Сердце фейри (The Treasure of Witches)

— Диаваль? Очнувшись от тяжёлой полудрёмы, он вскинул голову. Силуэт Малефисенты проступил меж деревьев. На горизонте брезжил рассвет. Остаток ночи она провела, прощаясь с Тёмными Фейри — многие из них отправлялись в неизвестность на поиски нового дома. Новой жизни. Старый остров был слишком тесен для её народа, из священной обители едва не став тюрьмой. Диаваль же терпеливо ждал на берегу. Запрокинув голову, прищурившись, он увидел крошечные фигурки фейри, чёрным вычерченные в розовом сиянии восходящего солнца. — Гос… Малефисента, — поприветствовал её, торопливо исправившись. Неловко улыбнулся, склонился, неуверенно касаясь губами её пальцев. Она милостиво улыбнулась в ответ, но в глазах застыли настороженные отблески беспокойства. Как же она была прекрасна в тот миг. Свободно ниспадало шёлковое платье, словно сотканное из пылающих осенних листьев; золотая тиара юркой змеёй поблёскивала в каштановых прядях, нежно светилась в утреннем тумане кожа — белеющая подобно мрамору. Отняв руку, она игриво закружилась — лиственный подол хлестнул по лодыжкам, перекрутился. Она счастливо рассмеялась. Диаваль обожал видеть её такой. В такие дни она солнечно улыбалась и смеялась заливисто, и словно отодвигалась занавесь, скрывающая от всего мира искренне любящую и порой озорную фейри под напускной маской ледяного презрения. Она сверкала ярче и драгоценней любого изумруда. Малефисента обернулась через плечо, медленно расправила крылья, демонстрируя наряд. Это был смелый выбор: платье, плотно прилегающее к коже, держалось лишь на плечах, оставляя спину полностью обнажённой. Диаваль потерял дар речи. Тяжело дыша, он жадно пожирал взглядом острые лопатки, изящную талию, широко распахнутые тёмные крылья. Отсветы зари заиграли в бархатистых перьях, и так хотелось запустить в них пальцы, приласкать, и ворон внутри зашёлся в благоговейном экстазе, закаркал истошно, заглушая мысли. Но как великолепны они бы ни были, как ни переливались нежно-рыжим — он держал руки при себе. — Ты прекрасна, — задохнулся он восхищением. Крылья сникли слегка. Они вспахали две борозды на песке, когда Малефисента грациозно подошла к Диавалю, тонкими пальцами провела по щеке. Лишь едва заметный изгиб брови выдавал её неуверенность. — Дорогой, — прошептала она, встретившись с ним взглядом. — Ты можешь коснуться их. Он зажмурился от удивления, протянул руки — всё ещё колеблясь. — Можно мне?.. Тихонько рассмеявшись, Малефисента выпустила его лицо. Стиснула запястья, заставляя обнять её. Прижалась всем телом. И сердце чуть не разорвалось. Мало того, что она открыто показывала свои чувства — она ещё и предлагала… такое. Прежде Малефисента редко обращала на него внимание, а если вычесть насмешки и совместные забавы — то и того реже. Много лет их отношения именно таковы, и для счастья ему хватало и этого. Но сейчас… сейчас она сама избрала его, и его захлестнуло экстазом от того, что ей было так хорошо с ним. Обнажилась её изнанка, изнанка юной и страстной души, каковой Малефисента была когда-то. И каковой она стала вновь, возродившись из пепла. Диавалю некогда посчастливилось полюбить её — и теперь каким-то чудом, не иначе, она ответила взаимностью. Диаваль касался её так, словно она была из хрусталя, осторожно скользнул ладонями по обнажённой спине, нащупав основания крыльев. Замешкался — раздумывая. — Продолжай, — воззвала она. — Я же тебе доверяю. Смежились веки, скрыв золото глаз, когда Диаваль с восторженным трепетом дотронулся до лопаток, где гладкая человеческая кожа смешивалась с шершавым опереньем. Должно быть, ей и впрямь было это важно — то, что они стали так близки. Знак доверия. Знак чего-то нового. И — попытка навеки захоронить в прошлом содеянное Стефаном. И Диаваль так хотел сделать её счастливой — и оттого пропустил меж пальцев перья, что оказались столь же атласно-мягки, как он и представлял себе. Медленно приглаживал их, влюблённый в чарующее тепло и сладковатый птичий запах. Сосредоточившись на том, чтоб поправлять перья, выбившиеся из стройных рядов, он не сразу заметил взгляд Малефисенты, полный неясных чувств. Мгновенно отнял руки от крыльев — взамен неловко сжав её плечи. — Всё хорошо? — переспросил он, встревоженный выражением её лица. — Если это… слишком, то я не буду больше. Она едва заметно качнула головой, удивлённо вздёрнув уголок рта. — Нет, это… божественно. — Улыбка — и так слабая — померкла совсем. — Я должна сказать тебе кое-что, Диаваль. — О. В прошлый раз, когда ты произнесла то же самое, выяснилось, что я надел штаны задом наперёд, а дело было аккурат посреди луга перед Лесным Замком. — Диаваль торопливо бросил взгляд вниз — удостоверившись, что сегодня, по счастью, ничего не перепутал. В груди муторно заныло от дурного предчувствия; когда Малефисентой овладевало беспокойство — то неизбежно передавалось и ему. И он уже знал, о чём пойдёт речь. И боялся. — Нет, конечно, не… — Что-то в зубах застряло? — Нет. — Понял! Случайно отрастил хвост. И ведь отрастил. Совершенно точно не случайно. И с напускным воодушевлением повилял им, почти волчьим, повернувшись к Малефисенте задом. Та уставилась на хвост, тут же опечаленно повисший, с явным негодованием. Шутка явно пришлась не к месту. — Убери это немедленно! Пожав плечами, Диаваль втянул хвост. Он не был уверен, что и впрямь хочет знать, о чём пыталась заговорить Малефисента. Он напустил на себя делано обиженный вид, силясь заставить её рассмеяться — со страхом уже предвидя, из-за чего она так невесела. — Если б ты мог хоть минуту вести себя прилично… — вздохнула она многозначительно. Протянула руку, мягко сжав его запястье. — Диаваль, тогда — в Уикпоне — в какой-то миг я душой была связана с Изумрудом Феникса. Именно так я смогла превратить тебя после того, как ты… — она замолчала, отведя взгляд. — После того, как ты упал в реку. Камень счёл нужным показать мне всё, что он видел. Всё, что сделала Лунная Ведьма. Диаваль невидяще смотрел сквозь неё. Её пальцы оглаживали безвольно поникшую ладонь. Малефисента продолжала. — Я понимаю, что должен ты чувствовать теперь. Те кошмарные превращения, на которые она обрекла тебя… Они были ужасны сами по себе, но… — Всё в порядке, — выпалил он, не раздумывая. Волна леденящего холода прокатилась по коже. — Я имею в виду — я в порядке. — Он не мог говорить о произошедшем, не мог подобрать слов, и казалось — так будет проще. Но… ведь он и правда был в порядке, разве нет? Он стоял на берегу Обители в целости и сохранности, и Малефисента была с ним, и они вот-вот должны были полететь в Топи — к Авроре. Что же могло быть не в порядке? И заунывная, всепоглощающая боль, и гнев утихнут рано или поздно. Как и положено чувствам. Так он понимал это. — Разве не пора нам лететь домой? Аврора, пожалуй, уже задаётся вопросом — куда мы пропали. Мне иногда кажется, что я не был на Болотах уже много лун. Как она там? Малефисента пристально глядела на него. Стиснула его пальцы. — Она тревожится по тебе. — А, — выдохнул он, с трудом улыбнувшись — криво и печально. — Хорошо. Тогда полетели? Не хочу, чтобы она тревожилась хоть на миг дольше. — Диаваль… — настаивала Малефисента, не выпуская его руки. Не желая глядеть ей в глаза, не желая видеть в них жалость, он смотрел вниз, себе под ноги, неловко переминавшиеся в пыли. Плохо было уже то, что Малефисента узнала обо всём, но хуже стократ было то, что она в деталях увидела произошедшее. От самой мысли его мутило. Диаваль пытался скрыть стыд, пытался — но безуспешно. Мерзкий зуд щекотал кожу, от него подёргивало мелко и противно, и хотелось вырваться из её ласковых рук, исчезнуть с её глаз долой. От лицезрения её боли словно окатывало отрезвляющей волной вины, угрожавшей сбить с ног, погребая под неподъёмной толщей морской воды. — Не будем об этом, — взмолился он. — Я не хочу. Я в порядке, Малефисента, клянусь! Я просто хочу поскорей вернуться домой. Я думал, что никогда больше не увижу дом. Никогда