Фейри успеют пройти сквозь метель. Кобыла поскакала галопом. Диаваль испуганно обернулся через плечо. Там никого не было. Страх поутих слегка, Диаваль задумался о том, как можно было бы отвлечь Лунную Ведьму, если она… Спина взорвалась болью. В глазах оглушительно померкло. Прежде, чем он сумел прийти в себя, что-то врезалось в бок, скинуло его с лошади и — тр-р-рах!  — он рухнул на ледяную гладь замёрзшей реки. Диаваль проскользил по ней пару футов, не в силах остановиться, не в силах пошевельнуться. Сознание плавало во тьме, угасало — и лишь спустя несколько томительных мгновений начало возвращаться. Медленно. Медленно. В один ужасный миг он позабыл себя, позабыл, кто он и где он. Что… что случилось? Он знал лишь, что мир был ослепительно бел, и в ушах звенел белый шум, и… железный вкус крови на языке, и невыносимая боль во всём теле от падения. Хватая воздух ртом, он кое-как перевернулся набок. Где-то далеко истошно ржала лошадь, рычали волки. Едва не проваливаясь в глухую черноту, он с трудом разлепил веки. На берегу чётко вырисовался силуэт Лунной Ведьмы. Она смотрела на него. Задушенный ужасом, он тщетно пытался отползти, но руки не слушались, мокрые от воды и крови. Скуля от боли, он выгнулся, и понял — что-то вонзилось в спину, пройдя меж ребер, проткнув грудь почти навылет. Лёд. Горькое осознание затопило его морской волной, сменяясь глухим смирением. Он проиграл. — Бегите, — прошептал он, надеясь лишь — звери его услышат. Но когда в глазах прояснилось, увидел шесть ледяных статуй на берегу. Кобыла встала на дыбы, волки — кто убегал, поджав хвост, кто нападал на Винн. Лёд безжалостным скульптором запечатлел последние мгновенья их жизни, оставив вечный памятник жестокости ведьмы. Диаваль всхлипнул. Вина и скорбь жглись даже хуже, чем рана. Вдалеке ворон пел песнь смерти. В кромешной темноте ночи глаза Винн пылали голубым огнём. Она расправила крылья, слетела вниз по скованной льдом реке. Левое крыло было залито кровью, но худо-бедно двигалось. Диаваль не смог бы отсечь его — даже если б представилась возможность. Просто не смог бы. Задыхаясь от боли, тупо смотрел, как Винн шагает к нему. Прекратил даже глупые попытки убежать. Бесполезно. И слишком поздно. Он проиграл. — Жалкий ворон, — прошипела Винн, и голос её сочился смертельным ядом. — Ты пообещал мне себя — и ты меня предал! Ты ничтожество. Ты просто мерзкая, грязная птица. Такая же, как и все. — Она опустилась на колени рядом с ним, дрожащими пальцами вцепилась в слипшиеся от крови волосы. Слёзы текли из глаз её, замерзали на щеках. — На Старшей Речи твоё имя значит — «дьявол». Ты знал? Я думала, что наконец-то нашла подобного себе, нашла того, кому суждено подчинять себе других. Но ты предал меня и предал своё предназначение, Диаваль. Ты и впрямь был всего лишь жалкой птицей. Сознавая, что Винн отвлеклась, Диаваль перекатился на живот, чтоб защитить Изумруд под рубашкой. Сквозь лёд видно было течение воды. Искрой промелькнула мысль: в рукаве у него был последний козырь. Если б только у него было хоть немного времени… Винн схватилась за торчащее из спины ледяное копьё и провернула. Диаваль взвыл. Копьё вгрызлось в плоть глубже, словно извиваясь внутри, и Винн исступленно хохотала, рыдая безудержно. Смех её слился с яростным воплем, когда она выдернула копьё. — Проклятье, что я наложила на тебя, было не таким, как у других, — она перевернула Диаваля, оседлала бёдра. Ткнула острием копья в горло, оскалившись в страдальческой гримасе. — Если не