Твой последний шазам

Тоня Прошло несколько дней, а из полиции не приходили и не звонили, так что мы просто «застряли» у Амелина без каких-либо дальнейших планов или сроков. Лето казалось бесконечным, и никто никуда не торопился. Якушин каждый день собирался в Москву, однако всякий раз находилась причина, по которой он был вынужден остаться. Лёха утверждал, что ему тоже нужно ехать — помогать друзьям, но особенно не рвался, а благодаря спору насчёт Алёны их времяпрепровождение наполнилось смыслом. Кроме того, по-прежнему стояла жара и печься в городе никому не хотелось. Даже моя мама говорила, что «если Костя не возражает», то лучше пока не возвращаться, потому что ночами спать невозможно, и что у неё постоянно кружится голова и кусок в горло не лезет. Костя не возражал. Сказал, что будет счастлив, привези я с собой хоть пятьдесят парней и поселись с ними на одной половине. Но на самом деле раньше он целыми днями сидел в темноте, грузился и смотрел фильмы с найденных на чердаке видеокассет. С нашим же появлением времени для мрачных мыслей и фильмов у него почти не осталось. Вместо походов на карьер, где Лёха с Сашей пропадали с утра до вечера, и куда я решила больше не ходить. Мы с ним дважды пытались включать кино, но оба раза всё закончилось смехом, вознёй и поцелуями. — Горячая лавина, — прочитала я название на белой наклейке видеокассеты. — Ты смотрел? — Ага. Там парень с девушкой находились в горах, лавина отрезала их от внешнего мира, и к домику пришли снежные монстры. — Какой оригинальный сюжет. А потом они всех победили и за ними прилетел вертолёт? — Это эротика, если что. Так что сюжет не особо важен. Особенно с учетом, что в конце монстры их всё же сожрали. — Чудесный фильм! — я отложила кассету. — Знаешь, это только кажется, что тупо, но на самом деле в этом есть глубокий смысл. — Какой же? — Что смысла нет ни в чем. Чистый голый экзистенциализм. — Для меня это слишком глубокая мысль. — Суть в том, что я был бы не против быть сожранным монстрами, если бы был в том домике с тобой. В большинстве наших разговоров не было определённых тем, мы болтали обо всём подряд просто ради того, чтобы слушать, говорить и смотреть друг на друга. Было очень странно и здорово находиться всё время вместе так, как когда-то в Капищено, только теперь я знала цену времени и, хотя тиканье невидимых часов стало тише, оно никуда не делось. Амелин доделал инкубатор. Прикрепил внутри лампочку, небольшой пластмассовый пропеллер и градусник, а с боковой стороны прорезал отверстие, через которое можно было смотреть на яйцо. Инкубатор поставили на кухне возле окна, чтобы было удобно смотреть, и шнур дотягивался до розетки. Я сказала, что удивительно, как появляется жизнь. Сначала ничего, пустота. А потом рождается существо. И оно благодарно тебе просто за то, что ты есть, потому что обязано жизнью. И что этот цыплёнок должен быть нам благодарен. Но Костик неопределённо пожал плечами: — Благодарен? Сомневаюсь. Мы же сделали это в шутку и ради развлечения. Может, мы его даже потом съедим. Счастье, что у кур нет мозгов, и он ничего этого не поймёт. Почти всю оставшуюся с похорон еду под яростные протесты Лёхи я выкинула. В основном ели картошку, макароны и свинину, которую совсем задёшево продавали местным работники свинофермы. А в один из дней Лёха с Якушиным поехали на машине с Алёной и её мамой в магазин, чтобы помочь таскать сумки с продуктами, и привезли дыню, персики, виноград и упаковку колы. Это было как раз перед тем, как к нам пришла страховщица. Пожилая, скромного вида женщина в соломенной панаме. Мы с Костиком видели её из-за шторы в прихожей. Он сказал, что это какая-то бабушкина знакомая и пускать её необязательно, но я, вспомнив, как сама маялась под этой дверью, решила, что ставить в такое положение человека нехорошо и, как только