Твой последний шазам

Тоня В три часа дня воздух на улице разогрелся до тридцати градусов в тени, и после обеда мы вчетвером, совершенно измученные и вялые, перебрались к парням в комнату, самую прохладную из всех из-за разросшейся перед окном яблони, и лениво, в очень приторможенном режиме, выбирали Якушину фотки для Инстаграма, который его заставил завести Лёха. Двери и окна во всем доме были распахнуты и понизу, по намытым с утра полам, гулял лёгкий, едва ощутимый сквознячок. Самого Якушина содержимое его собственного Инстаграма не интересовало, он лишь слушал наши обсуждения и время от времени вставал к окошку покурить. Фотографии из его альбома в телефоне были либо снимками конспектов лекций, либо фотками кривляющихся друзей, либо городскими пейзажами, и Лёха недоумевал, как можно так жить. Обозвав Якушина «анахронистом», он залил ему порцию своих снимков: они с Алёной на карьере, в лесу, гуляют с собакой, валяются на лежаках у неё на участке. Внимательно просмотрев всё это, мы с Амелиным решили, что для Сашиного Инстагама Лёхи всё же слишком много и стали удалять лишнее. Однако Лёха отчаянно сражался за каждую фотку, и мы, сидя втроём на его кровати, шумно препирались. В этот самый момент, мне и позвонил Герасимов. — Здорово, Осеева. Как поживаешь? Обычно Герасимов звонил только во время учебного года и то, если ему от меня было что-то нужно. — Тут дело такое… Короче, у тебя же родители риелторы, да? В общем, можешь помочь? Мы с матерью надумали дом в Капищено продать. Деньги нужны, да и содержать его тяжело. С левыми брокерами страшно связываться, кинут только так. Или, может, у тебя богатые знакомые есть, кому такой дом нужен? — Знакомых нет, а у родителей спрошу. Мы ещё немного поговорили и распрощались. Всё это время парни внимательно прислушивались к нашему разговору, а закончив, я пересказала им просьбу Герасимова. Услышав о продаже Капищено, Костик подскочил на месте. — Не может быть! Как продать? Это же Капищено! Самое прекрасное место на земле. — Даже самое прекрасное место требует вложений, — рассудительно заметил Якушин. — Но это значит, что мы больше никогда не сможем туда приехать, — Амелин возбуждённо заёрзал. — Нужно что-то придумать. Что-то сделать. — А что тут сделаешь? — я ущипнула его, чтобы не толкался, но он не почувствовал. — Слушай, Саш, у вас в семье вроде с деньгами порядок. Купи Капищено, а? Будешь маму на лето вывозить, а мы к тебе в гости ездить. — Это вряд ли, — откликнулся Якушин. — Она не любит загородную жизнь. Да и у отца лишних денег нет. — А у кого есть лишние? — хмыкнул Лёха. — Точно! — Костик пылко схватил меня за руку и потряс. — Я знаю, у кого есть. Это отличная мысль. Сейчас позвоню Артёму. — У меня тоже один челик с деньгами на примете имеется, — Лёха достал сигареты и слез с кровати. — Ещё в начале лета про загородный дом спрашивал, но, может, нашел уже. Не знаю. А у вас хороший дом? Потому что они там всё понтовое любят. — Капищено — самый понтовый дом на свете, — искренне заверил Амелин. — Только мы твоего знакомого не знаем, поэтому это плохой вариант. К нему в гости не приедешь. — К этому не приедешь, — Лёха запрыгнул на подоконник и уселся, свесив ноги с другой стороны. — Тогда не буду ничего спрашивать. — Нет, ты всё-таки спроси, — сказала я. — Герасимову за лето продать нужно, а вероятность, что Артём согласится на такую глушь без телефонной связи и интернета — почти нулевая. — Мой тоже не согласится. — Так, не нужно про это говорить, — Амелин серьёзно разнервничался. — Пусть приедет туда, а как увидит, какое это классное место, согласится по-любому. — Это для тебя — классное, — сказала я. — Артём на социопата не