достанешься мне — так не доставайся же ты никому! Нельзя снять проклятие. И даже если ты выживешь сейчас, лёд в сердце будет мстить тебе за каждый миг, в который ты предашь меня, за каждый дюйм, что разделит нас. Ты проиграл, жалкое животное. А теперь ты умрёшь, и за кого? За человеческую малявку и за фейри, слишком могущественную, чтобы любить такого, как ты? Одурманенный болью, он полагался лишь на слепые инстинкты. Когда Винн потянулась к Изумруду, Диаваль слабо оттолкнул её руку. Помнил одно, путеводной звездой мерцавшее в угасающем водовороте беспорядочных мыслей: защитить Изумруд. Любой ценой. Только так можно было остановить безумный крестовый поход Зимы против всего мира. Только так — защитить Аврору и её нерожденного малыша. Свист. Удар. Винн застыла на месте. Глаза закатились, тело безвольно рухнуло набок, как подкошенное. Копьё выпало из разжавшихся пальцев. Прямо за ней проступила коренастая фигура королевы Меры, вооруженная скалкой. Какой прекрасный сон, вяло подумал Диаваль. Прищурившись, он всё равно не мог сосредоточиться на королеве, не мог понять, как она оказалась здесь. Неужели она и правда прошла весь этот путь, чтобы помочь ему? Так или иначе, она появилась очень вовремя. Он мог успеть. Винн пошевельнулась. Нащупав окровавленное копьё, Диаваль кое-как сел, опершись на него. Мир тошнотно покручивался. — Диаваль, — выдохнула Мера. Взгляд её помрачнел, когда она присмотрелась внимательней. Королева опустилась на колени, обхватила за плечи, не давая упасть обратно. — Я глазам своим не поверила, когда увидела, как к нам летят вороны и феи! Ты был прав. Магия ещё жива. — Мера сморгнула слёзы. Судорожно вздохнув, она поцеловала Диаваля в лоб, нежно прижала к себе. Горячая ладонь едва не прожигала щёку. — Храбрая ты душа. И добрая. Как же это всё неправильно, как это всё… — Аврора, — прохрипел Диаваль. Он дышал с присвистом, лёгкие горели, воздуха не хватало. Веки закрывались, в глазах меркло. Но он высвободился из объятий Меры, еле-еле поднялся на ноги, мёртвой хваткой вцепившись в копьё. Не падал лишь потому, что Мера продолжала его поддерживать. Диаваль склонился к ней, он дрожал от боли, печали и гнева, занемевшие пальцы стискивали древко. — Познакомься с королевой Авророй. Скажи ей — мне жаль, что я не сдержал клятву. Я… я правда пытался. Пожалуйста. — Да, — ответила она, лихорадочно сжимая его запястье. — Я скажу, дорогой. Скажу. — И Малефисенте… скажи ей… — его затрясло в надрывных рыданиях, и он не мог их унять. Голова бессильно свесилась, и на лёд закапали жгучие слёзы. — Скажи, что я люблю их. Больше всего на свете. — Я скажу им, Диаваль. Королева Мера тяжело вздохнула. Придержала за подбородок, чтобы Диаваль взглянул на неё. Поправила его одежду, откинула с лица непослушные пряди. Улыбнулась так ласково, словно и не случилось ничего. Это было так прекрасно. Улыбка эта означала — не всё ещё потеряно. Уикпон был жив, пока жива его королева, и плевать, какой высоты снежные дюны покрыли его. — Тебе нужно идти, — чуть слышно всхлипнул он. — Фейри… они будут здесь. Уже скоро. Я задержу ведьму. Иди. Иди и помоги своим подданным выбраться отсюда. Она не улыбалась больше. Приложила ладонь к его сердцу, склонила голову, прежде чем посмотреть на него опять. — Уикпон не забудет тебя, Диаваль с Топких Болот. Пусть солнце вновь согреет твои крылья. Винн дёрнулась ещё раз. Окинув Диаваля печальным взглядом напоследок, Мера поспешила к берегу, скрылась в лесу, помахивая своей верной скалкой. С ней уходило