Сердце фейри (The Treasure of Witches)

Лишь раз в жизни Малефисента мчалась так стремительно — когда её народу и её дочери угрожала королева Ингрит. Сцена у снежной бури болезненно пропечаталась на веках, словно оживала всякий раз, когда Малефисента прикрывала глаза; единственное, что удержало её от расправы над Лунной Ведьмой — то, что куда как важней было снять проклятие, уносящее жизнь её любви. Полёт в Уикпон отнял у неё день, теперь же она пересекла море едва за час, отчаянно спеша. Но и это было непозволительно долго, когда каждый миг был драгоценней любых бриллиантов. Золотой след струился за ними в ночном небе. Магия Малефисенты, та, что некогда поддерживала жизнь Диаваля, высыпалась из него искрящейся звёздной пылью. Иней, прежде лишь тронувший кончики крыльев, покрыл их целиком. Самый страшный кошмар разворачивался у неё на глазах, собственное бессилие убивало её, и даже кипящая ярость остыла и опала, уступив место горю и грызущей душу вине. Если б только она знала раньше, что означала печаль в его тёмных глазах. Если б только ей достало смелости размотать толстую железную цепь на сердце, принять любовь — так просто! Если б только она не была так напугана — освободила бы его от клятвы, как и должна была давным-давно. Быть может, теперь бы они лежали вдвоём, перешёптываясь в предрассветной мгле, в гнезде, которое могли бы назвать своим. Такие свободные. Но Стефан жил на задворках её разума. Прикованный навеки призрак, призрак мальчика, укравшего её сердце, мужчины, обещавшего ей свою любовь — чтобы оборвать их связь одним взмахом пилы. Боль, которую он причинил, все эти годы была топливом в пожаре её гнева, все эти годы, эти десятилетия. И пожар этот ослепил её, не дал разглядеть любовь в глазах того, кто молчаливо носил её в себе столько лет, и носил бы ещё долго — если бы не её ревность. Она могла так терзать себя всю ночь. Бесконечно измусоливать все свои проступки, свой страх, вызвавший их, но это не изменило бы ничего. Не спасло бы его жизнь. Малефисента молнией пронзала умирающую бурю, в клочья разрывала облака. Когда на горизонте очертились пещеры предков, напоминающие зелёную сверкающую жемчужину, она нырнула вниз, миновала джунгли, тундру и пустыню, пока в конце концов не достигла знакомой горы, увенчанной мрачной рощей. Вздымая вихри мощными ударами крыльев, остановилась, опустилась на поляну, где каменные статуи вцеплялись когтями в свои сокровища. Над поляной кружили вороны и несколько лесных фейри. К счастью, их старейшина, Мерин, вскоре выскользнула из тени деревьев, торопливо завершая ритуал плодородия. В груди что-то надрывно защемило, когда Малефисента увидела другую фею. Говорить было тяжело. Сглотнув колючий комок в горле, она шагнула вперёд, трясущимися руками протянув холодеющий свёрток. Мерин удивлённо нахмурилась, едва понимая, что… нет, кто было прóклятое создание. — Малефисента, — выдавила она с горьким изумлением. Изрезанное морщинами лицо исказилось. — Он… — Нет. Глаза Мерин заволокла скорбь. Она смахнула последнюю щепоть золотой пыли с перьев Диаваля — наверняка уже чувствуя ледяное касание смерти. Малефисенту била мелкая дрожь. Безмолвное смирение Мерин столкнуло её лицом к лицу с тем, с чем сама она смириться не могла. Он же не мог умереть. Казалось — ещё вчера он стоял рядом с ней, улыбаясь той очаровательной кривой усмешкой. Как могла она допустить, чтобы погасло пламя его души, чтобы навеки ушёл отец Авроры, друг её сердца? Это просто не могло быть правдой; такой мучительной правдой, чтобы даже думать о ней, правдой о том, как за всю свою добродетель и чистоту он получил взамен лишь боль, страдания и погибель. И одиночество. Её не было там — и она не смогла защитить свою любовь. Не смогла. Сопротивляясь неумолимому осознанию, Малефисента решительно прошла мимо Мерин в круг древних статуй. Возложила Диаваля на постамент перед каменным вороном. Его сородичи умными чёрными глазками-бусинками с любопытством следили за ней с древесных ветвей. Фейри тоже столпились за спиной. Они молчали. Малефисента же возобновила отчаянные попытки воскресить Диаваля. Ночь озарилась сиянием золотой магии. Мерцающим водоворотом она закрутилась над поляной, точно исцеляющее зелье в ведьминском тигле. Но что бы она ни делала, как она ни старалась, сила эта не могла вернуть душу, ушедшую слишком далеко. Малефисента бессильно вскричала, всплеснула руками по увядшей траве. Обернулась к Мерин. Глаза её пылали изумрудом. — Помоги мне! Мерин поспешно вошла в круг. Опустилась на колени перед постаментом, разом помрачнев. — Малефисента, пускай Феникс и могла воскресать, но это вовсе не значит, что она могла возвращать чужие души из Иного мира. Лишь свою. — Да мне плевать, что могла или не могла Феникс! — вспылила Малефисента. Вытряхнула Изумруд из складок плаща, прищурилась, подняв его. В её пальцах сверкала изумрудно-золотая магия. — Быть может, она не осмелилась вернуть свою любовь после его