не увижу тебя и Аврору. Приподняв её ладонь, он легко, едва ощутимо коснулся губами каждого пальца, проложил поцелуями дорожку по тонкому запястью — всё ещё не веря, что ему это дозволено. Малефисента пристально глядела на него, сжав губы жёсткой ниткой. Она ему явно не поверила. Но, хоть и не улыбалась, зато и не сопротивлялась недвусмысленным ухаживаниям, не отстранялась — и Диаваль надеялся, что так сможет отвлечь её от всего, что показал Изумруд. Лунной Ведьмы больше не было. Они отправлялись домой. Они заслужили счастливый конец для этой страшной сказки. И в этом счастливом конце не было места мерзким воспоминаниям. — Она будет рада видеть тебя, — проронила Малефисента, отступив на шаг. — Тебе точно под силу перелёт через море? Её голос звучал неестественно и напряжённо. Диаваль понимал, конечно: ей тоже нужно было время, чтобы привыкнуть к новой природе их отношений. Но всё равно ухмыльнулся криво, удивлённый её неловкостью. — А если бы я сказал, что нет? Ты бы перенесла меня через него? — выпалил он наудачу, силясь перевести всё в шутку. Малефисента вкрадчиво, едва заметно улыбнулась краешком рта. Горделиво вскинула голову, прошла к морской глади, резко подтолкнув Диаваля крылом. — О боги, нет. Я бы послала за тобой пикси. Я всё-таки фейри, а не колесница. — Но если б ты была колесницей — ты была бы прелестнейшей из колесниц. Не выпуская его руки, Малефисента повернулась к нему — с наигранно хмурым взглядом, закатив глаза. — Ты по своему обыкновению обольстителен, Диаваль. — О да. Как и всегда. И не раз это сослужило мне добрую службу. Ты же не станешь отрицать это, а? Или это — или моя приятная наружность. — Не принижай себя так, — не согласилась она, не поддержав его шутливый тон. Кончиком большого пальца прочертила круг по его ладони. — У тебя гораздо больше достоинств. Преданность, мужество и доброта, равной которой я прежде не видела. А иногда… — она замолкла, поджав губы. — Иногда ты ещё и смешной. — Да ты хоть знаешь, как трудно тебя развеселить? По меньшей мере, я заслуживаю похвалы за то, что хотя бы пытаюсь. Кстати… найдётся ли у нас немножко времени перед тем, как мы отправимся на Болота? Диаваль выпустил её руку, бережно придержал под локоток, исподтишка наблюдая за тем, как меняется выражение её лица. Кожа Малефисенты была такой тёплой, почти горячей — так долгожданно и непривычно после всех этих бессонных ночей на снегу. Но холод не отпускал его. Греясь в лучах любви, Диаваль всё отчётливей ощущал прежнюю промозглую стужу — назойливое воспоминание, преследовавшее его, словно неизлечимая болезнь. И каждый раз, когда он касался Малефисенты, он вспоминал — не хотел, но вспоминал, — все те ночи невыносимого одиночества, что провёл, жестоко наказанный Винн, заточённый в плену ипостасей, которые он ненавидел. Но, отмахнувшись от этой боли, он склонился к Малефисенте — и она всё поняла, и приникла к нему в ответ. Он ждал, что его оттолкнут, ждал очередного наказания за это — и ждал наказания за то, что может отстраниться. Ждал удара, впившихся в шею клыков, жгучего укуса изумрудной плети. Больше всего на свете он жаждал быть рядом с Малефисентой, жаждал прикосновений её нежных рук, поцелуев её мягких алых губ. Жаждал пламени того смутного и смущающего, что теперь навеки переплелось с тёмным льдом в глубине души. И он так хотел показать ей, что всё в порядке, что прошлое осталось в прошлом, что целовал её со странной решимостью, будто бы и не принадлежащей ему; если бы он хоть на миг и впрямь задумался о происходящем, то дрожал бы уже от страха и от памяти о вожделении, которого не выбирал. Стремясь разжечь то пламя, стремясь изгнать холод раз и навсегда, он обнимал Малефисенту крепче, и та прижималась к нему тесней и тесней, закинув руки ему на плечи. Острые ноготки пробежались по затылку, рассылая по телу приятную покалывающую дрожь. Её уверенность нарастала, и мало-помалу робкий, неловкий поцелуй перерождался в нечто иное, и желание накатило жаркой волной — прямо там, на пустынном тихом берегу. Диаваль огладил её бедро — и Малефисента накрыла его пальцы своими; прильнув к нему, разорвала поцелуй, улыбаясь игриво. — Диаваль. — Да, гос… Малефисента? — неловко переспросил он. Её улыбка поблёкла. Она прижалась теснее, рогом коснувшись его щеки. — Как бы я хотела тогда понять, кем мы стали, — прошептала она, стискивая его пальцы на бедре. — Я бы никогда не прогнала тебя прочь. Я едва не разрушила всю нашу семью из-за глупого страха. Я… я едва… ты умирал у меня на руках… — Всё позади, Малефисента. Всё уже в прошлом. И ты не должна винить себя за тот страх. Я ведь знаю тебя ещё с тех пор, как ты лишилась крыльев, помнишь? Я видел всю любовь и доброту, на которые ты способна. Я знаю тебя. И теперь мы можем пройти этот путь вместе. Шаг за шагом. — А я знаю тебя, — эхом повторила она. В зрачках плескалось колдовское золото. — Старый ты змей. — Заноза в заднице. — Вездесущее наказание. — Чертовка. Они поцеловались вновь, обнимая друг друга нетерпеливо и жадно. Мерно рокотали волны, утренний прилив нахально лизал пятки, но они не обращали внимания, захваченные мечтами о новом, избавленном от боли и страданий мире, который принадлежал только им двоим. Это было так странно. Такое непривычное действо, почти священный ритуал — пускай Диаваль и понимал, что он не слишком-то и отличается от вороньей манеры тереться клювами, пусть и… более… многообещающий, пожалуй. Возбуждающий желание, хоть он и не понимал толком, почему. Но целоваться с Малефисентой было приятно — в то время как с Винн… Внутри что-то пробудилось. Диаваль отпрянул от Малефисенты, непонимающе уставился на стремительно чернеющие руки. Взметнулись клочья теней. Вихрь вовлёк его в превращение. Теперь он всегда превращался так — в кратком и яростном порыве ветра, нёсшего с моря чужие перья и мёртвые листья. Но ни разу, ни разу ещё он не превращался без собственного на то желания. До этой богами проклятой минуты. Полувороном-получеловеком он рухнул на гладкую гальку, и корчился там, съёживаясь, обрастая перьями. Боясь, что Малефисента обидится на неожиданное превращение, негодующе закаркал, в замешательстве распахнув крылья. Но худшее было ещё впереди. Когда он попытался обернуться человеком, магия попросту не откликнулась на зов. Малефисента, столь же растерянная, как и он сам, опустилась на колени, приглашающе протянула руку. Диаваль вспорхнул к ней на запястье, распушившись от досады на себя и горечи по прерванному моменту. Малефисента поднялась на ноги. Со неясным любопытством разглядывая его, неспешно и бесцельно поглаживала по спине. Что бы она ни думала — она предпочла не говорить об этом, и прочесть мысли по лицу Диаваль не смог. Он раздражённо клёкотнул и опять попытался перекинуться. Тщетно. Ненавидя себя за то, что разочаровал её, Диаваль вскочил на плечо, потёрся клювом о щёку, совершенно запутавшись и от того ещё сильней распалившись. И тут же взмыл в небо; стоило ли задерживаться, если теперь он не мог ничего, что могла человечья ипостась? И как назло, в голову, бездействовавшую, пока крылья несли его над морем, лезли картины того, что могло бы случиться, если бы не превращение. Чёрт бы побрал этот несчастный дар! Он ринулся к Болотам — и заслышал, как позади шумно хлопают крылья Малефисенты. Огромные и сильные, они с лёгкостью позволили ей догнать Диаваля; но она, к счастью, держалась рядом. Лишь изредка её возносили к облакам могучие воздушные течения, но всякий раз она останавливалась, дожидаясь его. В лучах восходящего солнца она казалась неземным созданьем, призраком из Иного мира, и Диаваль едва мог отвести от неё взгляд. И оттого вынужден был следовать за ней почти вслепую, надеясь, что она помнит путь. В конце концов море осталось далеко позади. Они парили над неприступными скалами и полноводными реками, над бескрайними лесами Болот. Диаваль испытал невероятное облегчение, вновь увидев родной край, и он знал — больше никогда не воспримет его