будущее королевства. Истинное тепло пронзило его сердце в миг, когда она исчезла среди деревьев, в этот миг… в этот миг проклятье отступило. Чтобы возвратиться тут же. Он развернулся. Шатнулся в другую сторону. Медленно, невыносимо медленно доковылял до стрежня реки, где течение было быстрей, и лёд — тоньше. Когда тот заскрипел под ногами, Диаваль остановился, принялся постукивать по нему острием копья. Ни на миг не отводил глаз от лежащей ничком ведьмы. Вскоре она оправилась от удара, вскинула рогатую голову. Ошеломленная — но настороженная. Ледяные огоньки, в сердцевине точно проткнутые иголкой, уставились на Диаваля. Фейри медленно и неловко поднялась на ноги, захромала по оставленному им кровавому следу. Сумасшествие исказило её черты. — Отдай! — взвыла она, но на лице её было выписано безнадёжное отчаяние. — Просто верни его мне! Отдай мне Изумруд!.. Диаваль был до странности спокоен. Внутри всё застыло. Он покачал головой, ещё пару раз ткнул копьём в пружинящий под ногами лёд. Только так он мог задержать Винн, отвлечь её: заставить охотиться за Изумрудом, обо всём позабыв в приливе себялюбивой, тщеславной нужды порабощать ни в чём не повинные королевства. А что до него… слишком поздно уже бежать. Развороченная рана в спине была смертельной. Ему всё равно умирать — отпущено лишь несколько минут. И он смирился — потому что не мог сделать ничего более. Эти несколько минут были ценней всей его жизни. — Хочешь Изумруд — ну так иди сюда и возьми его! — он даже глаза драматически закатил для пущего эффекта. — Ты и впрямь думала, что я тебе его просто так отдам? Да какой ворон просто так отдаст своё сокровище? — он извлёк Изумруд из-под рубашки и держал его в вытянутой руке, выронив копьё. Фейри рванулась к нему. Это было так легко. Диаваль позволил себе мгновение гордости, отрешенно наблюдая за Винн, одним взмахом крыльев поднявшейся в воздух. Когда Винн кинулась на него, Диаваль обнял её и бросился на тонкий лёд. Река распахнула тёмную голодную пасть, и бездонная пустота жадно проглотила их. Морозный белый мир исчез. Снег и лёд теперь казались почти горячими — в сравнении с тем, куда они попали. Вода была так холодна, что они оба оторопели. Винн посчастливилось оказаться ближе к поверхности, и магией она уцепилась за искрящийся лёд над их головами. Но то было последнее, что увидел Диаваль. Течение утянуло его во тьму, и онемевшими пальцами он стискивал Изумруд. Инстинктивно задерживал дыхание так долго, как только мог — но вода затекла в лёгкие через рану. Странное было ощущение: вначале болезненное, затем — умиротворяюще безмятежное. Диаваль лениво приоткрыл глаза. Над ним сплошным полотном стелилась плоская ледяная гладь, сверкала, точно Луна, и казалось: до неё многие мили. Она сияла переливчато, и Диаваль вспомнил Аврору, его милого птенца, его королеву, и цветы в её золотых волосах, и радостную лёгкость её походки. Зелёная вспышка. И он вспомнил Малефисенту. Он не знал, откуда исходит свет. Блаженно смотрел на чёрную фигуру, нависшую над ним. Очертания её плыли. Ещё одно видение? Существо протянуло к нему костлявые когтистые лапы, будто сама Смерть приветствовала новую душу на пороге в неизвестность. Зелёная вспышка. Диаваль не знал, что свет сочится из камня, намертво сжатого его рукой. Изумрудно-золотая сила в нём была звездой, мерцавшей из глубин ночного неба, озарившей все четыре стороны света. Диаваль не мог больше видеть её, но чувствовал кожей. Тёплую, сильную, прекраснейшую. Она была похожа на дом.