самопожертвования. Но я пойду дальше. Я не просто очередное воплощение Феникса. Я Малефисента, Хранительница Болот! И никто не посмеет отобрать у меня то, что по праву принадлежит мне. Пальцы сомкнулись на глади камня. Не было больше моста — не было преграды, разлучившей их. Воссоединившись наконец с кровью перевоплощённого Феникса, Изумруд повиновался ей так, как никому иному, черпал силу из самой её души, воспылав ярчайшим маяком — путеводной звездой в посмертной мгле. Весь лес озарился сиянием Изумруда; в благоговейном трепете фейри и вороны смотрели, как сияние это исходит чистым золотом, струящимся из тела Малефисенты в саму землю. Тёплый ветер встрепал крылья. Вихрь взметнул с земли листья и чёрные перья. Ослепительно-золотая магия пробудила капли древней крови, те воспарили в воздух, до краёв полные могущественными чарами, словно шепчущие лихорадочно на неизвестных языках. Мерин, прежде лишь наблюдавшая за ритуалом, завороженно протянула руку, собственной своей магией пытаясь снять проклятие вечного холода. Отчаянно сжимая в руке Изумруд, Малефисента склонилась и коснулась лбом постамента рядом с клювом Диаваля. — Я бы отдала всё своё волшебство, чтобы вернуть тебя, — прошептала она, и колдовской ветер унёс прочь её слова. Слёзы гнева и скорби потекли из глаз. Вскинув голову, она уложила Диаваля к себе на колени, приласкала взъерошенный загривок, всем сердцем желая, чтоб магия Изумруда исправила непоправимое. — Но если тебе суждено уйти — не смей уходить слишком далеко. Если в этой жизни нам не повстречаться вновь — я найду тебя в следующей, милый мой. Слышишь ли ты меня? И когда и эта сила, равной которых не было на свете, не смогла оживить его… дух её был сломлен. В судорожных объятиях баюкая ворона, Малефисента плакала — тихо и страшно, и горе её было столь же сильно, сколь и магия Изумруда. Ей казалось, что от души откололась половина — как скала откалывается от острова, и носится по морским волнам до скончания веков, утерянная навсегда. Камень словно заледенел в руке. Малефисента почти видела что-то иное, чувствовала его присутствие, присутствие существа — бессмертного сродни ей. Сквозь слёзы, в размытом золотом свете Изумруд казался не камнем — воспоминанием; её — и не её, воспоминание-осколок, осколок души, извергнутый когда-то Фениксом, чтобы не чувствовать больше боли потери. Малефисента понимала это — но не могла с этим смириться. Не в этот миг. Она не должна была бояться чувств. Она должна была стать сильней своей праматери. В руках её стенало горе прародительницы, застылые слёзы утраты. Слёзы и кровь, безвестно пролежавшие на постаменте тысячи лет. Изумруд Феникса сам был проклятием — и он порождал проклятие, залёгшее на сердце Диаваля. Малефисента ахнула-всхлипнула, запрокинула голову — капельки тёмной крови плыли по воздуху. Её слезам вторил дух, заключённый в камне наедине с болью, создавшей Изумруд. Уничтожь преграду меж собой и тем, кого полюбила. Малефисента стиснула кулак. Изумруд Феникса треснул, покоряясь её силе, и раскололся на два куска. Мир оцепенел, скованный могильной тишиной. Малефисента затаила дыхание. Вороны взмыли в небо с душераздирающим граем, стекаясь в чёрный вихрь, заволакивая оброненными угольными перьями землю. Влекомые безудержным ветром и сверкающей магией, они сплетались во что-то в середине древнего круга камней, во что-то из крови, листьев, перьев, живой плоти. Из клубка тьмы прямо на глазах ошеломленных фейри вышагнуло существо. Малефисента молча глядела на него, стойкая и неколебимая, расправив крылья, чтобы чуть что — защитить свой народ. Но поняла вскоре — не нужно; дух не хотел нападать, в какой-то миг и вовсе показался столь же удивлённым и испуганным, сколь и они сами. Существо напоминало человека с вороньей головой, от макушки до пят покрытого блестящими аспидно-чёрными перьями. Руки-крылья, ноги — длинные и костлявые птичьи лапы, оканчивавшиеся грозными когтями. И агатовые глаза, в которых клубилась первобытная тьма ночи — ночи его гибели. Фейри рухнули перед ним на колени, едва сдержав неверящие возгласы. Несмотря на устрашающий, поистине чудовищный облик, существо усмирило одним взмахом крыла свирепый вихрь, и тот ласковым ветерком облетел поляну, словно погладив каждого по голове, игриво встрепав волосы и перья. Дух медленно повернулся, оглядывая каждого из них. Они знали его прекрасно. Знала и Малефисента — хоть и услышала легенду совсем недавно; знала, что он воплотился из разрушенного Изумруда. Его сила вернула к жизни духа, в незапамятные времена застрявшего на грани миров, таинственное лесное существо, породившее когда-то лесных фейри — но так и не узревшее своих детей из-за человеческих козней. Сложно было сказать, что чувствовал он сам — в конце концов, он всё же был вороном. Но в тёмных глазах поблёскивала знакомая доброта. Обернувшись к Малефисенте, он прищёлкнул клювом, шагнул к ней — и она поднялась на ноги, чтобы встретиться с духом лицом к