как должное. Но в разуме росла и крепла смутная тревога, пускай Топи и казались прежними — было в этом что-то странное. Было что-то странное в нём. Пребывать там, где когда-то он был счастлив, где всё было знакомо до последнего листочка, казалось чем-то неправильным, когда в глубинах души таилось что-то новое и неведомое. Время. Ему просто нужно было время. Ему нужно было выспаться как следует. Но больше всего — ему нужно было увидеть Аврору. Когда они приблизились к Лесному Замку, Диаваля уже трясло. Он резко развернулся, спикировал в сторону от замка, к заводям, где били горячие ключи. Кинувшись в лес прежде, чем наяды заметили его, он обратился кое-как в человека. И долго ещё силился избавиться от перьев на запястьях. Малефисента приземлилась рядом — всё с тем же нечитаемым выражением лица. Он неловко и заискивающе улыбнулся ей, дёргая рукой в попытке втянуть чёрные когти. — Я не хотел превращаться тогда, — торопливо сказал он. Про себя выдохнул с облегчением, когда когти наконец исчезли. — Просто… так получилось. Я застрял. — Застрял, — бесстрастно повторила Малефисента, обдумывая его слова. — Я так и предполагала, что новое для тебя волшебство может оказаться непредсказуемым. Почему мы прилетели именно сюда? — Ну… — выдавил Диаваль, сквозь деревья вглядываясь в башни замка. — Я хочу встретиться только с ней. Не хочу, чтобы меня видели остальные. Не сейчас. Она словно выискивала глазами что-то в нём, и проблеск тревоги омрачил её черты. — Понимаю. Но, думаю, она не сможет сейчас прийти сюда — слишком далеко. Полетим в её спальню — должно быть, она ещё не встала. Диаваль кивнул. Замешкавшись на миг, вновь посмотрел на шпиль замка — и превратился опять, на сей раз слегка ловчее. Вороном взмыл в небо, скользнув над лесными кронами и каменными стенами, направляясь в ивовую рощу. Держался в тени, избегая того, чтоб пикси увидели его — пускай стояло ещё раннее утро, и почти все они спали в цветочных бутонах. Добравшись до рощи, он перекинулся в человека и дрожащими руками раздвинул полог. Малефисента тихо опустилась на землю где-то позади. Её незримое присутствие успокаивало; он ведь так давно не видел Аврору. Грызла вина за то, что он едва не нарушил клятву. Замешкавшись, он подумал о худшем исходе. Страшней всего было бы то, что он не смог бы её утешить. В горле застрял комок. Аврора лежала прямо перед ним, в розовых лепестках, едва заметно вздымалась и опадала грудь. Она казалась живым воплощением покоя и умиротворения — и таково было их благословение; эта сказка могла бы закончиться совсем иначе, если б не мудрость Малефисенты и доброта духа. На подкашивающихся ногах шагая вперёд, Диаваль миновал зеркало пруда, подступил к постели, и светлячки окутали его взволнованно трепещущим облаком. Диаваль осторожно присел на край цветочного ложа, разглядывая безмятежно спящую Аврору. Она спала на боку, обнимая заметно округлившийся живот. Диаваль погладил её по голове, по золотым локонам, и тяжёлая, изнуряющая тревога угасла наконец. Аврора, его маленький птенец, была рядом. А ведь не так уж давно ему казалось, что им не свидеться больше никогда. — Аврора, — почти неслышно, одними губами произнёс он, смахнув непослушные прядки с её лица. — Бриллиант. Ничего не произошло. Но спустя мгновенье затрепетали ресницы, медленно приоткрылись голубые глаза. Аврора улыбнулась сквозь полудрёму, подставляясь под его руку, жмурясь от удовольствия. И вдруг горестно нахмурилась, разом придя в себя. Вздрогнув от удивления, она вскинула голову, недоверчиво уставившись на Диаваля — точно он был лишь сном или видением. У неё перехватило дыхание. Исказилось лицо, и, издав возглас то ли печали, то ли радости, она бросилась в его объятия. И разрыдалась в его плечо, вцепившись так, будто боялась, что в любой миг он может обернуться вороном и улететь прочь. Но плач Авроры только выбил его из шаткого равновесия. Шумно выдохнув, Диаваль прижал её к себе так крепко, как только мог, и гладил по спине, пытаясь утешить, успокоить. С подобным он не сталкивался никогда прежде — если не считать тех нескольких раз, когда он заставал Малефисенту в слезах; и оттого не имел ни малейшего представления, что делать теперь. Поэтому просто обнимал её, вздохнув с облегчением — его милая Аврора жива и здорова. Наконец Аврора отстранилась, протянула руку, дотронувшись до лица Диаваля — словно пытаясь убедиться, что это и впрямь он. Должно быть, он слишком изменился внешне, что и вызвало у неё сомнения… или же она просто беспокоилась. Рукавом он промокнул её щёки от влаги. — Ты… ты выглядишь… — запнулась Аврора. — Что она с тобой сделала? Диаваль только и смог, что криво усмехнуться в ответ. Она не должна была узнать о том, что произошло в Уикпоне. Никогда. Ему хватило и того, что Малефисента всё знала. — Ничего. Мы просто… слишком давно не виделись. Вот и всё. Я тосковал по тебе. Но он не мог заставить голос звучать под стать словам — легко и беззаботно; против воли в них просачивалась глухая безнадёжная усталость. Аврора потянула его на цветочное ложе — и он поддался, упал рядом с ней, в бархатистую мягкость листвы, в радужный ворох лепестков. Теперь, когда они лежали бок о бок, когда Малефисента молчаливо сидела сзади, глядя на них обоих, он вдруг отчётливо понял — нет во всём свете иного места, где он хотел бы быть. Тёплые пальцы Малефисенты сплелись с его. Она склонилась над ложем, укрывая их крылом. Аврора, стрельнув взглядом на их руки — ладонь в ладони — улыбнулась сквозь сохнущие слёзы, и в небесно-голубых глазах плескалась любовь, словно озарявшая всю рощу. — Я тоже по тебе тосковала. Я так рада, что ты вернулся! — всё так же улыбаясь, она уткнулась лицом Диавалю в плечо. — Помнишь, я клялся на мизинцах, что буду здесь? Я просто не имел права не сдержать клятву. Тогда я накликал бы беду на всех нас. Так что ни одна ведьма не помешала бы мне вернуться домой. В наступившей тишине Аврора задумчиво покусывала нижнюю губу. Должно быть, она хотела расспросить его обо всём — но вовремя поняла, что не стоит. Она обернулась к Малефисенте — словно в поисках ответов на вопросы, так и не прозвучавшие, но фейри отвела взгляд, даруя им уединение. В её чертах тоже застыла задумчивость — тот её вид, говоривший вовсе не о хорошем. — Её больше нет? — тихо спросила Аврора. Диаваль решительно кивнул. — Её больше нет. Тебе не нужно больше беспокоиться об этом. — Он взял её ладонь в свои, ласково сжал, жестом этим пытаясь выразить всю свою благодарность. — Спасибо, что передала моё послание королю. Если б не ты, тысячи людей остались бы без крова. — Всё, что я сделала — так это попросила Альстед о помощи. Но если бы не ты, Уикпону пришёл бы конец. Диаваль не ответил, и она продолжила: — Что бы тебе ни понадобилось… попроси у меня. Я ради тебя всё сделаю. Клянусь. — У меня уже есть всё, чего бы я ни хотел. Прямо здесь. Это ты и твоя мама. — Улыбнувшись, он прижал их руки к сердцу, чувствуя себя счастливейшим вороном на свете. Чего ещё он мог желать? Они написали счастливый конец к этой сказке, и пришло время перевернуть страницу, позабыв предшествовавшие ему кошмарные главы. Пришло время закрыть книгу и позабыть обо всём. И пусть в глазах Авроры всё ещё искрились слёзы, она тоже была счастлива — и разве не имела она права на то? Наконец-то всё было правильно. Безжалостная Зима не вторгнется более в её королевства, а её родители… что ж, им потребовалось много лет, но долго — это всё же лучше, чем никогда. Положив голову Диавалю на плечо, она улыбнулась своим мыслям, с теплотой и обожанием рассматривая их обоих. Малефисента обменялась с их дочерью понимающими взглядами. В глазах её клубилось золото любви, и скрыть его она не пыталась. Малефисента не боялась его более. И она позволила этой любви окутать их волшебным сиянием, и в тот миг казалось, что ничто на свете не способно разрушить их счастье. Диаваль невольно задремал там, на цветочном ложе, в краю, который любил, окружённый теми, кого любил.