похож. — Ты, главное, не говори пока родителям, — попросил Костик. — Я что-нибудь обязательно придумаю. Но договорить мы не успели, потому что посреди комнаты неожиданно возникла полная седоволосая женщина с короткой стрижкой и пунцовыми пятнами на щеках. — Мальчики, нужна ваша помощь. Удивительно, как тихо она вошла. — Какая помощь? — Якушин приподнялся на локтях. Женщина помялась. — У Евгении Дмитривны Люська померла. Надо бы похоронить. — Кто помер? — Лёха резко развернулся ногами в комнату. — Да собака её. Утром ещё околела, а сейчас жара такая, что уже запах пошёл. Я напротив живу и то почувствовала. Сначала решила, что еж где-то сдох, но потом догадалась. Надо бы вынести мертвечину-то. Евгения Дмитриевна старенькая уже, а у меня ревматизм. — Большая собака? — спросил Якушин. — Здоровенная. Кавказкая овчарка. — А чего мы-то? — недовольно протянул Лёха. — Ну так… — она почему-то посмотрела на Амелина. — Вы вроде не брезгливые, а мужики наши не хотят. Сами мечтали Люську прибить. Она несколько раз штакетник выламывала и носилась по огородам, громыхая цепью. Все по домам прятались. Зверюга такая. А теперь вот померла. Бедняга. Хоть и злющая была, но всё равно жалко. Живность всё-таки. Да, Костенька? Жалко? — Жалко, — послушно откликнулся Амелин. — Ну, вы что? — Лёха был возмущен до глубины души. — Я не могу собаку хоронить. Правда. Никого не могу. Если шкаф, там, перенести или пианино — не вопрос, но вот это всё… Нет, я пас. Вон, пусть доктор хоронит. Ему может даже за практику зачтётся. Якушин смерил Лёху недовольным взглядом. — Пусть вызовет спецслужбу. Приедут. Заберут. — Так это ж денег стоит, — женщина тяжко вздохнула. — А у нас нет денег. Откуда? Да и делов-то. Просто на болота оттащить и закопать. — Ладно, — пообещал Амелин. — Сделаем. — А нельзя вечером? — спросила я. — Сейчас из дома не выйти, не то, что землю копать. — Ну какое вечером, деточка? К вечеру на такой жаре опарыши полезут. Лёха остался, а я пошла с ребятами, чтобы нести лопаты. Дом Евгении Дмитриевны оказался неподалёку, через три двора. А вот тащить собаку предстояло в сторону карьера. И не через коттеджи, а в обход поселка. Собака действительно оказалась большая и тяжелая, но её саму мы не видели. Когда пришли, старая хозяйка, едва державшаяся на ногах от жары и физических усилий, уже бережно запеленала её в покрывало. Несли на одеяле и, только дойдя до леса, сообразили, что нужно было взять тачку. Всю дорогу Амелин прикалывался, что мы понятия не имеем, кто на самом деле завернут в покрывало, и Якушин в конце концов стал весьма подозрительно коситься на этот свёрток. Откуда-то взялись назойливые мухи, они мерзко кружили и садились на одеяло. Ноги до колен покрылись серой пылью. А в лесу на наши разгорячённые, мокрые тела с остервенением накинулись комары. Я переложила обе лопаты подмышку и отмахивала комаров от себя и ребят бутылкой с водой. Лопаты перевешивали и вываливались, из-за чего я несколько раз огрела этой бутылкой Амелина по спине, и один раз засветила Якушину по затылку. Амелин прыснул, и я, не сдержавшись, засмеялась в голос. Якушин резко выпустил свою сторону «носилок» и раздражённо развернулся ко мне. Собака выкатилась из одеяла. — Чего смешного? — Ничего. Прости, — еле выдавила из себя я и, глядя на беззвучно корчащегося от смеха за его спиной Амелина, снова засмеялась. Якушин резко посмотрел на Амелина, но тот в мгновение ока сделался серьёзным и нарочито вытянулся по струнке. Я завидовала его самообладанию, потому что у меня успокоиться никак не получалось. Однако стоило Саше повернулся ко мне, Костик снова согнулся. Наконец, пришли в необычное, напоминающее огромную поляну