лицу. Прижала к себе Диаваля, готовая защищать — до последней капли крови. Её трясло — но она почти не ощущала дрожи; тёплые липкие слёзы иссохли на щеках. Она стояла перед духом прямо и гордо, глядя в глаза-агаты. Чёрный клюв склонился к свёртку на её руках. Чего он хотел? О чём думал? Что сделает он теперь, вернувшись в этот мир? Обозлится ли на неё за то, что она — вовсе не та Феникс, которую он знал когда-то? Дух — Мори’ка — медленно прикрыл глаза. Протянул пернатую когтистую руку, легонько коснулся скулы Малефисенты — так отец мог приветствовать свою единственную дочь, воссоединившись с ней после долгой разлуки. Он заклокотал хрипло и скрипуче, но нежно, и, хоть она не понимала его языка, от печали в его голосе сжалось сердце. Я — Мори’ка, отец лесных фей. Бесстрастный голос древнего существа зазвучал в голове. Неверяще приоткрыв рот, она глядела на него, сломленная отчаянием, от жгучих слёз не видя ничего. Я — фоука, один из четырёх духов-оборотней, что бродили некогда по этой земле. Я спасал тех, кто заблудился в лесу, я провожал души в Иной мир. Ты освободила мою душу от проклятия Изумруда Феникса. Теперь я смогу наконец отправиться в Иной мир. И пускай прошлое останется в прошлом. Дух склонился к Малефисенте, дотронулся до ворона в её руках, развернув плащ. Вскинул голову к ночному небу и прикрыл глаза. Встопорщились на шее перья. Часть души моей была жива в душах воронов, что клевали плоды в кронах этого леса. Порой я наблюдал за ним их глазами. Порой — наблюдал за ним его же глазами. Какой жестокой шуткой судьбы было то, что он тоже оказался скован проклятьем! Не это я видел в его будущем. В обители вечного отдохновения мне не нужна будет моя сила. Благодаря тебе проклятие разрушено, и я хочу лишь преподнести вам два этих дара взамен. Я желаю вам застать расцвет вашей семьи, желаю долгих лет счастья, желаю вам любить друг друга всю жизнь и умереть в один день. Предательски вспыхнула в сердце надежда. Слишком уж пленительно прекрасно это было, чтобы оказаться правдой. Не могло бы так — не могло ведь? Верно ли она истолковала витиеватые речи духа? Она попыталась заговорить, попыталась задать вопросы, роящиеся в голове, но дар речи покинул её. В благоговейном молчании она глядела, как Мори’ка складывает ладони и опускает голову в последнем церемонном поклоне. Золотая магия истекала от него искристыми ручьями. Магия звёздами блестела в его очах — точно паре ониксов, медленно окутывала Диаваля, крылья которого больше не были посеребрены инеем. Ночное небо засияло огнями неземной красоты, радужные переливчатые ленты затанцевали во тьме. Малефисента за всю свою жизнь не видела ничего подобного. Слезинка сорвалась с ресниц, когда на горизонте многоцветное свечение озарило Болота. Она слабо улыбнулась — но тут же вспомнила, что Диаваля не было с ней, и они не могли полюбоваться на это вдвоём. Отвернувшись от духа, она склонилась к Диавалю, поцеловала кончик клюва. Магия запылала в его сердце, но не было ли слишком поздно? Не заблудилась ли его душа, возвращаясь — или же Мори’ка сопроводил его обратно? Дух низко поклонился им обоим. И развеялся по ветру. Вороны прыснули в стороны: кто взвился в небеса, кто заскакал по поляне, будто и не было ничего. Белёсые глаза статуи сверкнули в последний раз и угасли, храня древнюю тайну. Фейри молчали ошеломленно и почтительно. Малефисента на негнущихся ногах подошла к статуе, возложила на постамент осколки Изумруда. Там им и было место, хоть в них и не было больше той чудесной животворной силы. Малефисента шагнула назад. Тёплый ветерок закружился по поляне, листья и перья взвихрились вокруг них, прежде чем исчезнуть под сенью леса. Диаваль пошевельнулся — и замер вновь, клекотнув едва слышно. Небесные огни мерцали в чёрных глазах, растерянно смотревших на Малефисенту. — Спи, любовь моя, — прошептала она, бережно укутывая его в плащ. Скорбь задохнулась во всплеске благодарности и опьяняющего ликования. Изо всех сил Малефисента сдерживала исступленный возглас радости, чтобы не потревожить Диаваля; она плавно опустилась на землю. Фейри расходились понемногу, стихал ветер, шумевший в кронах деревьев. Они остались вдвоём, укрытые от всего белого света крыльями Малефисенты. Она разрыдалась -- ибо не могла, просто не могла сдержать подлые слёзы. Словно треснула плотина, столько долгих лет преграждавшая путь застарелой злости, печали и — любви. Теперь они разлились бурными волнами, перехлёстывая на берега, и вся её душа обратилась в эту реку, омытая слезами вновь обретённого счастья. Слишком часто она была на волоске от того, чтобы лишиться всего, что было ей дорого, и теперь она плакала, плакала от облегчения, утешенная близостью своего народа, Болот и мерным биением сердец своих любимых. И пускай всё буквально висело на волоске столько раз — теперь её жизнь возвратилась к тому, какой и должна была быть. Снова она любила. Снова надеялась. Теперь она знала это. Она была благословлена.