***

Позабыть оказалось вовсе не так просто, как он себе это представлял. Однажды ночью он проснулся — уже в четвёртый раз. Сердце лихорадочно колотилось от беспочвенного страха, он обливался холодным потом. Диаваль много раз пытался выбросить всё из головы — но всё оказалось гораздо сложней. Всё, что он так старательно отталкивал, чего избегал — все нежеланные мысли, кошмарные воспоминания, — всё возвращалось, когда он не мог сопротивляться им. И хуже всего было, когда они приходили ночью. Трудно было скрыть что-то от Малефисенты — теперь они спали в одном гнезде, тесно прижавшись друг к другу, и он не мог утаить от неё вообще ничего. Почувствовав, как она ворочается, проснувшись, он вспыхнул от стыда за то, что разбудил её. Опять. И так было почти каждую ночь. В худшем случае он превращался во сне, раздирал когтями гнездо и рычал на призраков, беснующихся в его разуме. В более спокойные ночи — будил её едва слышными стонами, словно бы она чуяла его панический страх, что мог нахлынуть безо всякой причины. И почти каждое утро они были вымотаны и раздражены отвратительной бессонной ночью. Это было так странно. Ведь именно он всегда советовал, помогал, утешал. Но теперь даже не знал, что может предложить ей. Он боялся лишь одного — но это превратило в ад всю его жизнь. Каждая мелочь могла напугать до дрожи и надолго выбить из колеи. Он дёргался по пустякам, стал подозрительным, даже застенчивым — вот уж чего он никогда предположить бы не смог. И очень хотел вернуться в то время, когда ещё не понимал, что делает людей такими. Не прочувствовал на своей шкуре. Но хуже всего была уязвимость. Он знал, что не должен, не должен испытывать её — особенно теперь, когда обрёл пару. Малефисента заслуживала кого-то совершенно незаурядного, и Диаваль также знал, что ну никак не подходит на эту роль. Сейчас — точно нет. Он был слаб. И до смерти напуган. А ещё… он не смел позволить себе нечто большее, нежели поцелуи, с тех пор, как они прилетели на Болота. Потому что здесь стало только больней. Он должен был сделать что-то с этим — прежде, чем она решит, что он вовсе её не хочет. Или сочтёт его совершенно неумелым и бесполезным. Внутри словно застряло что-то — так глубоко, что перегородило путь инстинктам, отчаянно рвущимся наружу, воющим подобно волкам в полнолуние. Быть может, оттого, что он никогда не думал стать равным Малефисенте, той, кому принадлежало его сердце уже столько лет. Быть может, так было из-за Винн. Спустя минуту судорожных метаний он выкатился из гнезда так тихо, как только мог, выполз из пещеры. Было неприятно от ветерка, по-осеннему холодного, но привычный лесистый пейзаж успокоил его слегка. Их гнездо располагалось на самой верхушке скалы, откуда открывался вид на длинную узкую долину Звёздной Реки. Там, внизу, ревел исток, прорываясь сквозь пороги, сверкала отражённым лунным светом ровная спокойная гладь русла. Пошатываясь, Диаваль сел на край обрыва, зажмурился, закрыл ладонями уши. И словно вся река обрушилась ему на голову мириадами ледяных игл. Он распахнул глаза, запустил в волосы пятерню, но призрачная боль не отпускала, не давала сосредоточиться на том, что было здесь и сейчас. — Постой-ка, — что-то стиснуло запястье. Одеяло мягким грузом легло на плечи. Диаваль вскинул голову — и увидел рядом Малефисенту, чьи глаза сияли ярче звёзд. В её присутствии холод испуганно съёжился, чуть разжал лапы — но кожу всё равно покалывали его назойливые коготки. Как бы напоминая — ты мой пленник. И ничто этого не изменит. Он поспешно вскочил, слабо улыбнулся, пытаясь этим отвлечь её. Придержал одеяло, едва не соскользнувшее на землю. — Прости, я только… Малефисента вскинула руку, прерывая его. Он замолчал покорно, тяжело сглотнул, внимательно слушая её. — Нам нужно поговорить, — резко объявила она. Внутри всё затрепетало от страха; он смотрел на фейри, широко распахнув глаза. Мысли трезво, напомнил себе Диаваль. Таков был его долг — оставаться спокойным и собранным, что бы ни случилось. Почти четверть века он служил гласом рассудка. Но теперь, когда мысли затравленно метались в панике, выполнять свой долг он не мог. Быть может, он теперь больше не тот, в кого влюбилась когда-то Малефисента. Быть может, она наконец это поняла. — Простите, гос… — озлившись на собственную оговорку, он стиснул зубы, отпрянул назад. — Малефисента. Я не хотел будить тебя. Она опустила взгляд. — Как думаешь, Диаваль — злюсь ли я на тебя? — Я… я не знаю. Злишься? — Нет, — Малефисента протянула руку, мимолётной лаской огладила плечо. — Не я злюсь на тебя. — О, — задумался Диаваль на мгновение. — И кто же тогда? Она смотрела с неясным каким-то чувством, в котором проблёскивало тщательно сдерживаемое сострадание. Отвернувшись к реке, она скрестила руки на груди. Звёздный свет мерцал в затуманенных застарелой тоской глазах. — Когда Стефан забрал мои крылья и бросил меня умирать в лесу… Как тебе кажется, кого я винила больше всего в произошедшем? Я винила себя. — Но это была не твоя вина! — торопливо возразил Диаваль. — Да, — согласилась она. — Не моя. Но я не могла не думать о том, что — если б я предотвратила это? О, если б только я проснулась, если б я вовремя заметила его непомерную жадность, порвала с ним прежде, чем он отнял крылья! Если б я только смогла остановить его — ничего бы не случилось. Я ненавидела себя за его тщеславие, за то, что была глупа настолько, чтоб полюбить его. Лишь много позже я поняла, что не виновна в его злодеянии. — Качнув головой, она обернулась к Диавалю. В золотом взгляде светилась решимость. — Я видела твой гнев. Твои сны. Вижу жертву этого гнева. Это не она. Это ты. Ошеломленный проблеском кристальной ясности в бушующем шторме смятения, Диаваль не смел заговорить. В мыслях звеняще застыла пустота. Он хотел беспечно отшутиться, закрыться неуместным смехом от её фраз, но… какой жестокой шуткой было то, что она оказалась права. Не память о Винн терзала его хуже всего. Но память о том, как он поступил тогда. — Я не… — попытался он заговорить, но тут же замолчал. Стыд и смущение стиснули горло, он вцепился в одеяло, словно то могло защитить хоть от чего-нибудь. К его ужасу, на глаза навернулись предательские слёзы. Это ведь всё была правда. Горькая, безжалостная правда. Как он мог быть таким — под испытующим взглядом Малефисенты? — Это… это смешно. Смешно. Теперь я могу превращаться по собственной воле — но не мог, когда это было куда как нужней. Это смешно, это… Ведь было столько раз, когда я мог ранить её, мог даже… Копьё было в моих руках, она была беспомощна, но я не смог, просто не смог. Если бы у меня ничего не вышло… сколько ещё людей, сколько фейри погибло бы из-за меня? Слова не хотели произноситься, застревали в глотке окровавленными стеклянными осколками. Но они вырвались из тесной тюрьмы разума — и от этого будто бы стало чуть легче. Они когтями и клыками продирались наружу, и Диаваль не мог остановить их, и с каждым клочком правды, проскальзывавшим на волю, чувствовал себя всё слабей и уязвимей. Словно так он подтверждал — всё было, и было наяву. Он продолжал. — И… к-когда она — тогда, в гнезде — я… я пытался оттолкнуть её, правда пытался. Но затем я сдался. Это ведь… так естественно. Среди диких зверей. Природа безрассудна и