он ушёл в свою комнату, открыла ей. Женщина пришла спросить, будут ли новые хозяева дома, Костик или Мила, продлевать на него страховку, но мне показалось, что это было только поводом разузнать, что у нас происходит. Вначале она задавала много вопросов: где Костя, где Мила, кто я, что мы с ребятами здесь делаем и особенно сильно её интересовало: «Как дела у Кости». Однако, так и не получив исчерпывающих ответов, принялась рассказывать, как была привязана к Костиной бабушке, и что будет очень по ней скучать. Я долго искала повод закончить разговор, до тех пор, пока она вдруг не сказала: — Муж-то, пока жив был, очень помогал Валентине с невзгодами справляться, а как умер, так всё на её голову: и дочь алкашка, и мальчишка убогий. — Вообще-то они в Москве жили, — ответила я, — и её не беспокоили. — Ну как же? Валентина вся испереживалась. Места себе не находила. Уж лучше бы они его сразу лечить начали. Авось бы и обошлось. — От чего лечить? — не поняла я. — Ну, понятно от чего, — она многозначительно постучала по виску. Я с такой силой захлопнула дверь прямо перед её носом, что кухонные настенные часы свалились на пол. Амелин сидел на полу перед чёрным экраном ноутбука и крутил в руках фарфорового ангелочка. Двери комнат оставались открытыми, и ему отлично было всё слышно. Увидев меня, он порывисто отставил ноутбук. — Собирайся. Поедем в Москву. Надоело уже здесь. — Послушай, — я опустилась на край раскладушки, она тихонько скрипнула. — Я же тебя знаю. Тебе всё равно, что говорят эти люди. Тебе плевать на них и на их мнение. Тебе даже нравится, что они считают тебя демоном и психом. И ты специально нарядился в этого страшного кролика, чтобы их шокировать. Что не так? Он задумчиво замер, сидя на коленях: — Ты когда-нибудь думала о том, что бы было, если бы ты никогда не родилась? Что изменилось в мире, если бы тебя не существовало? — Нет, не думала. Так думать глупо и неправильно. Потому что я уже есть, и чего бы там этот мир из себя не строил, ему придется с этим считаться. — Даже если он не любит тебя и не хочет? Я опустилась к нему на пол. — Даже если не хочет. Он сделал вид, будто ангелочек перелетел ко мне и посадил его на моё плечо. — Кошка Анны Егоровны каждые три месяца по пять-шесть котят приносит, и та их в унитазе топит. Совсем маленьких, новорожденных ещё. Я раньше считал, что она садистка, а потом понял, что это лучше, чем если бы они замёрзли, умерли от голода или их разорвали собаки. Тому, кто никому не нужен, не жить лучше, чем жить. К тебе никогда не привязывалась на улице собака? Идёт рядом и просит, чтобы ты её взяла, защитила, спасла… А ты знаешь, что не можешь этого сделать, потому что сам живёшь непонятно как и где. Один раз я почти привёл такую. Вышел из магазина — она сидит. Грязная, кучерявая, с большим мультяшным носом. Дал ей кусок колбасы, так она три дня у подъезда проторчала — ждала. А потом в один прекрасный день просто исчезла. И мне от этого легче стало. Потому что я перестал думать о ней и считать, что должен ей помочь. Он откинулся назад и уставился в потолок. — Тебе не нужно всё это терпеть. А из-за меня получается, будто и ты в чем-то виновата. Пожалуйста, я тебя очень прошу — уезжай. Мне не стоило тебя останавливать, когда ты пригрозила, что больше не будешь со мной общаться. Это было правильно, просто тогда у меня не хватило силы воли. Её и сейчас нет. Её совсем нет, но я не могу тебе это не сказать. Я легла на его живот, как на подушку. — Чем ты дольше будешь сидеть взаперти, тем сложнее тебе будет с людьми. Они боятся, потому что не знают тебя и не понимают. Например, им кажется, что если ты носишь всё чёрное, то ты злой и опасный человек. Сам говорил про стереотипное сознание. — А ты представь меня в гавайской рубашке, — усмехнулся он. — Это напугало бы их гораздо сильнее. — В прошлый