***

Диаваль потерял счёт дням. Порой казалось, что он провёл на острове уже много лун. После воскрешения его вверили заботам фейри. Подчиняясь приказу Малефисенты, они следили, чтобы он ел, приносили тёплые вещи, напоминали о ночлеге — потому что сам он попросту забывал об этом всём. Это казалось таким ничтожным и совершенно неважным. Обрывки мыслей бесцельно плавали в вязкой бесцветной пустоте. Или вовсе тонули в ней, позволяя разуму погрузиться в забытье наяву. Он пытался вспомнить себя прежнего — но та личность словно отделилась от него, оставшись лишь призраком в собственной памяти. Порой он спрашивал себя: не Иной ли мир забрал её — как дань за то, что он вернулся оттуда, откуда не возвращаются. Мори’ка не предупреждал его ни о чём, когда с лукавой улыбкой выпрыгнул из ниоткуда. А затем — затем в глаза врезался ослепительный белый свет, словно он вновь вылупился из яйца. Всё это было слишком странно — и всё чаще казалось, что это просто сон, ведь такого не было и быть не могло. Мерин рассказала ему о произошедшем. Дух благословил его. И потому северное сияние сверкало в небе ещё две ночи после его воскрешения. Никто не понимал толком, что это означает — пока он не превратился в медведя в приливе отчаянного страха. Благословение оказалось даром истинного оборотничества. Теперь он мог стать любым созданием, что когда-либо ходило по земле, плавало по морям, воспаряло к солнцу — лишь силой мысли. Это может пригодиться, подумал он. Хоть никогда прежде и не представлял, каково это — иметь власть над собственными превращениями. Всё было куда как проще, когда его превращала Малефисента, и он был рядом с ней почти всегда, так что не очень-то и нужна была ему эта власть. Теперь он и вовсе не понимал, кто он такой, хоть и был благодарен за благословение. Ворон ли он ещё? Или — что-то иное? Дар этот был куда нужней в те далёкие ночи, когда у него не было ничего, кроме слабого человечьего тела и силы мысли, чтобы отбиться от ведьмы. Фейри настаивали — и он остался в тех лесах. Раны давно зажили, но фейри настаивали, чтобы он остался там, и у него не хватило решимости отказать. Если Малефисента хотела этого — пусть так. И он оставался там, выздоравливая от несуществующих недугов, не зная, когда это кончится. Что должно для этого произойти. Вскоре он ушёл от фейри. Почти все они были ему незнакомы, и все — задавали вопросы, на которые он вовсе не горел желанием отвечать. И целые дни проводил в своей новой любимой ипостаси. В облике огромного медведя. Никто не хотел разговаривать с медведем. Никому бы и в голову не пришло возиться с медведем. И если он не мог стать драконом, рискуя напугать тех, кто хотел помочь — он всё ещё мог избрать что-то более безобидное. Время от времени он видел Малефисенту — она летала над лесом. Или обсуждала что-то с Мерин, устроившись в корнях деревьев. Диаваль отдалился и от неё. Не потому, что не хотел её видеть. Признаться честно, об этом он мечтал сильней всего на свете. Но стыд… жгучий стыд не позволял ему. Она была его госпожой. А он предал её, обещал себя другой. Он вновь был обязан ей жизнью. И его воронье «я», то, что (с разной степенью успеха) считало Малефисенту любовью всей своей жизни, пребывало в полном смятении, беспрерывно мучилось предательством, и он не знал, что делать теперь. Не знал, что всё это означает. Не знал, как и почему случилось то, что случилось. Всё, что он знал, — что теперь было так тошно и пусто, и каждую ночь во снах к нему приходила Винн. На исходе третьего дня, когда на остров опустились сумерки, его нашла Мерин. Вышагнув из-за дерева, она бесстрашно оглядела прогалину, деревья по краям которой были исполосованы метками. Хоть и не смела вторгнуться. Гнездившиеся в кронах вороны слетелись к ней, щёлкая клювами, — ей они доверяли. Диавалю — нет. Сердито заворчав, медведь отвернулся от неё, зажимая лапами уши. — Диаваль, — обыкновенно строгий тон Мерин был мягок как масло. — Подумала вот: ты наверняка хотел бы знать, что сегодня Лунная Ведьма предстанет перед судом. Вчера вожди вернулись из Уикпона и готовы вынести вердикт. Малефисента будет присутствовать там, дабы проследить, соблюдена ли справедливость. Разумеется, ты не обязан там быть, но… что ж, я вернусь к тебе, когда всё будет кончено. Диаваль задумался, погрузившись в себя. Если он пойдёт туда… если он вновь встретит Винн, то возвратится прямо в тот кошмар, из которого только-только вырвался. С другой стороны — быть может, ему стоило бы своими глазами увидеть казнь, чтобы изгнать страх раз и навсегда. Медленно обернулся к Мерин. Вгляделся в неё. Перекинулся в человека, неуклонно съёживаясь, пока не замер меж корней деревьев — слабый и уязвимый. Тогда-то старейшина осмелилась подойти, и в глазах её поблёскивало сочувствие. И настороженность. — Люди добрались до Альстеда? — хрипло спросил он. Голос не слушался после долгих дней молчания. — Да. Их обоз прибыл ещё утром, его сопровождали вороны и снежные феи. Король Джон обустроил лазареты для больных и обеспечил провизией голодающих. — Мерин присела невдалеке, тяжело опершись на посох. Молчаливо улыбнулась воронам, перепархивавшим с ветки на ветку. — Надеюсь, ты понимаешь, что ты сделал для всех этих людей, Диаваль. Для всех нас, для всех королевств. Тысячи тысяч могли бы погибнуть, если б Лунная Ведьма позволила кошмарной зиме поглотить весь белый свет. Быть может, души тех, кого всё же забрала смерть, теперь могут покоиться с