место. Большие деревья там были срублены и из земли торчали толстые, сучковатые пни, но зато росло много маленьких, чуть выше колен, ёлочек и берёз. Костик сказал, что раньше это было топкое болото, но потом сверху оно высохло и затягивает только в глубине, поэтому там и хоронят животных. Мы отыскали кусок относительно ровной земли, и парни стали копать. Земля оказалась мягкой и справились они довольно быстро. После чего на получившуюся могилу Амелин положил лесной жёлто-голубой цветочек и прочел странный стих: В лунном мареве смерть я встретил. Неживая земная равнина. Очертанья маленькой смерти. На высокой кровле собака. И рукою левою косо пересёк я сухих цветов прерывистые утёсы. Над собором из пепла — ветер. Свет и мрак, над песком встающий. Очертанья маленькой смерти. Отшвырнув лопату, Якушин вытер лицо мокрой от пота футболкой и объявил, что идёт купаться. Я его поддержала, и тогда Амелин предложил отвести нас на тот самый «второй» карьер. Он был намного меньше, и в некоторых местах деревья примыкали вплотную к крутым, утыканным редкими кочками берегам. Тропинка, по которой мы шли, заканчивалась на плоской, каменистой площадке. Внизу тоже всё было завалено камнями и щебнем. Немного постояв на этой площадке, откуда, по словам Амелина, и свалился Гриша, осторожно, один за другим, мы спустились вниз. Камни то и дело выскакивали из-под ног и гулко катились вниз. Некоторые срывались и падали в воду. — Здесь точно не опасно купаться? — Якушин с подозрением посмотрел на тёмную гладь. — Не, — Амелин оглянулся на меня и стал раздеваться. — Я в прошлом году тут постоянно зависал. И Алёна часто сюда приходит. Мы с ней так и познакомились. Вон на тех ступенях. Видишь? На другой стороне отвесный скат берега поднимался вверх несколькими похожими на ступени выступами. И чтобы показать, что опасаться нечего, Костик нырнул головой вперёд. Якушин скинул рубашку, аккуратно сложил рядом штаны, сунул под них телефон, потом вдруг подобрал что-то среди мелких камушков, нахмуренно покрутил в руках и сунул в карман рубашки. Я спросила, что это, но он ответил, что сам ещё не понял, и поплыл за Амелиным. Купальник, разумеется, я с собой не взяла. Пришлось лезть в воду в шортах и майке. В первые секунды после изматывающей жары, холод воды показался невозможным, каждая клеточка потрясённо сжалась. Но стоило немного проплыть, как по телу разлилось непередаваемое блаженство. Остужающая и успокаивающая прохлада. На середине озера вода оказалась поразительно чистая и, если смотреть вниз, можно было разглядывать пальцы ног. Окунулась с головой, а вынырнула и увидела, что Амелин, вскарабкавшись на одну из так называемых ступеней, машет рукой. Якушин, придерживаясь за большой остроконечный валун, поджидал меня в воде у подножья. Я подплыла и, не зная за что ухватиться, зацепилась за его плечо. — Три дня не могла себе места найти, а здесь — блаженство. — Потому что нужно с нами купаться ходить, — поучительно сказал он. — Сам видел, что было, когда мы пришли на карьер. — Но ты же не сиделка при нём, — он посмотрел туда, куда забрался Амелин. — Ему нельзя оставаться с самим собой наедине. — Не понимаю, чего ему грузиться. Лицо Якушина, такое загорелое и мужественное, с мокрыми прядками рассыпавшихся волос и блестящим от воды взглядом, никогда ещё не выглядело так привлекательно. Осознание этого факта смутило. И я вдруг поняла, что нахожусь слишком близко от него, а моё правое колено касается его ног. — Побыл бы ты на его месте. Когда все против тебя. — Я бы на его месте никогда не оказался, — он положил руку мне на спину, отчего напряжение в нашем разговоре заметно усилилось, а выражение его глаз стало таким, что