раз мы прятались и ничего хорошего из этого не вышло. Я считаю, что лучшая защита — это нападение. Резко приподнявшись, Амелин склонился надо мной. — Предлагаешь пойти и напасть на них? От него всегда пахло тёплым молоком, даже когда он его не пил, а теперь к этому запаху примешался стойкий аромат яблок. Кажется, мы все уже пропахли этими яблоками. — Предлагаю для начала сходить на карьер. Пусть все видят, что тебе нечего скрывать. Он положил руку мне на щёку и тихим, задушевным голосом проговорил: — Когда меня не будет, когда всё, что было мною, рассыплется прахом, — о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая наверно переживёшь меня, — не ходи на мою могилу… Тебе там делать нечего. — Это ещё что такое? — Это Тургенев, глупенькая, — заметно повеселев, он быстро поцеловал меня и снова лёг. — Стихи в прозе. Ты знала, что у него есть стихи? Я резко села и он, верно уловив мой настрой, тоже поднялся. — Нет, правда, если хочешь купаться, мы можем пойти на другой карьер, там плохой пляж и спуск опасный, но зато люди туда почти не ходят. — Это там, где Гриша свалился? Нет уж. Я хочу, чтобы ты вышел в люди, а не светился на месте преступления. — Ради тебя, Тоня, — не сводя с меня глаз, он понизил голос. — Я готов на любые безумства. Кинуться под поезд, прыгнуть с моста, отправиться средь бела дня на карьер — легко. Через десять минут, крепко сцепив пальцы, мы вышли из дома. Костик с настороженностью, я — преисполненная вызывающей решимости — пусть смотрят. И что с того, что он был прав? Для окружающих я тоже стала больной на голову психичкой, быть может, ещё хуже, чем он сам, потому что связалась с ним. Казалось бы, какое это имеет значение? Их мнение ни на что не влияло. Но почему-то же я потащила его на карьер! До самого леса мы никого не встретили. В такую жарищу люди купались или прятались в прохладных местах, и мы шли так, словно всё вокруг было нашим, а всё плохое, о чем мы говорили, — плодом обострившейся в изоляции фантазии. В наушниках играл шведский Kent, которым Костик увлёкся в последнее время. Странное дело — ни слова не понятно, но мелодичность цепляла, и мне отчего-то казалось, что я отлично знаю, о чём поёт этот парень. Из-за разницы в росте, чтобы не потерять наушник, приходилось крепко прижиматься друг к другу. У меня с собой были беспроводные, но мы всё равно всегда слушали через эти. Возле леса нам повстречались те самые мальчишки с полотенцами, которых в прошлый раз видели на карьере. Они снова обернулись. Мы тоже. — Не волнуйся, — сказала я. — Это они на меня. — Откуда ты знаешь? Наушники в очередной раз вывалились. — Лёха уверял, что со спины я хорошо смотрюсь. Амелин отстал и критически оглядел: — Согласен, очень хорошо. Просто идеально. Даже лучше, чем с лица. И всю оставшуюся дорогу до карьера мы бежали, потому что я пыталась его догнать, чтобы дать пинка. Найти свободное место на берегу оказалось нелегко. Постелили полотенце на влажный песок возле желтоватой, взбаламученной воды. После нескольких дней домашнего покоя, людская суета показалась чересчур давящей и неуютной. Чуть поодаль, примерно в том же месте, где мы были в прошлый раз, я заметила Лёху, Якушина и Алёну. Алёна старательно делала Лёхе массаж, а Якушин, не вставая, разговаривал с подошедшими к ним ребятами: парнем в розовой панаме и худощавой, болезненного вида девушкой. — Это они, — сказал Амелин, проследив за моим взглядом. — Гришины друзья. — Которые на тебя заявление написали? Он кивнул. — Вот уроды! Чего им нужно? — Алёна раньше в их компании была. Не долго, правда, пока Гриша с ней встречался. Я сняла шорты и майку, кинула их на полотенце. Костик же так и стоял: руки в карманах, вода накатывала на утопающие в песке кеды. — Плевать на них. Не бойся. Раздевайся, давай. — Ты серьёзно думаешь, что я боюсь их? — лицо его было