миром. Словно неподъёмная ноша свалилась с плеч. Диаваль облегченно выдохнул. Но на сердце холодной глыбой легла иная тяжесть. И, хоть он был рад, что люди добрались благополучно, слышал же ведь — в тоне Мерин не было ни гордости, ни одобрения. Не заслужил. — А… Малефисента? Она в порядке? Она счастлива теперь? — встревоженно спросил он, притянув колени к груди. — Ты всегда можешь спросить её об этом сам, мальчик. Или я всё время должна подталкивать тебя к ней? — покачала головой Мерин. Музыкально зазвенели крошечные бусинки — яшмовые вороны, вплетённые в седую гриву. — Она боится за тебя. Полагаю, она даже винит себя в том, что случилось с тобой. Конечно, я не знаю всей картины… может, тебе стоило бы выделить хоть несколько минут, чтобы показать ей, что ты ещё тут. Вина впилась в сердце острыми клыками. Опечаленный её словами, он невидяще смотрел в землю. Всё заволокла влажная мутная пелена. — Я не хочу разочаровывать её. Мерин вскинула брови, усмехнувшись. — И как же ты её разочаруешь? — Я… — Диаваль потёр переносицу, уткнулся лбом в колено. — Я не могу быть её слугой. Я предал её. Я даже… даже не могу быть вороном. Вороны никогда не предают. — Что? — казалось, что брови Мерин вот-вот доползут до затылка. Повернувшись к Диавалю лицом, она будто бы хотела ткнуть в него посохом — но всё же не ткнула. — Если тебе вдруг взбрело в голову, что Малефисента обвиняет тебя во всех тех ужасных деяниях, какие тебя заставляла выполнять Лунная Ведьма, то ты глубоко ошибаешься. И ты себя обвинять даже не смей. Ты был готов пожертвовать собой, чтобы остановить свихнувшуюся Винн. Ты сделал что должно, сделал всё, чтобы защитить свою семью. И не мог бы сделать ничего, что сильней показало бы твою преданность. Кроме того… — Мерин сердито поджала губы, но взгляд её был мягок и участлив. — Ты ворон. Твои родители, твои предки были воронами. И неважно, в кого ты превратишься. Ворон — сама твоя суть. Пусть ты не безгрешен, но верен до последнего вздоха. И ты преподал всем нам важный урок, мой друг: каково бы ни было происхождение, какой бы неважной и ничтожной ни казалась чья-то жизнь — любой способен на подвиг. Подобные тебе могут изменить этот мир к лучшему. — Мерин широко улыбнулась чему-то. Продолжила. — Ты умудрился пристыдить Тёмных Фейри. И мы будем из поколения в поколение хранить легенду о вороне, вырастившем человеческое дитя подобно родному птенцу. О вороне, что любил фею больше жизни. О вороне, спасшем весь белый свет от вечной зимы. Никогда не забывай о содеянном тобой добре. Никогда. Мерин пристально глядела на него. Сумерки сгущались. Поднявшись на ноги, она отряхнула платье, расправила крылья, готовясь к полёту. Диаваль молчал. Медленно её речь оседала в мыслях, доходя какими-то обрывками. Только понял вдруг: он не хотел оставаться в лесу один. Сквозь тусклые муки тихого отчаяния, спасительно затуманившего разум, пробилась тоска, болезненно резанувшая сердце. Малефисента. Он не мог провести ещё одну ночь, так и не увидев её. Она рисковала собственной жизнью, чтобы найти его, она уничтожила реликвию своего рода, чтобы снять проклятие, и всё, чем он отплатил ей за это — сбежал. Запоздало кинувшись вслед за Мерин, он перекинулся в ворона, взметнув маленький вихрь перьев и листвы, взмыл в небо. Крыльями поймал ветер, поёжился от промозглого холодка — солнце давно уж село. На иссиня-бархатном полотне ночи россыпью бриллиантов мерцали первые звёзды. Небо было удивительно, до прозрачности ясное — ни облачка, и на горизонте острый птичий глаз заприметил смутную тень Болот. Дом. Мерин, сорвавшись с уступа, спикировала в долину. Диаваль поспешил за ней, минуя водопады и рощи, в угасающих сумерках сиявшие вуалью светлячков, иссушенные, истресканные пустыни в недрах острова. В конце концов они достигли места, где Диаваль никогда прежде не бывал. То был длинный, прихотливо изрезанный берег, погребённый под исполинскими сугробами, посеребрённый изморозью. На чёрных клыкастых утёсах толпились фейри севера, особняком держались старейшины кланов и приближённые вождей. Малефисента тоже была там. Она стояла лицом к острову, бок о бок с Удо — точно две бесстрастные статуи. Сердце отчаянно затрепетало. Диаваль спустился к земле и под шумок слился с толпой. Он старался не привлекать внимания, встав в последних рядах. Самых дальних от неё. Мерин, Борра и Шрайк присоединились к Удо и Малефисенте на вершине скалы. Прямо над их головами нависла низкая, огромная Луна полнолуния. Словно всевидящий, всезнающий глаз глядел на остров, заливая его потусторонним сиянием. Диавалю показалось вдруг, что кто-то ещё был там, рядом с вождями. В напряжённой тишине фейри ожидали чего-то. Мерин дёрнула Малефисенту за рукав платья, вынуждая склониться, прошептала что-то ей на ухо. Та выпрямилась и с любопытством оглядела толпу. Диаваль пригнулся, прячась в тени белоснежных крыльев фейри. Малефисента не нашла его. Резко обернулась. Пронзительный смех ледяным клинком вспорол тишь. От смеха этого кровь застыла в жилах. Мрачное, безнадёжное уныние, окутывавшее разум столько дней, вдруг показалось Диавалю почти благом — в сравнении с раздирающим душу ужасом. Затаив дыхание, он пристально следил за Малефисентой сквозь узкий просвет в толпе, и лишь тонкий её силуэт удерживал его от падения в пучину воспоминаний. Он так хотел подойти к ней. Рассказать, как тосковал. Обрадуется ли она ему? Или обозлится? Он стерпел бы что угодно. Но этому было не