бездумна, а порой — отвратительно порочна. Я думал, это… Я перестал сопротивляться, потому что решил — может, она имеет на то право. Я не понял лишь одного… Именно так это всегда и бывает? Малефисента старательно держала лицо, но в глазах блестели выступившие слёзы. Наконец она качнула головой. — Нет, — еле слышно проронила она. — Не так. Щёки горели от нежданного гнева. Дрожащими пальцами пригладив волосы, Диаваль отвёл взгляд. От злости и стыда было тошно. — И… я не хотел этого, но… это оказалось приятно. Как вообще могло что-то подобное… Эта подлая ипостась предала меня. Предала тебя. Я ничего не понимаю… — Винн воспользовалась этим, чтобы получить то, что хотела. А что до остального… — на кончиках пальцев вспыхнула изумрудная магия. — Ничего на свете я не жажду столь же сильно, сколь вырвать её душу из Иного мира и растерзать в клочья за всё, что она сделала. Она воспользовалась этим, чтобы попытаться тебя сломать — заставить тебя считать, будто это твоя вина. Будто этого ты, должно быть, хотел уже давно. Но это не так. Клянусь — в содеянном ей не было твоей вины. Лишь её. И то, что ты не смог причинить ей боль, которую она заслужила, вовсе не слабость, Диаваль. Это свидетельство твоего доброго сердца, за которое я тебя полюбила и буду любить всегда. От облегчения он не мог и заговорить, запутавшись в словах. Это было нелепо — но прежде ему казалось, что Малефисента порой лукавит о своём истинном отношении к… недавним событиям. И ведь не было веских этому причин, и теперь он чувствовал себя последним глупцом — оттого, что безрассудно поверил своим сомнениям. Молча обдумывая её слова, её ответы на заданные наконец вопросы, он слабо кивнул в знак благодарности. Но мысль о том, что всё могло сложиться иначе, не переставала грызть неотступно и неумолимо. — Помнишь те ночи, когда мы только встретились? — продолжала она — уже спокойнее. Шальной ветерок встрепал перья, по чёрной шёлковой глади нижней рубашки пробежала лёгкая зыбь. И Диаваль не мог не смотреть на неё обожающе-влюблённо, хоть и старался это скрыть, всё ещё сгорая от стыда после своего признания. — Помнишь ведь? Каждую ночь мне снились кошмары: всё, что случилось со мной, всё, что я хотела вытворить ради мести. Каждую ночь ты был рядом, ты видел это. Ты променял крылья на то, чтоб ходить со мной по земле, когда я лишилась своих. — Она ободряюще сжала его пальцы. — Ты прошёл через столько битв, всегда сражаясь за кого угодно — кроме себя, что теперь, боюсь, ты совсем растерялся, впервые столкнувшись один на один с самим собой. Но ты не один, Диаваль. Я с тобой. Топи с тобой. Не забывай об этом. И он не мог, просто не мог сдерживаться дальше. Преодолев страх, Диаваль принял её протянутую руку, обнял, укутав одеялом, вложив в этот жест всю любовь и нежность, что у него только были. Малефисента казалась удивлённой его порывом — но освоилась вскоре, расслабилась в его объятиях, обвила шею руками. — Я люблю тебя, — отчаянно выдохнул он ей в висок, прижав её к себе. — Я люблю тебя, Малефисента. Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт в том, что сделала только что. Всё, теперь ты со мной застряла надолго. И ты не сможешь превратить меня в птицу, когда я признаюсь тебе в любви в тысячный раз. Я перекинусь обратно, вот и всё. Малефисента деликатно кашлянула. — Ты был бы не ты, если б не использовал свой дар так, чтобы раздражать меня как можно сильнее. — И когда я скажу что-то, что тебе не понравится, я тоже просто-напросто перекинусь обратно. — Ничего иного я от тебя и не ожидала. — Кстати, ты в моё отсутствие пропустила все сплетни? Или сама за всеми подсматривала и подслушивала? — О, я никогда бы так не поступила, — насмешливо фыркнула она. Вспомнив наконец, что Малефисента не слишком-то любит длительные объятия, Диаваль отстранился. Но она вновь взяла его за руку, повлекла в пещеру, в тепло, в дом — прочь от тьмы и холода. То была тёмная, но уютная пещера. Тёплая, сухая, казавшаяся обжитой благодаря многочисленным человеческим безделушкам. Малефисента зажгла свечи, вделанные в шероховатые стены, залив их жилище мягким золотистым светом. Огоньки замерцали в её глазах, и словно засияла бледная кожа. Такова была природа фейри, завораживающе прекрасных волшебных созданий. Такова была природа Малефисенты. Обернувшись через плечо, она жестом пригласила Диаваля в гнездо, утянув его в ворох одеял и атласных подушек. И долго они просто сидели так — переплетя пальцы, в свечном неверно-рыжем свете разглядывая друг друга с целомудренной робостью, и невысказанные слова прозрачным облаком повисли между ними. Сердце стучало лихорадочно — не только из-за кошмара, но из-за той неизведанной сладкой тревоги, от которой пересыхало в горле и колени подгибались, точно размякнув в желе. Втайне радуясь тому, что не нужно было больше вставать никуда, Диаваль вдохнул и выдохнул глубоко, силясь успокоиться. Малефисента наблюдала за ним со смутным каким-то весельем, взглядом блуждая по его лицу. Её поцелуй был словно касанье пёрышка. Он не замер на губах, скользнул по шрамам на шее. Никогда прежде Диаваль не чувствовал ничего подобного. И, будто добивая, она огладила затылок, слегка щекоча, и от нахлынувшей волны острого удовольствия пробило дрожью. — Нгх. Малефисента! Она коварно улыбалась, продолжая медленно мучить его, и кончики ногтей царапали кожу. — Малефисента! — жалобно заскулил он. Ещё немного — и он станет глиной в её умелых руках, податливой и покорной, умоляющей — возьми меня, вылепи из меня, что только пожелаешь. О чём ещё мог он мечтать? Её ласки были едва ощутимы. Она ведь и не делала ничего почти — но он был уверен, что никогда подобного не испытывал. И всё же… когда он зажмурился, готовый отдаться во власть её нежных рук, во тьме словно проступили грозные когти и клыки, ведомые чужой жестокой волей. Он замер, пытаясь вырваться из лап паники, и Малефисента мгновенно отпрянула прочь. — Это не было слишком?.. — уточнила она, хоть и выглядела спокойной. Спокойней, чем ожидал от неё Диаваль. Он отчаянно мотнул головой. Это же была всего лишь сиюминутная глупость. Он мог доверять Малефисенте, разве не так? Он знал её. Он доверял ей. То, что он до сих пор боялся когтей и клыков Винн, казалось настоящим оскорблением по отношению к Малефисенте — она никогда не причинила бы ему боли. И он позволил вновь обретённой решимости завладеть разумом. Обнял Малефисенту за талию, приглашающе подталкивая к себе на колени. — Кажется, я умру, если ты остановишься, — зашептал он, уткнувшись в её плечо, стоило ей устроиться сверху. — Всё хорошо. Я так давно хотел быть с тобой… ты и представить себе не можешь. Я буду поклоняться каждому дюйму твоего тела — если только ты позволишь. Я не лгу, я и вправду это сделаю. Высокие скулы порозовели от смущённого румянца. Редкий случай — уж Диаваль-то в этом не сомневался. Признание словно вселило в неё тревогу. В резкой вспышке гнева Диаваль задумался о том, одарил ли Стефан Малефисенту искренней любовью и страстью, которых та заслуживала, хоть раз. Сколь часто он обманывал её, любившую всем сердцем, прежде чем отнять её крылья? И ведь кто-то ещё осмеливался счесть её злом во плоти! Он вернёт всё, что украл Стефан. Просто знал, что должен. Он был не единожды обязан ей