серьёзным, глаза насторожены. — Я боюсь того, что не связано со мной. Неужели ты не понимаешь? Следом за этим он быстро избавился от футболки, стянул кеды, штаны и, не дожидаясь меня, нырнул в воду. В его недовольстве не было ничего удивительного. Я бы, наверное, тоже злилась, если бы меня вынудили идти туда, где мне меньше всего хотелось быть. Но людям всегда свойственно наглеть и, стоит только расслабиться, позволить считать, будто ты растерян или загнан в угол, как они тут же набрасываются на тебя, чтобы заклевать. И только чётко обозначенная граница дозволенного способна остановить это замаскированное под правосудие вторжение. Именно поэтому Костина выходка с кровью мне нравилась, а то, как он притих после случая с Гришей, расстраивало. Самое несправедливое, когда ничего не можешь доказать, самое обидное — отдуваться за то, чего не делал. Гришины друзья подсели к нашим и достали карты. Из воды Костик вылез заметно посвежевший и повеселевший. Вытираться не стал. Сел рядом, обхватив колени, приятная прохлада его плеча освежала. Капли воды на ресницах и подбородке сверкали. Настя считала, что он «миленький», а я никогда про это не думала, потому что если хорошо знаешь человека, отделить его самого от внешности очень сложно. Раньше я была влюблена в Якушина: в его лицо, манеру держаться, в голос, во всё, к чему можно додумывать свой идеальный образ. Но потом мы познакомились ближе, и влюбленность прошла, а за ней больше ничего не оказалось. С Амелиным всё было по-другому. Вначале я остерегалась его и злилась, что этот странный, асоциальный тип с суицидальными наклонностями нагло навязался ко мне в друзья и прилип, как банный лист. Что он чересчур прямолинеен и, вместе с тем, совершенно непонятен. Что шутки его двусмысленны, выходки эксцентричны, эмоции болезненны, а разговоры затягивали и морочили, как шаманский дурман. Однако проснувшись в один прекрасный день, я вдруг обнаружила, что сама прилипла к нему настолько, что уже ничего не могу с этим поделать. Не вырвать, не заглушить. Словно прежде во мне не хватало какой-то важной, недостающей части самой себя, а теперь она появилась и обходиться без неё я уже никак не могла. — Бабушка оставила мне и дом, и квартиру, — неожиданно сказал он. — А Миле совсем ничего. — И что это значит? Она же не может нигде не жить, — удивилась я. — Мила прописана в московской квартире, но своего у неё ничего нет. Бабушка, наверное, знала, что делала, но я теперь не понимаю, как мне с этим быть. Она же всё-таки моя мать. — А чего тут непонятного? — я насторожилась. — Тут и думать нечего. Отдай ей дом. Ты же в Москве собираешься жить, а не в деревне. — Квартиру я не люблю. Там водятся тараканы и мои демоны. А с этим домом у меня всё самое хорошее связано. Детское. Жалко его. Она ведь продаст. Даже коврик гобеленовый, даже ангелочков, даже кассеты жалко. Яблони тоже и беседку. А теперь после того, как ты осталась тут со мной, расстаться со всем этим будет в сто раз труднее. — Квартиру ты можешь поменять — это не проблема. И вообще, почему ты ей должен что-то отдавать? — Потому что, — он посмотрел на меня так, словно я должна была сама понимать. Но я не понимала. Мила ничего хорошего ему не сделала. Она была виновата во всём самом плохом, что с ним случилось. — Если бы не она, мы бы с тобой никогда не встретились, — он широким жестом закинул руку мне на плечи. — Ты вообще собираешься купаться или нет? И тут я заметила, что пространство вокруг нас заметно расчистилось. Люди теснились где-то поодаль, а мы будто сидели в центре заколдованного круга, переступать черту которого было опасно. И если на нас не смотрел весь пляж, то только потому, что Лёха слишком громко играл в карты и основная часть публики была его. — Кажется, они тебя узнали, — сказала я. — Ну, слава богу, — Амелин рассмеялся. — А