время. У неё было куда как более важное дело, и Диаваль покорно смотрел туда, куда устремлён был взгляд фейри. Лунная Ведьма, закованная в кандалы, шла, чтобы предстать перед судом, ведомая бывшими своими соплеменниками. Она безумно хохотала, билась в цепях так, будто это была лишь игра. Фейри толкали её вперёд, перед ней расступалась толпа, брезгливо морщась и чертыхаясь, когда она проходила мимо. Ведьма рухнула на колени перед вождями, и лишь тогда иссяк ручеёк её визгливого смеха, и вскинулась косматая голова — не к фейри, но к лику Луны. Ухмылка стекла с её лица, как растаявший лёд по весне стекает с гор. — Что ты сделаешь со мной? — спросила она, и в высоком певучем голосе было что-то полудетское, некая напускная невинность. В глазах-ледышках отражалась полная Луна. Она поднялась на ноги, босыми ступнями переминаясь на снегу. Смежила веки — погасли две маленькие Луны. Сухие губы скривились в усмешке. — Братик. Удо. Ты же не казнишь родную сестру, правда? Удо достало ума не отвечать ей. Он вышел из шеренги, глядя на сестру словно на незнакомку. Во всей его фигуре сквозила непривычная сталь. — Винн. Твои непростительные действия привели к гибели тысяч невинных людей в королевстве Уикпон. Шрайк вышагнула вперёд. — Ты поставила весь мир под угрозу вечной зимы и голодной смерти! — Ты порабощала людей и жестоко убивала их, если они выказывали неповиновение! — присоединился к ней Борра. Мерин заговорила последней. Но голос её был полон ненависти. — Я учила тебя, Винн. Я помогла тебе обуздать твою невероятную силу. Ты могла бы сделать столько прекрасного для Тёмных Фейри, для всего мира! Но ты растратила всю себя на зло. Твои когти обагрены кровью, твои руки в крови по локоть, и более тебе не будет дарована милость изгнания. Винн вовсе не казалась испуганной. Удивлённой — тоже. Она стиснула зубы — в лунном свете резко очертились скулы, — и фыркнула, оборачиваясь к Малефисенте. — Не желает ли что-то добавить Хранительница Болот? — спросила она с притворной стыдливостью, так и сочившейся ядом. — Не обидела ли я тебя чем? Уверена, обидеть тебя ну очень просто. Удивительно, но Малефисента не вспыхнула гневом. Но Диаваль как на ладони видел, что ещё одна капля прорвёт плотину. Желчные насмешки Винн разъярили её до крайности. Губы сжались в нитку, побелевшие пальцы стискивали посох так, что дерево чудом не трескалось. Глаза её не сияли золотом. Пронзительный, безжалостный изумруд её очей неотрывно впивался в Винн — взгляд кошки, что вот-вот набросится на мышь. Вопрос лишь времени. Не услышав ответа, Винн тихонько хихикнула, перебрасывая лохматую косу через плечо. — Как, нет? А как же кража Изумруда Феникса? Было так легко, прямо-таки легко до неприличия. Я внушила воронам священный ужас. Ужас перед древними богами. Было так забавно, веришь ли? Они не могли защитить своё сокровище. Даже себя защитить не смогли. — Винн медленно повернула голову. Каким-то чутьём, не иначе, нашла Диаваля в толпе. Её жуткие прозрачные глаза точно заглянули в саму душу. И не нашли там ничего, кроме дикого страха перед ней, перед болью, что она могла причинить. Взгляд её сверкнул жестоким удовольствием. — Вороны дадут тебе всё, что ни пожелаешь. Если знаешь, как ими воспользоваться. Такие… заурядные создания. Ты знала об этом, Малефисента? Диаваль оцепенел. Зелёный всполох. Истошный крик. Винн рухнула на землю. Диаваль не смел моргнуть. Тогда жалкие слёзы потекли бы по щекам. Он словно был обнажён. Сотни пристальных взглядов вцепились железными крючьями. Если б только море вздыбилось девятым валом, захлестнуло на берег, проглотив его без следа, прочь, прочь отсюда! Мучительная, выкручивающая боль сотен превращений выломала кости, кожу вспороли невидимые ссадины. Её пальцы — её когти — неспешно касались его, вживляя в сердце проклятье уязвимости, какой он не знал прежде, вырывая из души часть, что казалась теперь утерянной навеки. Зачем он пришёл сюда? Зачем он когда-то прилетел на остров? Винн была воплощением его страха. Винн сделала его рабом, Винн не слышала его мольб. В Винн не было любви — одна лишь тьма и ненависть. Винн словно откинула перед ним занавесь, под которой скрывалась постыдная правда. Правда: он слаб. Правда: никогда и ни в какой битве ему не выйти победителем. Правда: до самого конца дней своих ему суждено пресмыкаться и подчиняться. Она показала ему это. Беспощадно и будто походя подтвердила все сомнения, что копились долгие годы, крепли, обрастали доказательствами, когда он пытался чувствовать, понимать, жить. Но даже Диаваль знал: кое-какую силу она тоже показала невольно. Сожжённый стыдом дотла, он вдруг осознал, что проталкивается сквозь толпу фейри. Успел вовремя: выскочил на лобное место, где величественная фигура Малефисенты вздымалась над дымящимся телом Лунной Ведьмы, воздев посох. Острейший клинок соткался на его конце, готовый пронзить сердце Винн в любой миг. Изумрудная магия пылала вокруг неё неистовым пожаром. Но Диаваль не боялся больше. Кинувшись к госпоже, он обнял её прежде, чем та свершила справедливую месть. Всего лишь на мгновение. Сердце колотилось суматошно, едва не выскакивая из груди. Быть может, она чувствовала это теперь, когда они были так близки. — Вы не обязаны делать это, — выдавил он, прижимаясь крепче. — Ради меня — не нужно. Простите, госпожа. Я не стану смотреть на это. Малефисента ахнула еле слышно. Выронила посох, тихо стукнувший о мёрзлую землю. Она совершила