жизнью, и оттого сделал бы всё, чтобы Малефисента была счастлива, дал ей всё, о чём она только могла пожелать. И никто больше не посмеет отнять у неё ни реликвии, ни крылья, ни сердце — пока он жив. Пока он может ещё напасть прежде, чем враг подберётся слишком близко. — Ты уверен? — она опять казалась взволнованной, отчасти сомневающейся, что он и впрямь хотел того, чем она была готова одарить. Она выгнулась, оседлав его бёдра, жёстко стиснула в ладонях лицо, пристально глядя в глаза. Сердце пропустило удар. — Мне стоило бы оставить тебя в покое, но… я бы солгала, если б сказала, что твой взгляд ничего не пробуждает во мне. Он обещал бы ей сорвать Луну с небес — лишь бы она была счастлива. Ради этого он сделал бы что угодно. Но вопреки этому желанию внутри нарастало нечто чуждое — холодное и склизкое, как постыдный страх. Стремясь изгнать его из мыслей, Диаваль любовался чудесной гладью сияюще-белой кожи, алыми очертаниями чуть приоткрытых губ. Он утянул Малефисенту вниз, и целовал с яростным пылом, о котором не мог и помыслить никогда прежде. И она отвечала ему тем же, мягко впившись пальцами в плечи, чтобы стать ещё ближе — если это вообще было возможно. Она застонала — гортанно, коротко. И стоило утихнуть этому стону, как в пещеру чёрным призраком ворвался леденящий ветер, тревожно всколыхнув пламя свечей; взметнулись перья и листья, выстланные на дне гнезда. Малефисента тут же отстранилась, вглядываясь в их неистовый вихрь — и, конечно, сразу узнала эту странную магию. — Это ты? — растерянно спросила она. Не услышав ничего в ответ, соскользнула с его колен — Диаваль молча возблагодарил за это богов. Он застыл на месте; каждый мускул сводило судорогой в нестерпимых попытках бороться с превращением, напавшим подобно свирепому зверю. По-собачьи перекатившись на живот, он кое-как поднялся на четвереньки; бессильно заскрёб когтями пол, обречённо взвыл сквозь прорезавшиеся клыки, тяжело мотая головой, отказываясь вновь становиться жертвой, отказываясь подчиняться воле дара, что должен был подчиниться ему. Но как он ни старался, как ни хотел оставаться человеком, оставаться рядом с Малефисентой — чары были сильней. Но несмотря на это — он был полон решимости показать, что научился владеть собой. Это не должно было помешать им. Но чем дольше он сопротивлялся, тем больней становилось. Тошнило от понимания — именно это с ним и делала Винн: превращала в бессловесную тварь, мучительно выворачивая наизнанку. Он хотел забыть, хотел отвергнуть её — но не мог. Он злобно рыкнул, ломаясь под натиском магии. Превращение взяло верх. Приподнявшись на руках — лапах — он в отчаянии оглядел отвратительную волчью ипостась, одержавшую над ним победу. Заискивающе подтявкивая, обернулся к Малефисенте — и с ужасом понял, что та испуганно прикрывается крыльями, опасаясь то ли самого превращения… то ли ипостаси, слишком страшной даже для неё. Обезумев от горя, Диаваль выполз из гнезда, поджав хвост, рухнул на могильно холодный каменный пол, жалко подвывая. Всё должно было быть совсем не так! Это было так несправедливо. Винн умерла, но дух её преследовал Диаваля, куда бы он ни шёл; в свисте ветра и лунном сиянии он слышал её смех, тёмная фигура тянула к нему руки из каждой тени, насылая ненавистные превращения. Но… это ведь не могла на самом деле быть она? Правда? Он видел лишь её падение. Слышал всплеск волн, жадно проглотивших тело. И это не говорило ровным счётом ни о чём. Что, если так она наказывала его за предательство? Почему, почему она не могла дать ему хотя бы краткий миг передышки? Почему он не мог предаться любви, которую была наконец готова принять Малефисента? Неужели он больше никогда не сможет сделать её счастливой? Услышав шорох крыльев Малефисенты, он попытался обратиться — но вновь был заперт в ипостаси, которой не выбирал. Малефисента приблизилась, в руках держа подушку и одеяло, легла рядом, приобняв за шею. Медленно гладила перья на загривке, и сквозь муки унижения и стыда мало-помалу пробивалась невыразимая благодарность. — Всё хорошо, — твёрдо сказала она. Закутавшись в одеяло, вытянулась сзади. — Я с тобой, Диаваль. И я никому на свете не позволю причинить тебе боль. Мигнули, затухая, свечи. Пещера погрузилась во тьму.

***

Спустя неделю после возвращения на Болота Малефисента вернулась к обязанностям Хранительницы. В её отсутствие Диаваль откровенно бездельничал, скитаясь по Топям. Он бродил по лесам, зелёными лапами обнявшим Замок с востока и запада — Недреманному Бору и Роще Грёз, порой доводя до бешенства обитавших там духов. Из самого же Замка до него не доходило ни одного известия. Если раньше Аврора часто просила его оставаться рядом — то советов ради, то просто скрасить досуг, то теперь он видел её раз в несколько дней — и то в лучшем случае, и она была слишком занята, чтобы болтать подолгу. Переселение фейри на Болота оказалось куда как сложней, чем он мог себе представить. В прежние времена он, не задумываясь, являлся ко двору и без приглашения, не стеснялся громко каркать, выражая непрошеное мнение — но теперь это казалось ещё более неуместным, чем тогда, много недель тому назад, когда главной бедой была неясность его роли в жизни Малефисенты и Авроры. В тот вечер он жарил каштаны в шевелюре спящего игнес фатуи, в гордом одиночестве умостившись на опаленной дубовой ветви. Глубоко вздохнув, перевернул палочку. С верхушки деревья за ним наблюдали пикси-грибы, явно сплетничая напропалую. Словами им служили облачка спор, от которых Диаваль то и дело морщился и чихал — как можно тише, зажимая нос. Разбудить мирно дремлющего огненного духа вовсе не хотелось. По-звериному острый слух выцепил в шелесте листвы знакомое лопотание. Вскинув голову, Диаваль увидел, как феечка-урхин Пинто высунулась из-за соседнего дуба, огромными блестящими глазами ища кого-то. Заметив его, Пинто торжествующе заплясала, разразилась громкими воплями, приглашая спуститься к ней. Стоило Диавалю спрыгнуть на землю, Пинто тут же кинулась к нему, протягивая лапки к жареным каштанам. Несмотря на её проказливую натуру, многие ей потакали — почему-то считая её совершенно очаровательной. Диаваль снова тяжело вздохнул и бросил ей каштан. Торопливо слопав его, Пинто счастливо улыбнулась и качнула головкой. — Бррр-то, Диадут! — она поприветствовала Диаваля наконец, махнув лапкой куда-то в сторону замка. — Ийё Вуличество бррр-лоп бррроп! Хоп-поп! — Хорошо, я навещу Аврору. Говоришь, в Замке какие-то странные люди? Незнакомцы? Пинто непривычно серьёзно кивнула. — О! Малекадут! — Почему Малефисента и королева приняли незнакомцев? С ними всё в порядке? Пинто опять кивнула — на сей раз куда более решительно, а затем уставилась куда-то за дерево. — Бррр-до! Диадут! Диаваль медленно обернулся к игнес фатуи, потревоженному их беседой. Существо перекатилось набок, просыпаясь. Пучок обугленных веток свалился с пламенеющих языков-волос. Распахнулись раскалённые уголья глаз. — Определённо пора проваливать, — хмыкнул Диаваль. Дух разъярённо взревел. — Хватайся за меня, Пинто! И перекинулся в ворона. Сгрёб пикси-дикобразинку и взмыл в безоблачную голубизну неба над Сонной Рощей, виртуозно уклонившись от запущенных ему вслед огненных шаров. Пинто хохотала хрипло, раскачивалась взад-вперёд в его