то я уже расстраиваться начал, что никому не интересен. — Они привыкнут, я поначалу на твои шрамы тоже не могла смотреть без содрогания, а сейчас и не замечаю вовсе. Будем приходить сюда каждый день и всё наладится. Они увидят, что ты ни на кого не бросаешься, что ты не псих, и все дурацкие разговоры прекратятся. — Тоня, — его взгляд из-под чёлки был полон саркастичного укора. — Я всё время пытаюсь тебе сказать, что мне нет дела до разговоров, как ты не понимаешь? Я пришел сюда только ради тебя, потому что тебе есть до этого дело. — Не правда. Я просто хочу, чтобы у тебя было всё хорошо. Чтобы ты стал нормальным и… Он так громко расхохотался, что мне пришлось замолчать. — Нормальным? Вот ты и прокололась, глупенькая, — ткнул пальцем под рёбра. — Я не то имела в виду. — То, то. Ты всегда говоришь, что думаешь. — Люди, когда чего-то не знают, сочиняют лишнее и ненужное. Как тогда с Кристиной. Так они пытаются восполнить нехватку информации, — попробовала объяснить я, но он ещё больше развеселился. — Теперь, когда они увидели меня без одежды у них появилось много новой, дополнительной информации, — он выставил перед собой обе исполосованные шрамами руки и оглядел, словно впервые увидел. — А хочешь, я подойду к ним и попрошу закурить? — Ты не куришь. — Тогда спрошу сколько времени. Буду улыбаться и подмигивать, чтобы они поняли, какой я дружелюбный. Я представила себе эту картину и не удержалась от смеха. — Вот этого, пожалуйста, не нужно. Твоё дружелюбие страшнее агрессии. Он потянулся, зачерпнул воду и брызнул ею в меня, я брызнула в ответ, и мы, совсем позабыв о недобрых наблюдателях, какое-то время так обливались, пока Амелин не схватил меня за ногу и не затащил в воду. На берег вернулись минут через двадцать усталые и обессиленные. Только вылезли, упали лицом вниз и замерли, прислушиваясь к приятному напряжению в мышцах и лёгким прикосновением ветра, как над нами вдруг раздался резкий басовитый голос: — Слышь, парень, тебе было сказано не высовываться. Или ты тупоголовый совсем? Мы с Костиком перевернулись. Над нами, широко расставив ноги, навис массивный, животастый мужик. Всё его тело, даже живот, покрывали густые чёрные волосы, только голова была совершенно лысая. Амелин, придуриваясь, захлопал глазами: — Мы знакомы? — Не твоё собачье дело, — мужик наклонился, уперев руки в колени, отчего живот желеобразно заколыхался. — Давайте, проваливайте отсюда. — Где хотим, там и сидим, — сказала я. — Это не ваше место. — Я вас предупредил, — рявкнул он. — Угрозы несовершеннолетним — это статья, между прочим, — не моргнув и глазом, соврала я. — Мы сейчас вызовем полицию и… Но договорить Амелин мне не дал. Крепко сжал запястье, а затем, со странной, психопатичной улыбкой негромко, но отчётливо проговорил: — Пермирум мемини моментум Ститиссе михи те секури Вит визум либрикум, ретентум, Вит гениум декорис пури. Мужик яростно схватил его за плечо. — Что это? Что ты сказал? С тем же блаженно-безумным выражением на лице Костик мягко, словно желая придержать, прикрыл его руку ладонью. — Это заклинание. — Какое такое заклинание? — мужик отшатнулся. — Небольшое мимолётное проклятье, — голос Амелина звучал спокойно и серьёзно, однако в чернильной темноте глаз я без труда узнала затаённую насмешку. Он не был напуган или смущён, а притворная покорность давалась ему особенно хорошо. — Тому, кто владеет магией, не нужны доспехи или клинки. Оружие всегда можно отнять, а прокачанный маг способен колдовать, как угодно, моё любимое заклятие, кстати, «паралич». Мужик колебался, с одной стороны он чувствовал, что Амелин глумится, а с другой, явно опасался, что это может оказаться правдой. — Короче, я предупредил, — медленно отступая, пригрозил он. — Больше чтобы здесь не появлялись. Окружающие с интересом наблюдали за нашим разговором и после того, как