***

Глаза Малефисенты широко распахнулись. Что-то забилось в груди. Древние тоска и горе захлёстывали её сердце, её — и не её. Вмиг она познала ответы на вопросы, которые она даже не решалась задать, ответы, в которых она так отчаянно нуждалась, и все они затапливали её мощным приливом. Ища и страшась той боли, она нащупала нечто посреди бури — сияние силы, которой не видел ещё никто. Этой силой безмолвно кипел эфир, что нежно касался её изнутри и снаружи… Мост. Изумруд, рождённый из слёз отчаяния, звал её, и его зов откликался в том уголке её души, что был спрятан за семью печатями. Он пробудил кровь Феникса. Малефисента преображалась. Память предков проснулась в ней, вокруг неё пылал золотой огонь — её наследство, зелёные тени — её прошлое, и она возвратилась в свой истинный облик в ответ на зов изумруда. Гигантские чёрные крылья окутали небо покрывалом, и её глаза сами светились как изумруды — горящие встречным зовом и отчаянием. Она раскрыла клюв, и песнь Феникса была песней не смерти, но жизни. Надежды. Колдовское пламя полилось изо рта её. Она расправила крылья, воспарив в воздухе, и вдохнула пламя в непроницаемую завесу бури, поглотившей королевство. Бурлящий золотой огонь омыл его, как вода, проточив метель, как течение годами точит камень. И пока проклятье полыхало в теле бури, Малефисента ступила на ментальный мост к Изумруду. И на неё накинулись, точно дикие звери, воспоминания, жестокие слова, боль, которой она не пожелала бы никому. Она видела каждый миг, что видел камень с момента кражи. Он показал ей снег, и смерть, и боль. И показал ей Диаваля, и все безжалостные, бессердечные деяния Лунной Ведьмы, мечтавшей сделать его своим покорным рабом; показал клятву служения, когти и клыки, и унизительное лишение невинности. Показал, как он плыл под толщей льда, и застывший гнев в его груди, так и не вырвавшийся на волю. И она шагнула вперёд. Распахнув клюв в немом крике, неистово изрыгая пламя, она мёртвой хваткой вцепилась в мост меж её сердцем и тьмой замёрзшей реки — так, будто он мог сломаться в любой момент. Она не успеет к Диавалю, он умрёт там, он умрёт после того, как столько страдал в руках истинного зла… Гнев вздымался в груди огнедышащей лавой, и Малефисента сделала единственное, что было в её силах: послала волну магии через тот мост, к той драгоценности, что защищали оцепенело стиснутые пальцы Диаваля. Она приказала ему: открой глаза и сражайся. Диаваль. В дракона.

***

В городе снежные пикси колдовали ледяные повозки — изящные и ажурные, и каждая была произведением искусства. Вороны же помогали людям перетаскивать нехитрый скарб. Те были полностью сбиты с толку происходящим, но — благодарны. Никто прежде не приходил им на помощь вот так. Из одинокого замка вырвались на площадь лорды и леди, неся мешки с провизией и одеждой, скинули поклажу к колёсам волшебных карет. Вороны проявляли к ним — точнее, к их серебряным украшениям, — особый интерес, и самых услужливых вознаграждали за помощь хлебными корочками и жемчужными бусинками, причудливой серёжкой — или даже двумя. Пикси с любопытством щупали богато украшенную одежду знати, и им позволяли это — несмотря на плотные облачка холода, истекавшие от них. Завернувшиеся в одеяла дети играли в салочки на улицах, заливисто хохоча, когда феи и вороны осаливали их. Матери окрикивали их, тревожно переговариваясь меж собой, заранее опасаясь вестей — уходя в лес, королева Мера говорила им лишь ждать. Ждать чего-то. И они ждали, потягивая из фляжек джин, чтобы согреться. От реки донеслись далёкие раскаты грома. Они обернулись. В ужасе схватились друг за друга, когда вновь зарокотал гром, на этот раз сотрясая землю. Те, кто стоял ближе всего к реке, извилистой ниткой прошившей город, вдруг увидели таинственный золотой свет, лучащийся