невообразимое. Она обняла его тоже — на глазах у всех присутствующих. Обняла — крепко. Защищая. Пальцы впились в плечи, отчаянно пытаясь удержать его рядом. От неё исходил нежный жар, остры были скулы, мягки — губы, и такой знакомый запах ягод и осенних листьев усмирил его страх. Тонкая ладонь скользнула по шее, зарылась в волосы; другая слабо стиснула ворот рубашки. Малефисента прикрыла глаза, уткнулась в него так, точно они остались одни во всём свете. И словно колоссальное напряжение наконец выпустило её из цепких лап. — Я думала, что потеряла тебя, — выдохнула она, — что потеряла лучшую свою половину. — От меня не так-то просто избавиться, — Диаваль отстранился слегка, нежно потёрся носом о её скулу. — Простите меня. Мне так жаль. Я правда не хотел становиться фейри. Я просто… просто боялся, что никогда не смогу сравниться с ними. И ваши крылья… я… Тонкие пальцы коснулись губ, заставляя замолчать. Распахнулись прекраснейшие глаза — два колдовских котла, где бурлила та кипучая смесь свирепой любви и ласковой ярости. — Довольно. Я была не властна над своим страхом, Диаваль. Я прогнала тебя прямо в лапы ведьмы. И никогда себе этого не прощу. — Вы не могли предугадать этого! — настойчиво увещевал он. — Это не ваша вина. Только её. Такова уж её природа: рано или поздно ты и сам веришь, что виновен в содеянном ей. Всё, произошедшее тогда… Может быть, нам не стоит искать одного виновника. Может быть, виновны мы оба. Но мы сможем это преодолеть. Молча смотрели они друг на друга, не видя ничего вокруг, не видя снежинок, неслышно падающих с неба, с самих звёзд. Медленно переплели пальцы — как в танце, что не разделили они когда-то, и лишь тогда Диаваль нашёл в себе силы освободить правду, столь долго заточённую в железную клетку. — Я люблю вас, госпожа. Уже много лет. Взгляд её затопило чистейшее золото. Она могла бы прервать всё — как делала всегда. Могла превратить его, прогнать прочь. Но не превратила. Не прогнала. Страх, что мучил её столько лет, иссох, задушенный облегчением, и Диаваль с удивлением обнаружил, что она улыбается слегка. Если она и мнила себя недостойной любви фейри, Владычицей Топей, по сей день, то сомнение это угасало тоже. — Я… — выдавила она с трудом. И даже этот сиюминутный проблеск робости в ней был очарователен. — Диаваль. Я тоже полюбила тебя. Ведь мы провели столько лет вместе. Нам стоит поговорить об этом… чуть позже, — выгнула она бровь, ослабляя хватку. — Ах да. Я… — вдруг вспомнив, где они были, Диаваль отшатнулся назад, оглянувшись на вождей. Те смотрели на них — с выражением, которого он понять не смог. А вот фейри севера, кажется только порадовались внезапной вспышке чувства. Смутившись, Диаваль неловко кашлянул и уставился в землю. Непреодолимый страх захлестнул ледяной волной, когда он вспомнил, что Винн ещё была тут, Винн ещё корчилась в агонии в какой-то паре футов от них. Диаваль отпрянул от неё так, будто скала горела под ногами, позорно укрылся за спиной Малефисенты, испуганно заглядывая в просвет меж плечом и плавным изгибом крыла. Винн, дрожа и пошатываясь, поднималась на ноги. В её взгляде была жуткая, безжизненная пустота, где затухали последние огоньки былой мании. Тонкий дымок курился над ней, истекая из тёмных уродливых ожогов. Вся её жестокость, её верный клинок, которым она прорубала себе путь по свету, словно умерла в одночасье. Остекленевшие глаза были точно две Луны, огромные и белые. Что-то сломалось в ней в этот миг. — Это нечестно, — хрипло прошептала она. Поникли крылья, окованные цепями. Навернулись на глаза слёзы, потекли по щекам, замерзая. Иней медленно и неотвратимо полз по её пальцам, причудливым узором посеребрил запястья, прозрачным кружевом укутал тело, хрустально засверкавшее в звёздном свете. Винн горестно заскулила, уставившись на пару, в глазах-лунах плескалось душераздирающее опустошение. — Это нечестно. Я просто хотела, чтобы кто-то любил меня. Просто хотела… — она замолкла, сотрясаясь в надрывных рыданиях. Диаваль предупреждающе протянул к Удо руку, когда тот невольно шагнул к сестре. Качнул головой в немом предостережении — Удо лишь кратко кивнул в знак согласия. — Мы любили тебя, Винн, — голос Удо был нежен и тих, точно слабый утренний бриз. — Мы были твоей семьёй. Все мы. Но любовь не подчиняет никого своей воле. Любовь не разрушает. Твоим проступкам нет прощения. Ты не можешь больше быть Тёмной Фейри, не можешь быть нашей сестрой. Винн, которую я знал когда-то, давно умерла. Винн рванулась к нему. В водянисто-голубых глазах застыла мольба, черты исказил животный страх. — Удо, прошу! Я не умерла, я же здесь, я здесь! Ты же не можешь убить меня! Мы появились на свет вдвоём! — отчаянно ковыляя к нему, она споткнулась, и фейри на её пути расступились в стороны. Зеркальная морская гладь распростёрлась перед ней, стоящей на краю обрыва. Винн ахнула, и, застыв на месте, вскинула голову, встретившись с самой Луной лицом к лицу. Ледяной ветер пронизывающим вихрем заплясал в крыльях, встрепал волосы. Диаваля захватило странное наитие — будто бы нечто древнее и величественное глядело на них с бескрайних небес. Испуганно отшатнулся от обрыва. К Малефисенте. Он готов был поклясться чем угодно, что порыв ветра донёс до них грозный и хриплый совиный визг. — Луна дала тебе второй шанс, — продолжил Удо. Его голос дрожал. — Дух нашего отца вытащил тебя из моря. Не наш суд вынесет тебе приговор, Винн. Но суд Иного мира. Но Винн не слушала. Уставившись