он ушёл, ещё долго прислушивались к тому, что мы обсуждаем между собой. — Что за заклятье такое? — тихо спросила я, когда мы снова перевернулись на живот. — Просто стих, — Костик, прижавшись, накрыл меня сверху рукой так, чтобы нас точно никто не мог слышать. — Пушкин на латыни. «Я помню чудное мгновение». В Интернете нашёл. Наши перевели. Прикольно, да? — Я думала, ещё немного, и ты вызовешь Патронус. — Больше не вздумай вступаться за меня. Никогда! — он вдруг резко посерьёзнел и перевернулся на спину. — Во всяком случае, пока сам об этом не попрошу. Я ничего не ответила, и мы, полежав молча ещё минут десять, ушли. Якушин заметил нас. Долго смотрел, но не подошёл. В ту ночь сквозь сон мне почудился отдаленный детский голос. Взволнованный и невнятный. Поначалу казалось, что он доносится из соседней комнаты. Рассказывает что-то сбивчиво и торопливо. Лёха с Якушиным приходили поздно и вполне могли привести кого-то с собой, но не ребёнка же. Я осторожно встала и приоткрыла дверь. В комнате было темно и тишину нарушало только их размеренное дыхание. Я снова прислушалась, голос стих, но когда легла, будто бы появился снова, только на этот раз уже за стеной. Приложила ухо — прекратилось, а стоило вернуться на подушку, почудился опять. Беспокойный, жалобный голос в моей голове. Голос маленького несчастного мальчика, но не того, убитого здесь давным-давно, а пока ещё вполне живого, спящего на той половине дома. Должно быть, визит страховщицы и сцена на карьере произвели на меня слишком сильное впечатление. Прежняя жизнь Амелина была полна грязи, несправедливости и темноты. Вины его, конечно, не было, но он вырос во всём этом и приспособился, поэтому моя глупая попытка вывести его на свет, избавив от общественного осуждения, окончилась полнейшим провалом. Этот непроглядный мрак уже давно стал частью его самого. Мне очень хотелось сделать для него что-то, но я никак не понимала, что. Из-за духоты и неприятных мыслей задремала я только, когда рассвело. А проснувшись, сразу увидела над собой задумчивого Якушина со скрещенными на груди руками. — Пойдёшь купаться? — Нет, — проговорила я пересохшими губами, ещё не достаточно придя в себя, чтобы возмутиться тем, что он вломился ко мне. — А вчера ходила. — Это была плохая затея. — Может, хватит уже? У меня ведь тоже терпение не бесконечное, — тихо произнес он. — Я ведь серьёзно уеду. — Что хватит? — Притворяться хватит, что ты ничего не понимаешь. Мой мозг категорически отказывался включаться. — Очевидно же, что он тебя обманывает. — Кто? Костя? — Папа Римский. — С чего ты взял? — Мы с ребятами теми поговорили. Они не сомневаются, что это он. Там просто по-другому и не могло быть. Гриша за ним побежал, а потом бац и в карьер свалился. Удивительное совпадение, правда? — Ну, во-первых… — я начала просыпаться. — Если эти твои «ребята» и видели что-то, то не дальше посёлка. Во-вторых, был уже вечер, а в лесу ещё темнее, и Гриша вполне мог оступиться, в-третьих, откуда нам знать, что эти его друзья сами не воспользовались ситуацией и не столкнули его? — Что ты такое говоришь? — Помнишь, Алёна рассказывала, что они все его не любили. Он был должен им всем и подставлял. Помнишь? Может, дело вовсе не в утопленных телефонах, может, им нужно просто свою вину на кого-то спихнуть? Саша возмущённо фыркнул: — Ради того, чтобы его выгородить, ты придумаешь что угодно и будешь сама в это верить. — Мне не нужно ничего придумывать. Это ты веришь кому попало, а я за Костю ручаюсь, как за саму себя. Если он сказал, что не делал этого, значит, не делал. — Ну-ну, — Якушин поморщился и вышел, а я вдруг с удивлением вспомнила, что именно этого Амелин мне и не говорил. А когда парни ушли, стало слышно, как за стеной играет музыка, и я решила, что раз я на стороне Амелина, то просто должна ему верить. Мама