из-подо льда. Вначале он был похож на языки пламени, заплясавшие на зеркальной глади. Оглушительный гром-рык раздался ещё раз, и ещё, и ещё, дрожала земля, с крыш посыпался снег. Загадочный огонь вздымался всё выше и выше, и тогда они поняли: это вовсе не огонь. Это магия. И меньше всего они ожидали, что на поверхность проломится гигантская чёрная виверна. Не было времени измышлять, как же такое чудовище оказалось подо льдом, и уж точно не было времени — чтоб задуматься о природе существа, очутившегося в их скромном королевстве. Но горожане держались стойко. Были в их жизни вещи и похуже, чем драконы, и потерь они понесли столько, что и не счесть. Это зрелище не пугало их. Пусть даже дракон и мог быть слугой Лунной Ведьмы, посланным, чтобы стереть город с лица земли. Матери и отцы прижали к себе детей, фермеры вскинули факелы и вилы. Молчаливо наблюдали, как великий зверь рвётся из замёрзшей реки, и как чёрная чешуя и перья сияют отражённым блеском снега. И когда он крушил клыками и когтями лёд, королева Мера выскочила из леса и помчалась по главной улице так быстро, как только могли нести её ноги, помчалась к своим верным подданным, готовым защищать «Голову гарпии» мечами и сковородками. Остановившись, она согнулась, упёрлась ладонями в колени, силясь отдышаться. Широко распахнула глаза, когда дракон отбросил исполинскую тень на город, взмыв в небо на изорванных крыльях. Она разглядела перья, разглядела шрам на груди зверя — искажённую птичью лапу. Тот неуклюже летал над городом, врезался в дымоходы, пытаясь найти опору в воздухе. С небес дождём брызнула тёмная дымящаяся кровь, растапливая снежные курганы, захоронившие улицы. — Это Диаваль! — изумлённо воскликнула она. Подданные смотрели на неё с откровенным непониманием. — Ворон, который подбрасывал припасы к дверям! Он оборотень! Не нападайте, мы у него в долгу! Теперь — смотрели так, будто она сошла с ума. Но как бы то ни было, они доверяли своей королеве и готовы были подчиняться её зачастую чудаковатым приказам. Опустив оружие, они бросились к ледяным каретам, воссоединяясь с детьми и жёнами. В наставшей тишине было лишь слышно, как существо мечется над городом. Вода и кровь текли из пасти Диаваля. Он раскашлялся, и кровь хлынула из раны на спине. Превращение неожиданно скрутило его в тот миг, когда смерть уже взяла его за руку, и изо всех сил он пытался смирить ярость дракона, пылающую в груди. Дракон, несомненно, был его любимейшей ипостасью: ловкий, гибкий и сильный, он мог летать, он дышал огнём, но такое могущество обходилось дорого. Дикие звери были скоры на расправу, полны гордости и тщеславия — даже хуже, чем вороны. Дракон никогда не смирится с тем, что посмели сотворить с ним. Никогда не позволит себе сдаться без боя. Диаваль гортанно взревел, сорвался со шпиля замка, крыльями оседлал ветер. Изумруд Феникса ослепительно светился, надёжно стиснутый его когтями, пока он парил над городом, пристально вглядываясь в снег. Глаза его сверкали раскалённо-рыжей лавой. Он нигде не видел фейри, но только Малефисента могла превратить его! Если бы Винн умела превращать его и без Изумруда, почему она не сделала это, когда он пытался сбежать? Там, у реки! Высокая, статная фигура, чёрная на белом, безумно красивая, и изгиб её рогов был так до боли знаком. В той ипостаси чувства были подобны бушующим лесным пожарам, и любовь, вспыхнувшая от одного её облика, могла бы разнести его в клочья — если бы только он не привык. Она тянула руки к нему, безмолвно маня. Угольные крылья тронул мороз, ветер трепал мокрые обледеневшие волосы. И глаза… что-то в них было не так. Зоркий взгляд дракона видел сквозь мили так, будто она стояла совсем рядом. Он понял сразу. Нельзя было одурачить его иллюзией, если дело касалось Малефисенты. Она сияла ему