на Луну, она словно впала в безучастный транс. Вся её печаль и боль вдруг потухли. Ледяной статуей застыла она на краю утёса, взглядом устремившись в небо — будто оно шептало ей голосом, неслышным для всех иных. Но Диаваль слышал. Был ли в том виновен излишне острый слух, или же благословение Мори’ки — но он слышал шелестящий шёпот Старшей Речи в снопе лунного сияния. То был язык деревьев и диких зверей, язык духов и самих звёзд. Он знал, что следует отвернуться. Так приказал шелестящим шёпотом голос с небес. Он не увидел, как Винн медленно ступила в пустоту и исчезла за краем острова. Мёртвое безмолвие застыло вечностью. Ей не было больно, отрешенно подумал Диаваль. Её душа словно отделилась от тела в тот миг, когда она сделала последний шаг. Едва слышно всплеснули волны. Диаваль закрыл глаза, прижал ладонь ко рту. Онемевший от потрясения, он слабо стиснул плечо Малефисенты. Внутри была лишь тревожная, неуютная пустота, застигшая его врасплох. Было так тихо. Угас шёпот, требовавший свою дань. После всего, совершённого Винн, после всех смертей и страданий… почему так горько было от того, что она исчезла навсегда? Однажды Луна дала ей второй шанс. Быть может, она видела в Винн тот осколок добра. То, что могло бы изменить мир, могло бы спасать жизни, а не уносить их. Винн отреклась и от этого. Винн предалась тщеславию и жалкому, искажённому подобию любви. И Луна исправила свою ошибку. Но Лунная Ведьма не умерла. О нет. Её призрак был ещё жив в памяти Диаваля — там, откуда её всеми силами пытались изгнать, но потерпели неудачу. Ему казалось — она ещё жива, потому что образ её был мучительно ярок. Казалось — она останется там навечно, хохочущая исступленно, упивающаяся жестокими своими речами, и чёрные когти её в крови, и сверкает безумная хищная ухмылка. Быть может, та часть его души, которую он счёл ушедшей навсегда, была там, в море, стиснутая холодными пальцами ведьмы. Иные, тёплые пальцы выдернули его из водоворота ужаса. Задыхаясь, он ощутил, как те скользнули по запястью, оглаживая утешительно. И мягкая ладонь коснулась щеки, и изумрудные глаза, окраплённые золотыми искринками, смотрели на него, лучась истинной любовью. Где-то там, далеко, Малефисента резко и отрывисто отдавала приказы. Толпа фейри севера начала расходиться. Приближённые Удо, который был сам не свой после смерти сестры, повлекли его в пещеры. Даже Луна точно потускнела. Далеко не сразу Диаваль понял, что они остались одни. Вспомнив о Малефисенте, он вдруг поразился тому, что вернулся всё же к ней. Как бы то ни было, он почти попал домой — хоть и взглянув самой смерти в глаза по пути; он был рядом со своей госпожой, он сможет сдержать клятву, данную Авроре. Осознание это подкосило его, и Диаваль позволил наконец облегчению затопить его, бессильно рухнув на колени там, где прежде стояла Винн. Малефисента шагнула к нему, и он уткнулся лицом ей в бедро. Вдвоём они глядели на почерневший горизонт, и её пальцы медленно ерошили волосы на загривке.

***

— Диаваль? — шепнула она вскоре, кончиком пальца поглаживая его за ухом. — Да, госпожа? Палец замер. Неторопливо пополз дальше. — Не называй меня так более. Это мой последний приказ тебе. Диаваль задохнулся леденящим страхом. Он торопливо вскинул голову, опустошенный осознанием. — Вы не хотите, чтобы я был вашим слугой? — Нет. — Но… — горло словно сжало в тисках. Малефисента злилась на него? — Что мне делать теперь? Куда идти? — Что угодно. Куда угодно. — Ответила она лаконично, но в изгибе её губ притаился застарелый страх. — Ты давно заслужил свободу, старый друг. Я… ну да ладно. Задумавшись на мгновение, Диаваль перебрал в памяти места, где хотел бы жить. Занятия, которым хотел бы предаться. Но знал ответ заранее. — Нет на свете места, где я мечтал бы быть сильней, чем рядом с вами, госпожа. Вы и Аврора — моя семья. — Замолкнув на миг, он силился улыбнуться. — А. Я всё понял. Вы нашли того свирепого горного льва, который стал бы слугой получше меня? И как, он куда как обаятельней и красивей, чем я? Или это Борра? Улыбка феи словно озарила весь его мир. Она шмыгнула носом, изящно смахнула слезинку с бледной скулы. — Тогда оставайся со мной, — решительно ответила она. — Возвращайся домой. На Болота. Раздели со мной гнездо, раздели со мной жизнь, — чуть прикусив губу, она по-птичьи склонила голову набок. — Знаешь, а ведь не так уж и много изменится. За вычетом того, что ты больше не будешь звать меня «госпожа», да и… — А может, мне нравится звать вас «госпожа». — Но разве уместно это в паре? Всему своё время и место. Диаваль отшатнулся, глядя на неё снизу вверх. Пересохло в горле, бешено заколотилось сердце. — Ч-что вы сказали? Малефисента тяжело вздохнула, закатив глаза. — Если ты и впрямь хочешь звать меня госпожой, Диаваль… — Нет. Что? Да… то есть, я хотел сказать — нет, но… вот кто мы теперь? Пара? Вы это хотели сказать? — О. Только теперь? — её ухмылка была игрива, но многозначительна. — Уже давно. И никому не отобрать у нас эти годы. Мы пережили вместе так много бурь — и, я уверена, переживём ещё больше. На какой-то миг ему показалось, что навеки развеялся холод, посеянный Винн в сердце. Лишившись дара речи, он только усмехнулся криво. Ему, простому ворону, было даровано истинное благословение: семья, что любила его столь же сильно, сколь он любил их, и ни одной ведьме не суждено было отнять это у него. Под серебристой сенью Луны фейри и ворон сплелись в объятиях.