часто рассказывала про одну свою подругу, которая вечно подозревала своего мужа в изменах. Рылась у него в телефоне, компьютере, следила, караулила и могла нагрянуть к нему на работу в любое время. Они с папой постоянно смеялись над ней. Сама мама никогда бы до такого не унизилась, хотя папа был молодой и красивый, а из-за работы вокруг него крутилось множество женщин. Мама ему просто доверяла и всё. И папа этим не пользовался. Он порой даже специально ей что-то такое рассказывал, чтобы она поревновала, но однажды мама очень серьёзно сказала ему: «Если я перестану тебе верить, больше ты меня не увидишь». Я знала, что это не пустые угрозы, и папа знал. Поэтому так рисково шутить перестал. — Смотри, что я придумал, — Костик усадил меня на раскладушку, забрал из рук чашку с чаем и вместо неё сунул свой мобильник. — Мне во сне это приснилось. По всему полу, как в первый день, когда мы только приехали, были раскиданы аудио кассеты. Он поднял первую попавшуюся, воткнул в магнитофон и нажал тугую клавишу. Бодрая, жизнерадостная музыка наполнила комнату и полетела по всему дому. Динамики хрипло задребезжали. — А теперь шазамь! — скомандовал он тоном генерала, отдающего приказ открыть огонь. Я ткнула в кружок с белым логотипом Шазама — мобильного приложения, распознающего исполнителя по звуку, и он ритмично запульсировал. — Pulp «Disco дветысячи», — прочла я. — Видишь! — воскликнул он, весело пританцовывая. — Теперь мы можем узнать всё, что здесь записано. Я окинула взглядом кассеты. Их было около двухсот, а то и больше. — Откуда это всё? — Тут всякое. Что-то Мила приносила — репетиционное, что-то от соседей осталось. Винегрет, в общем. И ничего не подписано. Можно будет сделать плейлист и закачать эти песни в mp3. Его наигранная беспечность настораживала. — Для чего тебе эти древние плейлисты? — Ты что?! Для воспоминаний, конечно. — Прости, но я не понимаю. — Песни намного лучше фотографий. Фотографии мертвые. И люди на них не такие, как в жизни. Вот, например, — он вытащил из-под книг стопку фотографий, перебрал их и протянул одну полароидную: Мила в короткой чёрной юбке с непонятной взъерошенной прической и огромными кольцами в ушах. — Я отлично помню тот день. Она была нереально красивая. Приехала сюда нас навестить. Это когда я ещё с ней не жил. А посмотришь на фотку — просто нелепая девчонка из прошлого в допотопных шмотках. Зато когда я слышу ту музыку, которую слышал тогда, вспоминаю именно то, что чувствовал, именно тот момент, именно так, как это было тогда. У нас всегда играла музыка. Мила не может без музыки. Она всеядная. Включит что-нибудь под уборку, и давай петь и танцевать со шваброй, тряпкой, пылесосом. Как мюзиклах, знаешь? Я тоже скакал вместе с ней. Мне нравилось, когда она была в хорошем настроении. Я помню её очень красивой. Он замолчал, пристально разглядывая фотографию. Отросшие волосы свесились на половину лица. — Мила и сейчас красивая, — сказала я. Костик вскинул голову, недоверчиво посмотрел, после чего с силой отшвырнул фотку в сторону. Она пролетела полкомнаты и исчезла под Милиной кроватью. — Не бери в голову, — он вернул мне чашку. — Ну, чем займемся? Хочешь, пойдем на карьер. Пусть привыкают. — Нет. Я хочу весь день сидеть, слушать старые записи и грустить. Он рассмеялся и огляделся по сторонам: — О! А давай я тебе гамак повешу? Там на чердаке есть. Заводная ритмичная музыка и соблазнительный женский голос мигом заполнили повисшую паузу. Шазам беспрекословно выдал: Inna «Amazing». — Кто-то хвастался, что сделает из меня богиню танцпола за три дня. Ну-ка вставай! — Сейчас, что ли? — он неуверенно поднялся. — Немедленно. — Здесь мало места. — Идём во двор. Я раскрыла створку окна, поставила магнитофон на подоконник и Inna заорала на всю округу. — Там жарко… — С тобой везде жарко, Амелин. — Правда? Что