ярче всех звёзд, и как мореход знает карту ночного неба до последней чёрточки — так он знал её. Так он видел, что это подделка. Диаваль спикировал к ней, оглушительно рыча. Острой мордой взрезал снежные вихри, на пути его горела метель. Кровь вскипела в жилах от восторга, когда он сцапал Лунную Ведьму, впившись в неё когтями. Растерзай её в лоскуты, оборви её крылья, сломай её, сожги её! Заставь её заплатить! Он почти поддался тёмным инстинктам дракона; гнева и стыда ему хватило б, чтобы причинить ей боль. Но что-то полыхнуло в буре. Там, где королевство оканчивалось стеной непроходимых вихрей, виден был сияющий золотой свет, расцветающий там, далеко, по ту сторону реки, за лесом, за пустошью. Сердце обмерло — и заколотилось вновь, с той знакомой тревожной слабостью, всё нарастающей. Это была она. Она. Взметнувшись в небо, он помчался к чудесному золотому огню. Он миновал леса и поля, всё крепче сжимая истошно визжащую Винн в лапах, и, достигнув границы бури, вдохнул в неё сотканное из теней пламя. Пламя вспороло бурю, как острый клинок вспарывает живую плоть. Но дыхания не хватало, дыхания не хватило, и он рухнул на землю, не в силах больше изрыгнуть ни искорки. Прямо перед ним в белом полотне расползалась прореха. Он бессильно вытянулся на снегу, последним этим рывком отдав всё, что у него ещё было. Он сделал это. Пламя проточило рану в буре, и Малефисента была там, она была там, она была… Там. Диаваль судорожно глотал воздух, хрипя и захлёбываясь. Тьма неумолимо наплывала душной пеленой, затуманивала взор. Но он видел её. Он видел её как на ладони. Феникс вновь обернулась Малефисентой, и она летела сквозь пылающее жерло, и сотни Тёмных Фейри следовали за ней. Его послание дошло! Они прилетели, они спасут Уикпон, они помогут людям дойти до Альстеда, и… всё будет хорошо. Малефисента защитит их всех, и глаза её будут сверкать изумрудным — как в этот миг… Она приземлилась, прошагала к нему стремительно. Сгусток зелёного огня, живое воплощение чистейшего гнева. Она рыкнула зло, и Диаваль со страхом вспомнил, как они расстались. Но даже если она возненавидела его… он мог лишь смириться. Но она не была Винн. И зла она была вовсе не на него. Пройдя мимо, она выдрала Лунную Ведьму из когтей Диаваля, отшвырнула в снег. Из пустоты сплёлся в руке посох чёрного дерева. Ледяная ярость на её лице была кошмарна. Диаваль знал наверняка, что не видел такого за всю свою жизнь. Глаза Малефисенты были точно оплавленные изумруды. Она была прекрасна, она была ужасна, она внушала благоговейный трепет. Она шла за Винн, и милосердия в ней не было ни на гран. Зелёные молнии хлестнули Лунную Ведьму, и та взвыла, скорчилась на земле, и молнии полосовали её тело одна за другой, и ещё, и ещё; Малефисента легко могла убить её так. Но Борра и Удо мягко дотронулись до её плечей, отвлекая от справедливой расправы. И фейри севера торопливо скрутили Винн. — Я разорву эту тварь в клочья! — прорычала Малефисента, обнажив клыки. Винн лишь расхохоталась в ответ. Она не отбивалась уже, сидела смирно, скрестив ноги, руки и крылья её были цепями скованы за спиной. — Привет, братик! — поприветствовала она Удо, ухмыляясь с таким презрением, что казалась в то мгновение истинным демоном. — Что сделаешь со мной на этот раз? Снова выкинешь меня в морские глубины? Да мне плевать. Я забрала столько жизней этой зимой. Я нашла себе пару. И что бы ты со мной ни сделал — ты уже ничего не изменишь. Как думаешь, а? Изумрудные всполохи беспощадно ожгли её, оборвав на полуслове. Надрывный вой перетёк в пронзительный визгливый смех, мгновенно угасший, когда бывшие соплеменники одёрнули её за выкрученные руки. Держали крепко — на случай, если попытается сбежать в припадке безумия. — Оставь её в живых. Нам может ещё понадобиться её магия, — посоветовал