когтях, пока они парили над живописными, окутанными дремотной дымкой лесами, держа путь к озеру, на острове посреди которого во всём своём великолепии высился Лесной Замок. Стоял чудесный, до прозрачности ясный день золотой осени. Наяды, вынырнув из воды, провожали их пытливыми взглядами. Всевозможные феечки радужным покрывалом рассеялись по Замку. Краем глаза заметив царственную фигуру Малефисенты, прогуливавшейся вдоль озёрного берега, Диаваль спикировал прямо к ней, в радостном пылу встречи превратившись чуть раньше, чем стоило бы. Вместе с Пинто он рухнул к ногам Малефисенты. Диаваль тут же сел. Фейри пристально глядела на него, изящно выгнув бровь. — Какого чёрта вы двое вытворили? — спросила она — впрочем, без особенной строгости в голосе. Поднявшись на ноги, Диаваль встряхнулся от пыли и склонился к Малефисенте, легонько поцеловав в щёку. Пинто визгливо хихикнула и умчалась по тропинке к Замку. — Я тоже рад тебя видеть, — торопливо окинув взглядом её изысканное чёрное платье, украшенное вороньими черепами, он нахмурился. — Что стряслось? Кто-то устроил празднество и не удосужился пригласить старого глупого Диаваля? — Не понимаю, о чём ты. Я всегда так одеваюсь. — Нет. Уже нет, — пожав плечами, он смягчился и улыбнулся ей. — Ты великолепна. Что ж. Как дела? — Скука чрезвычайная. Я бы предложила тебе на следующий облёт отправиться вместе, но, кажется, наша милая королева кое-что задумала. Малефисента свернула на каменную тропу. Там, впереди, к зеленеющему замку спешили стайки пикси, облепляя скалы пёстротканым южным ковром. Нет, Диаваль решительно не понимал, какого чёрта тут происходит. — Скажи честно! Я забыл про чей-то день рождения? — он забежал вперёд, заглядывая Малефисенте в лицо, встревоженно охнул. — Только не день рождения Авроры! Я думал, он был летом! — Да, две луны тому назад, — сухо напомнила Малефисента, взяв его за руку. — Это не чей-то там день рождения. Ну же, поторапливайся. Сегодня у нас гости, и Аврора хотела, чтобы ты был там. Желания Авроры было достаточно, чтобы он повиновался безропотно. Но Диаваль не мог не задаваться вопросом, зачем Малефисента ходила вокруг да около, смутными намёками искусно раздразнив его любопытство. И почему она будто бы светилась странным весельем изнутри. Слишком уж это было непохоже на неё. Когда они приблизились к строю стражей-древесеней, охранявших Замок, Малефисента отвела его в сторонку и, покачав головой, одарила очередным суровым взглядом. — Ради всего святого, — пробормотала она и взмахнула рукой, волшебством стерев пятна грязи с его кожи. Взмахнула сызнова — и золотая магия стремительным вихрем окутала Диаваля. Сверкающий поток схлынул почти мгновенно — и с ним исчезла прежняя одежда, сменившись искусно сочинённым нарядом из тех, в каком и при дворе появиться не стыдно: затейливый серебряный наплечник перехватывал плащ из вороновых перьев, под которым скрывалось одеяние куда более роскошное, чем он привык — чёрный дублет, расшитый серебром, чёрные же штаны, заправленные в начищенные до блеска сапоги. Он оглядел себя, заломив бровь. — Это самое щегольское платье, что я только носил в своей жизни. — Да. Теперь ты и вправду похож на отца королевы, — усмехнулась Малефисента, приглаживая его взлохмаченные волосы. Изобразив нечто чуть более пристойное, чем воронье гнездо, она удовлетворённо улыбнулась. Легонько коснулась щеки. В золотых глазах проглядывало непривычно робкое кокетство. — И… ты очень красив. — Ну хватит уже лести. В чём дело? Мы как будто снова собираемся на семейный ужин. — Нет. Все эти люди… и нелюди собрались здесь ради тебя, Диаваль, и почему-то очень важно, чтобы ты прилично выглядел в их присутствии. Это странно, но… кажется, таков человеческий обычай. Ты же сознаёшь своё положение, верно? — Моё положение? — переспросил он непонимающе. — До недавнего времени я был твоим слугой. — Что ж. Ты — член семьи, правящей Болотами. Так это понимают люди, самые недалёкие существа на этом свете. Ты — отец королевы и почти что супруг Хранительницы. И если я ещё хоть раз увижу, что ты явился к человеческому королю или королеве, вырядившись так, точно ограбил чучело… — Супруг? — слабо повторил он. — Кто ждёт нас там? Ты что, боишься? Ответа не последовало. Но ответа Диаваль и не ждал. Малефисента резко развернулась и направилась к замку. Странно было это всё: разве волновало её когда-либо, что думают о ней люди, уж тем более — незнакомые? Он подозревал, что та делает это всё исключительно ради Авроры — из уважения к её человеческой природе и статусу монаршей особы. Он и сам с радостью сделал бы всё, чтобы подтвердить и укрепить добрую славу Авроры. Догнав фейри, Диаваль взял её под руку, и вместе они направились к замку, вместе ступили на Королевский Луг. И лишь тогда Диаваль понял, что они не были там с тех пор, как он вернулся домой. На Лугу было не протолкнуться среди фейри и всевозможных пикси. Они наводнили древесные кроны и ручьи, из каждого куста, каждого бутона нет-нет да смотрели чьи-то любопытные глазки. Небо чуть не кипело взбудораженным стрекотом крылышек, в ушах звенело от серебристо-трескучих неведомых говоров. Непривычно тихие Нотграсс и Фислвит парили в воздухе по обе стороны от трона Авроры — облачённой в платье из фиалковых лепестков, и золотая корона блистала в золотых локонах. У подножья трона, радостно лопоча, болтала ножками Пинто. Там же, переминаясь на кочке, стоял принц Филипп. И там, посреди луга, Диаваль увидел тех самых людей (и не совсем людей), что ждали их: король Джон, королева Мера, Мерин, даже крошку-королеву снежных фей Уикпона. Борра, Удо и Шрайк стояли в первых рядах племён фейри, но вышагнули вперёд, приветствуя Малефисенту. Завидев их, Диаваль шарахнулся, постыдно прячась, за плечо Малефисенты. Все эти гости, эта толпа, это сборище выбили его из равновесия настолько, что на мгновение он словно провалился в пустоту собственного разума. Многих он вовсе и не думал когда-либо увидеть вновь; и это не говоря уже о болотном народце, каждый представитель которого пристально пялился на Диаваля с такими гордостью и восхищением, с каким родители наблюдают за ребёнком, только-только научившимся ходить. Ошеломленный, онемевший, в глубоком недоумении озираясь по сторонам, он позволил Малефисенте увлечь себя в сердцевину Луга — иного выбора не было. Стоило им приблизиться к трону, как Аврора привстала, улыбаясь с той же самой странной гордостью. Диаваль тяжело сглотнул. Сотни взглядов неотрывно скользили по коже. Собравшись с силами, он неуверенно указал на себя: — Это что, мой день рождения? И явственно представил, как Малефисента закатывает глаза. Аврора лишь рассмеялась и подвела его к гостям; Диаваль бессмысленно пялился на них, прежде чем вспомнить о приличествующих случаю манерах, преклонив колено и одарив всех одной из своих блистательнейших улыбок — плевать, что он до сих пор не понимал, что здесь происходит. — Встань, дорогой, — Мера выглядела куда величественней, чем в их последнюю встречу. Её королевское одеяние было угольно-серым, точно горный гагат, и буйные кудри венчала железная корона — но поверх платья она по-прежнему носила фартук трактирщицы. — Мы собрались здесь, чтобы отдать должное уважение тебе, а не наоборот. Смутившись ещё