же ты молчала?! Это сработало на раз. Обрадовался, как ребёнок. Мигом зажегся и воспринял, как сигнал к действию. Крепко обхватив и прижав меня к себе, он попятился, и я глазом не успела моргнуть, как мы в обнимку завалились на кровать. Я часто задумывалась был ли этот необыкновенный физический магнитизм его собственным, врожденным и естественным или невольно развился в постоянной атмосфере флирта, секса и привлекательных женщин, но как бы то ни было, сопротивление ему отнимало все мои душевные силы. Растворяясь в прикосновениях, нежностях и поцелуях, мне казалось, что ещё немного и я больше не буду собой, полностью утрачу волю и перестану контролировать сознание, а мысль о потере контроля над разумом вселяла панический ужас. Три года назад, когда мне удаляли кисту из носа, анестезиологу пришлось использовать чуть ли не двойную дозу наркоза, потому что мой перепуганный мозг с одержимой настойчивостью утопающего цеплялся за реальность и напрочь отказывался отключаться. — Кость, давай вернемся к танцам, — я придержала его за плечо и перевела дыхание. — Не обижайся. Мне нужно привыкнуть. — Ко мне? — Ко всему. Он вытер локтем лицо и сел. Мокрые пряди чёлки прилипли ко лбу. Между лопатками на футболке проступило тёмное влажное пятно. — Вот я и говорю, что тебе нужно переехать сюда. Так будет проще привыкать. А эта стена, — он кивнул в сторону. — Заставляет тебя отгораживаться. Ты даже к парням ближе, чем ко мне. Между вами всего лишь дверь, а между нами с тобой стена. Я задумалась. Подождав немного, он снова откинулся назад и, нашарив мою руку, крепко сжал. — Клянусь, я не буду мешать тебе привыкать. Поверь, пожалуйста. Мне просто необходимо, чтобы ты была рядом, и я ни о чём не волновался. Просто знал, что в любой момент могу открыть глаза и увидеть тебя. Что ты здесь, со мной, а значит всё хорошо, — он придвинулся ближе, чтобы музыка не заглушала его слова, и с чувством зашептал прямо в ухо: — Я никого не любил так, как тебя. У меня в первый раз такое… Честно. Когда ты меня бросила, я не умер только потому что с самого начала понимал, что ты никогда не выберешь меня. Но теперь… Теперь всё изменилось. Это прекрасно и очень страшно. Очень страшно кого-то так сильно любить. Музыка из окна орала на всю округу, но во двор мы так и не вышли. На обед решили приготовить плов. Амелин загуглил рецепт, и мы вроде бы сделали всё правильно: обжарили лук, морковку, свинину, сверху насыпали рис и долили немного воды. Но почему-то овощи и мясо подгорели, а рис не сварился. Когда я сняла крышку, из-под неё повалил густой жёлто-белый дым, и всё мигом провоняло горелым. В рецепте не было сказано, что огонь нужно уменьшать, а воду подливать. Об этом нам сообщил вернувшийся к обеду Лёха. — У меня отец сорок минут от плова не отходит, — он то и дело морщил нос и отмахивался от запаха. — А вы небось тут развлекались. Возразить было нечего. Якушин вынес кастрюлю с горелым рисом в компост. После чего мы вчетвером стали по-быстрому чистить картошку, и я с ужасом обнаружила, что делаю это хуже всех. Лёха, правда, не сильно меня опережал, хотя советы давал постоянно. И я чуть не треснула его большой ложкой, когда он в очередной раз спросил: «За что ты так ненавидишь эту картофелину?» — Просто зарежь уже её и всё, — посоветовал Костик. — Добей, чтобы не мучилась. — Её картошка уже давно скончалась от болевого шока, — ответил ему Якушин. — Неужели ничего нельзя сделать, доктор? — воскликнул Лёха. — Увы, — Якушин сокрушённо покачал головой. — Эту картошку уже не спасти. — А ничего, что вы с неё кожу живьем сдираете? И потом в кипяток бросаете? — высказала им я. — Это всего лишь кожа, — откликнулся Амелин. — Оболочка. Главное, что внутри, Тоня. Неужели ты не знаешь? Он забрал у меня из рук неровный кубик. В чистке картошки Амелин был однозначным чемпионом.