Удо, но в его голосе не было и толики тепла. Коснувшись плеча Малефисенты, он указал на лежащего рядом дракона. Диаваль не понимал уже, что происходит вокруг; знал лишь, что Малефисента вырвала Винн из его лап. Увидеть её вновь было колоссальным облегчением, но он тут же утонул в липком стыде. Ревность так долго разбивала ему сердце, когда его жизнь должна была безраздельно принадлежать Авроре, Малефисенте да Топким Болотам. Но он позволил себе стать жертвой любви, и теперь его глупое жалкое сердце было проткнуто ледяным шипом проклятия. Столь многое изменилось, столь многое произошло с тех пор — но кое-что осталось прежним. Те чувства, что он испытывал к Малефисенте. И этими чувствами он причинил ей боль. Пусть не хотел — но причинил. Он едва заметил, как обратился. Растянувшись на снегу, в огромной луже драконьей крови, он слепо потянулся к приласкавшим его рукам, что тащили его куда-то. Малефисента! Еле разлепив горящие веки, понял, что она уложила его голову к себе на колени, укрыла от всего мира коконом тёплых мягких перьев. В её глазах сверкало золото — не ядовитый изумруд, и он ощутил, как магия невесомой волной проскальзывает по телу, исцеляя раны на своём пути. Такая чудесная. Ничуть не похожая на жестокую магию Винн. Это было словно летний ветерок, нежно гладивший кожу. В горле застрял комок. На глазах проступили жгучие слёзы, и он глядел на Малефисенту, не в силах сморгнуть едкую пелену. Вот тут-то он и сломался наконец. — Я здесь, — прошептала она, прикасаясь горячей ладонью к его замёрзшей щеке. В её голосе звенела боль, он слышал это, он так хотел изгнать из неё эту боль. — Всё хорошо. Не уходи от меня, Диаваль. — Она замолкла. Изящные черты исказила тревога. Тонкие пальцы перебирали покрытые кровью и изморозью волосы, снова пробежались по скуле. Диаваля затрясло. Он пытался, пытался перестать, но над собой он был властен не более, чем над бурей. — Г-госпожа… — Что-то не так, — резко сказала Малефисента, вращая над ним рукой. Он чувствовал, как она силилась снять проклятие, безжалостными клыками впившееся в сердце. Но у неё не вышло. Он словно опять провалился под лёд. Было так холодно. Никогда ещё не было так холодно. Мысли путались. Он просто хотел посмотреть на Малефисенту ещё раз. Он просто хотел, чтобы она была счастлива. — Госпожа, простите меня… — За что? — обеспокоенно вскинулась она. — За что? — и разочарованно застонала, когда проклятие вновь не поддалось. — За… там, в пещере, я… Госпожа, она… она заставила меня, я не… Малефисента провела пальцами по его губам, заставляя замолчать. Стиснув его лицо в ладонях, она склонилась, потёрлась носом — так же, как в ту ночь. Обжигающей каплей упала слеза, расплескалась тысячью осколков. — Помолчи. Ты не сделал ничего дурного. Ничего, — утешающе выдохнула она, и её взволнованный шёпот щекотал ухо. — Твоя любовь — это бесценный дар, который я не готова была принять. Я боялась, Диаваль. Вот почему я прогнала тебя. Но я вовсе не хотела, чтобы ты оказался… здесь. — Она пристально глядела ему в глаза, и руки её были мягки и ласковы. Медленно, безумно медленно она опустила голову и поцеловала его. Это нельзя было сравнить ни с чем. Это было так прекрасно и тепло, это была сама жизнь. Истинная Малефисента подпустила его так близко. Истинная Малефисента… быть может, и её любовь была истинной. Стужа сковала глотку. Тяжесть произошедшего легла на грудь могильной плитой, и проклятие спешило свершить справедливое возмездие за предательство. Всё, чего он хотел — это увидеть волшебные глаза своей госпожи, ощутить нежный жар её рук, и… больше ему не нужно было ровным счётом ничего. Он мог сдаться. Всё будет хорошо. Потяжелевшие веки наконец закрылись. Утихла дрожь. Диаваль с Топких Болот, верный слуга Малефисенты, впал в вечный сон.