я попыталась отплыть в сторону, но Саша удержал. — Когда ты уже поймёшь, что он тебе не подходит? — А кто мне подходит? Ты? — Да. — Я подумаю об этом, — я неестественно рассмеялась, напуская на себя как можно более беспечный вид, будто не понимаю, что происходит, и принялась торопливо высматривать, где можно вылезти на узкую, каменистую полоску берега. Требовалось срочно прекратить эту неловкую ситуацию и разговор. Будь на месте Якушина кто-то другой, я бы его сразу послала, но с ним терялась, не зная, как себя вести. — Подумай-подумай, — заметив мои метания, он услужливо начал подсаживать, но как только я, приподнявшись на локтях, уже почти выбралась, внезапно отпустил и, потеряв равновесие, я снова шумно плюхнулась в воду. — Ты, Осеева, с зимы сильно изменилась, — он со смехом поймал меня под мышку и снова подтянул к себе. Я собиралась ответить что-то грубое, но только вытерла с лица воду, как о валун звонко ударился камень. Амелин сидел на корточках на самом краю ступени и смотрел на нас, но слышать наш разговор он вряд ли мог. — Чего ты задёргалась сразу? — вместо того, чтобы оставить меня в покое, Якушин нарочно прижал к себе. — Саш, мы сейчас все поссоримся. — Ну, и отлично. Я всё равно собираюсь уехать. Чего и тебе советую. — Залезайте ко мне, — неожиданно весело крикнул Амелин. — Отсюда, знаете, какой вид отличный?! Якушин тяжело вздохнул, недовольно покачал головой, и мы полезли наверх. Подъем до ступеней шёл ещё более резкий, чем там, где спускались, а босиком подниматься по камням было довольно болезненно. Этот берег был выше остальных и, словно смотровая башня, возвышался над всем озером. На тёмной глади воды с зеркальной чёткостью отражались деревья и белые облака над ними. Амелин стоял у обрыва с таким видом, будто вот-вот собирается расправить крылья и взмыть в небо. А завидев нас, резко повернулся к Якушину: — Ты бы мог прыгнуть отсюда? Якушин подошёл и посмотрел вниз. Если разбежаться, долететь до воды можно было, но очень рисково. — Я же не самоубийца. — А я — да. Было очевидно, что Амелин разозлился из-за того, что видел. — Ну и чем ты хвастаешься? — Саша это тоже понял и принял, как вызов. — Хочешь, прямо сейчас прыгну? — Хочу. — Амелин, не вздумай! — больше всего я боялась этих настроенческих вспышек. Все его прошлые суицидальные попытки были спонтанными, он никогда ничего не планировал. Внутри него просто что-то долго копилось, а потом взрывалось. — Да что ты нервничаешь? — сказал Якушин. — Всё равно он не прыгнет. Дешёвый развод. Проходили уже. — Прекрати сейчас же! — закричала я на него. — Зачем подначиваешь?! — Я только ответил на вопрос. Равнодушный голос Якушина просто взбесил. Амелин по-прежнему очень ровно, с идеальной осанкой танцора, стоял на самом краю. — Это всё равно, что прыжок в вечность. Говорят, люди, которые кидаются с высоток перед смертью, всегда испытывают сожаление. Поэтому я никогда не прыгал. Якушин обернулся на меня. — Видишь. Только болтать и умеет. — Хватит! — заорала я ему в лицо, а потом развернулась к Амелину: — Хватит! — Ладно, — он отступил назад. — Если ты не будешь, то я тоже не буду. Потому что если я умру, то не хочу оставлять Тоню с тобой. — Вот об этом тоже подумай, — сказал Якушин мне и начал спускаться, а я подошла к Амелину. Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг другу в глаза. Он первый опустил их и, как ни в чем не бывало, сказал: — У тебя майка просвечивается. — Почему ты не попросишь его уехать? — А что это изменит? — Ты перестанешь из-за него нервничать. — Или ты перестанешь из-за него нервничать? — Я перестану нервничать из-за тебя. — Знаешь, раньше меня дико заводила мысль о том, что ты можешь из-за меня нервничать. А сейчас я больше не считаю, что это признак любви. Ты просто боишься оказаться в чем-то виноватой. После бабушкиной смерти я только и думаю, что сделал что-то не так и что в чём-то виноват перед ней. Но к любви это не имеет никакого отношения. Обратно возвращались через коттеджи. Якушин шёл чуть впереди, Амелин сзади. Мы не ссорились, но все одинаково были недовольны и от этого неразговорчивы. Возле калитки у поля, где познакомились с Алёной, нам повстречалась большая и оживленная группа людей. Двое несли длинные прямые, похожие на столбы брёвна, женщины в цветочных венках тащили в руках ворохи цветных тряпок. Ещё несколько мужчин шли нагруженные белыми металлическими трубками. — Это что такое? — удивилась я, когда они прошли. — У них сегодня праздник, — пояснил Якушин. — Перунов день или типа того. Управляющая компания каждый год устраивает. Какое-то масштабное мероприятие. Алёна взахлёб рассказывала. Звала нас. Лёха точно собирается. — И что там будет? — Массовые гуляния, — Саша поморщился. — Организаторы аниматоров приглашают. Конкурсы проводят. Танцы, пляски, чучело какое-то делают. В общем, не знаю. — Они так новых покупателей завлекают, — со знанием дела сказала я. — Типа — смотрите, как у нас тут хорошо и весело. — Это весело, поверь, — подал голос Амелин. — Наблюдать весело. Некоторые всё за чистую монету принимают. Вещи свои старые приносят, в огонь кидают, чтобы проблемы свои сжечь, Урожайного Деда на столб вешают. Где ты ещё такое увидишь? После бесконечных разъездов с родителями по отелям и домам отдыха меня сложно было удивить. Обычно как только начиналось нечто подобное, я сразу старалась спрятаться куда подальше, опасаясь, что какой-нибудь жизнерадостный аниматор схватит меня и прилюдно заставит участвовать в их буйном веселье. — Пинап говорит, что они через костры прыгают и соревнуются во всем подряд, — сказал Якушин. — Пинап — это один из друзей Гриши? — догадалась я. Саша кивнул. — А ничего, что они наши враги, а вы с Лёхой с ними тусите? — Думаю, ничего, — спокойно ответил Якушин. — Они вроде неплохие ребята. — Неплохие? — я чуть не задохнулась от возмущения. — Да, как вы вообще можете? — Ладно, не злись, — примирительно проговорил он. — Я всё равно скоро уеду. Амелин громко и наиграно расхохотался и до самого дома делал вид, что никак не может успокоиться. — Я пойду с вами на этот праздник, — объявила я Лёхе, когда он брился во дворе за домом, поставив зеркальце на лавку и пристроившись перед ним на корточках. Я специально решила сказать об этом именно ему, чтобы не получилось, что я собралась идти туда из-за Саши. Особенно после всего, что он наговорил мне на карьере. Как дальше вести себя с ним я ещё не успела придумать, а попасть на этот дурацкий праздник было очень нужно. — Хорошо, — Лёха не удивился. — Будь готова к девяти. — Познакомишь меня с Пинапом и остальными? Он оторвался от зеркала и с любопытством застыл с бритвенным станком в руке. — Ты подготовила кровавую расправу? — Просто хочу поговорить. Ведь если они заберут свои заявления, то и обвинения никакого не будет. — Деньги предлагать бессмысленно, — сразу предупредил Лёха. — Они мажоры. Этим их не проймёшь. — А чем проймешь? Он пожал плечами: — Предложить то, чего у них нет. — А чего у них нет? — Без понятия. Они такие расслабленные — им лишь бы травы покурить, тусануться и поржать. — Наркоманы, что ли? — Да, нет. Бездельники. — Ладно. Просто познакомь и всё, а я попробую что-нибудь придумать. Мама всегда говорила, что неразрешимых ситуаций не бывает, бывают только неудачные переговоры, а я была её дочкой и не сомневалась, что справлюсь. — Хорошо, только