сильнее, Диаваль поднялся на ноги и оглянулся на Малефисенту — в надежде, что та прояснит происходящее. Но она только улыбнулась едва заметно, и он обернулся к остальным. — Отличная работа, — вставил король Джон, сиявший улыбкой от уха до уха. — Я много слышал об этом. Просто замечательно, не правда ли? Теперь Альстед и Топи заключат с Уикпоном дружественный союз, который будет длиться… ну, я верю, что долгие века! И я хотел бы поблагодарить тебя, Диаваль, за наш новый союз и за то, что наши подданные живы и здоровы. И в знак этой благодарности — теперь все вороны в Альстеде защищены королевским указом. И всё, что мог он, растерянный до крайности — так это кивнуть в ответ, искренне надеясь, что весь его вид выражает признательность. — Твоё самопожертвование даровало нам ясное небо и предотвратило угрозу смертоносной вечной Зимы, — склонила рогатую голову Мерин. — Теперь Тёмные Фейри вновь смогут странствовать по свету, вновь смогут обрести приют. И мы благодарим тебя, Диаваль, за наше будущее. Награда тебе от нас — почётный пост в стае, что хранит заповедные леса нашей Обители. И — если тебе понадобится совет старой фейри… что ж, прилетай к нам. Диаваль вновь кивнул, лишившись дара речи от этой невообразимой щедрости. Настал черёд Меры. В глазах той стояли крупные слёзы; Мера моргнула — и они заструились по щекам. Оглушительно шмыгнув носом, она торопливо смахнула слёзы и заключила Диаваля в объятия, от которых рёбра захрустели, да так крепко, что чуть не приподняла его над травой — пускай он и был на добрый фут выше. И выпустила, лишь когда Диаваль начал задыхаться — но-прежнему держала его за руки и глядела с такой благодарностью, что отчаянно хотелось сквозь землю провалиться. — Я уж и впрямь думала, что ты не жилец, — призналась она. — Вот ведь бедняга! А потом ты драконом выполз из реки и всё-таки сцапал ведьму! Да я эту ночь в жизни не забуду. Мне до сих пор кажется, что это всё какой-то невозможный сон, а тебе? — Диаваль промолчал в ответ, и Мера вновь обняла его — на сей раз как-то по-матерински нежно. — Ты спас моё королевство. Знал бы ты, как я рада, что ты возвратился домой и наконец заживёшь счастливо! Мы никогда не забудем твоего мужества, Диаваль. Мне нечем отплатить тебе так, как ты этого заслуживаешь, но… — выпустив его из объятий, Мера запустила руку в необъятный карман фартука, выловила оттуда стеклянную бутылочку и, не принимая возражений, всучила её Диавалю. — Тутовый джин. Твой любимый, а? — О, — только и смог он выдавить, сбитый с толку шквалом чувств. — Да. Чудеснейший из ядов. — Ты ведь вернёшься в Уикпон однажды, правда? Вернёшься и увидишь, какими могут быть те холодные пустые улицы — залитыми светом, полными людей и жизни. Возвращайся — и семью с собой прихвати, чтобы вы все вместе полюбовались северным сиянием. Заставив Диаваля наклониться, Мера поцеловала его в лоб. Королева снежных фей вспорхнула Мере на плечо, повторила её движение, запечатлев на его лбу инеистое пятнышко-поцелуй. Обе они отстранились, ласково улыбаясь. — Он вернётся, — заверила Аврора, тоже растроганная словами Меры. Голубые глаза блестели непролитыми слезами счастья. Горделиво выпрямившись, она приблизилась к Диавалю, солнечно улыбаясь, и на щеках розовел радостный румянец, и бабочки окутали её сверкающей вуалью. Она была ослепительно прекрасна в тот день. — Только не плачь, — упреждающе шепнул ей Диаваль. — А не то я тоже не удержусь. Это ведь ты всё подстроила? — Кое-что — я, но все они сами захотели здесь присутствовать. Королева обернулась к пикси, что уставились на неё непонимающе. Пока, наконец, под её строгим взглядом не вспомнили о своём поручении. — Ах да! Ну конечно! — завопила Нотграсс, дёрнув Фислвит за волосы. — Просыпайся, сонная тетеря! Куда ты дела ту штуковину? — Да вот же она! — Фислвит метнулась к соседнему дереву, тут же вернулась, сжимая в крохотных ручках длинный кусок тёмной ткани. Нотграсс подхватила его за другой конец, и вдвоём они подлетели к Авроре, вложив ткань в её нетерпеливо протянутую руку. Загадочная вещь была выполнена из толстого чёрного шёлка, отливающего то ли густо-синим, то ли изумрудно-зелёным. Её покрывали те же серебряные узоры, которыми был расшит дублет: причудливые завитки, если прищуриться, складывались в сверкающие цветы, в легкокрылых птиц, даже в миньятюрных феечек. Что бы это ни было, Диаваль не мог им не восхищаться. Ответ на вопрос «Что же это такое?» пришёл в тот миг, когда Аврора, жестом попросив склонить голову, перекинула шёлковую полосу через его плечо, закрепила на поясе серебряными шнурками. То была перевязь королевского посланника. — Ты всегда служил Болотам верой и правдой, — Аврора шагнула назад, любуясь перевязью. — Храбрый и преданный ворон. Твои мудрые советы были бесценны, твоя доброта послужила уроком для всех нас. Ты рассудителен и заслуживаешь доверия, как никто другой. И никто иной не справится с должностью Голоса Топких Болот лучше, чем ты. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Дорогой отец. Поражённый до глубины души, он неверяще взглянул на перевязь, прикоснулся к искусной вышивке. Без всяких сомнений, её сделали феи. Магия легонько покалывала подушечки пальцев — особенно на гербе, которого Диаваль и не заметил поначалу. Это был королевский герб Авроры: роза, распускающаяся внутри короны, обрамлённая фейри и вороном, чьи распахнутые крылья защищали цветок от тьмы и зла. Аврора оказала невероятную честь им, её приёмным родителям, включив их образы в символ, что был её печатью, её знаком, её гербом. А ему лично — честь стать полноправным её представителем в далёких странах (и, конечно, на этом поприще ему весьма пригодится дар Мори’ки!). Аврора доверяла ему по-настоящему — Аврора доверила ему вести дела от её имени, доверила поддерживать старые связи — и, быть может, подготавливать почву для новых. Когда придёт тому время. Диаваль перерос свою прежнюю должность слуги. Теперь он был Голосом королевы, Голосом Топей. Совсем скоро Болота, Альстед и Уикпон должны были заключить союз, скреплённый узами дружбы. В их странной маленькой семье со дня на день ожидалось прибавление. Он стал парой Малефисенте и отцом их замечательной дочери. А ведь ещё недавно казалось, что не быть этому всему. Но всё сбылось, всё воплотилось в жизнь. И пускай путь был долог, но Диаваль вернулся к родным и близким. Туда, где и было его место. Потрясённый донельзя, он шагнул вперёд и осторожно обнял Аврору, заставив болотных созданий умиленно заулыбаться. — Конечно, я стану твоим Голосом, — выдохнул он. — Ради тебя я полетел бы на край земли. Он зажмурился, едва сборище разразилось восхищёнными аплодисментами, обнял Аврору, рассмеявшись легко и радостно. На плечо невесомо легла такая знакомая ладонь, и он нетерпеливо втянул Малефисенту в их объятия — к её явному неудовольствию. Но она не высвободилась, улыбнулась — и улыбка её была ярче солнца. И так фейри, ворон и их дочь-человек праздновали воссоединение в их прекрасном, поистине сказочном доме, где они и не чаяли больше собраться втроём. Они праздновали торжество их любви, без которой едва не прожили столько лет. И долго ещё казалось, что пресветлая Солнце вечно будет озарять их путь. Но её брат, Луна, ждал во тьме ночи неотступно и неотвратимо.