***

«Не смей. Не смей.» Малефисента уставилась на бледное, измождённое до неузнаваемости лицо. Над Диавалем висело проклятие, она чувствовала это, и оно истощало, сводило на нет магию, что поддерживала его жизнь. Диаваль давно уже жил только благодаря волшебству; он прожил больше, чем любой ворон, но она никогда не думала о том, что может… потерять его. Она не могла. Он был одной из немногих постоянных и привычных вещей в её жизни, он был лозой её магии — лозой со своей душой и улыбкой, но — нет, он был… чем-то большим. И только когда он покинул её в последний раз, она смогла смириться с этим окончательно. И теперь он почти умирал, уплывал в вечное забытье у неё на глазах. Её магия истекала из него — оттого, что нечто холодное и лишённое любви поглотило его сердце. Придерживая его безвольно поникшую голову, она пощёчиной вбила животворную силу — только чтобы её отразила ледяная глыба проклятия. Изумруд Феникса выпал из разжавшихся пальцев Диаваля. Малефисента потянулась вниз — не чтобы взять камень, а чтобы заключить его ладонь в свои, — и внутри у неё что-то надломилось, когда от прикосновений по его коже побежали узоры инея. Он уже не слышал её. Она отчаянно пыталась разбудить его своей магией снова и снова, но он оставался холодным и безжизненным. Сердце дрогнуло в последний раз и застыло. Осознание медленно просачивалось в неё. Это было оцепенение. И пустота. Там, где подле её сердца всегда билось в унисон другое, зияла пустота. Диаваля больше не было. Её взгляд безучастно скользил по нему, она огладила его скулу большим пальцем. Как глупа, как бессердечна она была. Она свела того, кого любила, в могилу — лишь за то, что тот посмел любить её так сильно. Она позволила своему прошлому изуродовать настоящее, и мучившая её столько долгих лет боль искалечила того, кто вовсе этого не заслуживал. Они оба так боялись лишиться друг друга, и этот страх теперь разлучил их навеки. Ещё никогда не было так тяжело признать правду. Диаваль любил её, и он отважился сказать ей об этом. Как вышло, что у ворона было больше мужества, чем у неё? Как вышло, что он смог спасти королевство, когда сам был сломлен? Большинство считало Диаваля совершенно заурядным созданием. Малефисента знала больше. Она дала ему то самое сердце, которым он любил. Склонившись, она снова поцеловала его обледеневшие губы. Кожей почуяла: фейри выстроились позади. — Снарядите отряд, чтобы сопровождать людей в Альстед, — тихо сказала она им. — Удо, доставь свою сестру в пещеры. Вместе мы решим её судьбу. Она обратила Диаваля в ворона и осторожно спеленала в складках плаща, прижимая к груди. Пустота потери росла и ширилась; сосущая пустота, абсолютное ничто. Её сердце разбилось так внезапно, что боли почти не было — пока не было. Гладя встрёпанные перья и чёрный клюв, она вдруг вспомнила ту первую ночь — он смотрел на неё с искренним беспокойством сквозь трепет. В ту ночь она не была столь безгранично, всепоглощающе одинока. Подняв взгляд, когда к ней подошёл Удо, она ощутила, как что-то внутри медленно ломается. Она должна была рассказать всем Болотам. Авроре. Она должна была сказать Авроре, что её отец… Малефисента зажмурилась, давя горестные всхлипы. — Заставь её снять проклятие, — требовательно приказала она. — Заставь её… пока не стало слишком поздно. Время играет против него. — Я попытаюсь, — пообещал Удо мягко. — Малефисента, вернись в пещеры и покажи его Мерин. Она мудрее любого из нас и что-то да знает о воронах. Мы здесь справимся сами. Она поднялась с колен и повернулась к остальным. Те склонили головы и взлетели — исполнять приказы. Оставив её наедине с Диавалем и Изумрудом Феникса. Нагнувшись, она подобрала камень из снега и посмотрела на него с кипящей ненавистью, что едва не заставила её просто отбросить изумруд куда подальше. Вместо этого она завернула его в плащ подле ворона, подоткнула складки. Взмыла в небо. Фейри мчалась так быстро, как только могли нести её крылья, гонимая дыханием смерти. Позади неё буря стихала, и из-под снежных дюн вздымалось королевство.