там дресс-код, — выпрямившись, Лёха взял зеркальце и принялся тщательно себя разглядывать. — Нам с Саней Алёна крестьянские рубахи обещала, а тебе понадобятся венок и платье. Костику пришлось наплести, что я всю жизнь мечтала попасть на этот чудесный сельский праздник, чему, конечно, он не поверил, но отговаривать не стал. После возвращения с карьера, закрывшись у себя в комнате, он всё крутил свой Kent и какое-то старьё с кассет типа Wicked Game и Join Me In Death. И, хотя ничего особенного не произошло, между нами повисла странная атмосфера непонимания. Мы не ругались, не молчали, но и нормально разговаривать тоже не могли. Лучше бы уж накричали друг на друга или подрались, но расшевелить Амелина никак не получалось. Он даже не шутил и о празднике выслушал совершенно спокойно, а когда объяснила про платье, просто пошёл, раскрыл шкаф, покопался в нём немного и достал утыканный огромными подсолнухами вульгарный белый сарафанчик. Плечи у него были спущены, а длинна невообразимо короткая, должно быть тоже что-то из Милиного реквизита. Но выбирать не приходилось, а судя по застывшему взгляду Амелина, смотрелся он на мне неплохо. — В случае чего… — произнес, наконец, Костик, когда я спросила почему он так уставился. — Главное, чтобы было так, как ты хочешь. — В каком это случае? — В любом. — Я всегда делаю, что хочу. — Я знаю, но всё равно… Если будешь думать о выборе… Если вдруг случится что-то такое… В общем, не выбирай меня… Я ответила «хорошо», но поняла, что, когда вернусь, нужно будет обязательно разобраться во всём по-нормальному. Венок я сплела из садовых ромашек. Их цветки были крупные и очень белые с яркой, жёлтой серединкой, только стебли плохо гнулись. Однако провозившись полчаса, я всё же закрепила его так, чтобы не свалился с меня прежде, чем мы придем на поле. Увидев меня в сарафане и венке, Якушин сказал: «Ого!», а Лёха только громко засмеялся и всю дорогу, косясь, показывал большой палец. На месте выяснилось, что приходить в костюмах было не обязательно, и про рубахи Лёха тоже наврал. Так что я в подсолнухах и с ромашками на голове выглядела глупее Алёны в вызывающе декольтированной блузке в стиле австрийских фермерш и плетёной ленточкой на лбу. Но выкинуть венок было жалко, а переодеваться глупо, поэтому я, с гордо поднятой головой, решила делать вид, будто так всё и задумано, а Лёху убить уже потом, когда вернёмся домой. Посреди поля был выкошен огромный круг, в центре которого на поперечной перекладине толстого столба развивались красно-белые ленты. Рядом со столбом находился напоминающий сцену невысокий помост с двумя огромными чёрными колонками по краям. Чуть поодаль за помостом высокими конусами были сложены костры. За кругом дружным рядком стояли три торговые палатки, где, как сказала Алёна, продавали тематическую сувенирку, пиво и пирожки. Людей собралось много. Началось всё с шоу, где разряженные в старославянские костюмы мужчины и женщины изображали обряд поклонения Перуну. Один большой седобородый мужик в длинной белой рубахе бил в бубен, остальные что-то громко, но неразборчиво подвывали. Зрители в первых рядах старательно повторяли эти завывания. Звук в колонках был отличный и разносился над всем полем. Представление длилось долго и довольно нудно, но мы почти не смотрели, потому что Лёха очень смешно их передразнивал, и Алёна так хохотала, что просто не могла держаться на ногах, из-за чего ей приходилось всё время облокачиваться о Якушина. Я тоже хохотала как над самим Лёхой, так и над их общим смешным флиртом. То ли в своём споре парни не особо сильно продвинулись, то ли Алёна намерено морочила голову обоим. Гришины друзья появились после танца козлов — мужиков в меховых жилетах и с рогатинами, над которыми Лёха сам так ржал, что даже изображать не мог. Эти ребята были старше нас лет на пять. Два парня и две девушки. Поздоровались со всеми, Алёна представила меня. Одна девушка, Оксана, была очень худенькая, с бесцветными бровями и ресницами. Вокруг лица — ореол пушистых, выгоревших на солнце русых волос. Вторая — Ника. В тёмных очках с большим ртом и контрастным пепельным омбре. Пинап был пухлым, здоровым увальнем в розовой панаме, широких шортах по колено и бусами на шее. Другой парень, я прослушала, как его зовут, тёмный, смуглый, черноглазый. Возможно, татарин. Весёлый и смешливый, как Лёха. Пока они болтали о всякой ерунде, я прикидывала, с кем из них лучше поговорить. В итоге, выбрала Пинапа. С парнями всегда проще договариваться. Когда под громкие крики и улюлюканье толпы мужики, человек десять, закончили биться друг с другом мешками на длинных веревках, Алёна сказала: — Наконец-то. Сейчас поджигать будут. — Что поджигать? — Главный костер. В него каждый должен бросить какую-то вещь. На счастье. А как прогорит, прыгать будут. Это весело, в прошлом году троих в больницу увезли: двоих с ожогами, третьего со сломанной ногой. Но мне хороводы нравятся. Такое лёгкое безумие. Массовое умопомрачение. Увидишь. Уж что-что, а хороводы водить я не была готова. Впереди вспыхнул огненный столб. Народ восхищённо загудел. Небо над нами стало желтовато-серым. Сквозь звучащую из колонок музыку было слышно, как гудит огонь. Толпа стала уплотняться, и я обнаружила, что мы движемся вместе с очередью прямиком к костру. Люди по очереди подходили к нему и что-то бросали. — Ты будешь кидать? — спросила я Лёху, заметив, как он судорожно роется в карманах. — Зажигалку брошу. У меня вторая есть. — Она же взорвется. — Ага. Прикольно народ стреманётся. — Вот ты дебил. — Всё нормально, — он положил руку на плечо Алёне. — Я на даче сто раз так делал. Это безопасно. Круг большой. А ты венок свой брось, ну или носки. Я посмотрела на свои ноги. Носки бросать ради тупой забавы было жалко. Других здесь у меня не было. — Хочешь? — Алёна протянула две, перевязанные красной нитью, палочки, которые она купила в палатке за пятьдесят рублей. — Просто зажми в кулаке и представь, что выбрасываешь всё плохое, что у тебя было за этот год. Я подумала о «плохом». Перед глазами мигом пронеслась вся история с Детьми Шини, бессонные ночи после того, как Амелин уехал и годовые тройки по географии и истории. По большому счёту у меня не происходило ничего особенно плохого, а то плохое, которое потом закончилось хорошо, нельзя было считать по-настоящему плохим. — А как же ты? Ты же себе брала. — Я ленту кину, — Алёна сняла с головы плетёную повязку. — Она всё равно дурацкая. Я её в прошлом году здесь купила. Услышав наш разговор, Якушин тоже полез в карманы. Вытащил маленький серебристый шарик, тот, что нашёл на карьере, какое-то время задумчиво подержал на ладони, затем убрал. После чего достал использованный проездной билет и остановился на нём. У Гришиных друзей оказались такие же палочки, как у меня. Лучше бы мы просто по пятьдесят рублей в костер бросили и то было бы символичнее. Хоровод образовался, когда костёр постепенно начал оседать. В последний раз я водила его в детском саду и вспоминала об этом без ностальгии. Но здесь деться от него было некуда: люди толпились, как на проход к эскалатору в метро. Впереди меня оказалась Оксана, позади Якушин, а перед Оксаной Пинап. Мы шли друг за другом под музыку, и я всё думала, как бы мне подобраться к Пинапу, но руки никто не расцеплял. Музыка ускорилась, я еле успевала переставлять ноги. Алёна радостно взвизгивала, Оксана пританцовывала, Якушин раскраснелся и повеселел. Но когда из колонок вдруг послышался голос Верки Сердючки и её «Гоп-гоп», хоровод безжалостно рассыпался и подхватившись, народ ринулся отплясывать. Начался полный хаос. Я и глазом не успела моргнуть, как какой-то ряженый мужик подхватил меня под локоть и, высоко подскакивая, помчался галопом кружить. Раскрутил, а потом внезапно выпустил. Я думала буду лететь до самого карьера, но под локтем уже была рука веселого татарина. Всё рябило, мелькало, вертелось и подпрыгивало: «Гоп-гоп»… Татарин перекинул меня Лёхе, тот кривозубому мужичонке в очках, после него был конопатый мальчик, пузатый краснолицый дядька, высокий костлявый парень. Меня мотало почище, чем на американских горках. И, когда вдруг передо мной оказался Саша, я вцепилась в него, как в спасательный круг и следующие две песни боялась отпустить. — Вообще-то я не танцую, — смеясь сказал Якушин. — Я заметила. — Хочешь, уйдем? — Сейчас не могу. У меня дело, — я поискала глазами Пинапа. — Расскажешь? Наверное, мне стоило рассказать ему или может даже попросить помощи, но это означало снова нарваться на неприятный нравоучительный разговор о том, какая я глупая, и что Амелин мне не подходит. — Потом. — Ну, как хочешь, — он взял меня за руку и потянул в цепочку, играющую в ручеек. Это было, конечно, уже слишком, но среди них я заметила панаму Пинапа и только поэтому согласилась. Я выбирала его три раза, но каждый раз, дольше минуты простоять вместе у нас не получалось. В первый раз я лишь успела прокричать: — Я — Тоня. — Я запомнил, — ответил он. — Хорошо. Пинап кивнул и его тут же увела какая-то женщина. Во второй раз он рассмеялся: — Опять ты. Я закричала: — Хочу с тобой поговорить. — Прямо сейчас? — Нет, вообще. И меня утащил Лёха. Людей было много, на их лицах гуляли отсветы костра, но большинство оставалось в тени и, высматривая панаму Пинапа, я успела сменить человек десять, когда наконец нашла его. Пока бежали под сводом рук, быстро сказала: — Давай отойдем, поговорим. — Вообще-то я дела с отдыхом не смешиваю. Приходи завтра. — Мне срочно нужно. — У меня с собой всё равно ничего нет. Мы встали в общий ряд. — Но если прям невтерпёж, попроси у Ники, у неё всегда заначки есть. Может, продаст. — Я ничего покупать не собираюсь, я поговорить. — Тогда подходи через десять минут к палаткам, — едва он успел это произнести, как кто-то резко дёрнул меня за руку и стремительно потащил за собой. Только бы Пинап теперь не послал меня куда подальше, а назвал свою цену. Он мог, конечно, потребовать, чтобы Амелин извинился перед ними или что-то в этом роде. И это было бы справедливо. Если вдруг так случится, то я готова лично привести его к ним. Хоть пинками. Они же должны понимать, что обвинение в убийстве слишком высокая цена за утопленные телефоны. А если не поймут, если у нас не получится договориться, я всё равно придумаю, как заставить их забрать заявления. Пусть это будет и неправильно и, возможно, как-то нехорошо, но, в отличие от Амелина, «терпеть» я не умела. Игра в ручеёк для меня закончилась. Я дёрнула руку, собираясь тут же отправиться к палаткам, но ничего не произошло, человек, с которым я стояла в паре, крепко сжал мою ладонь. Очнувшись от своих мыслей, я подняла голову и увидела ослепительно белую улыбку на чёрном, разрисованном наподобие боевого раскраса индейцев, лице. — Что ты здесь делаешь? — едва опомнившись от удивления, сказала я. — За тобой слежу. — Зачем? — Просто подумал, что с выбором — это я сглупил. Переборщил чуток. Да? Как ты считаешь? Какая-то девчонка не глядя схватила его, но на этот раз удержала я. — И давно ты здесь? — С самого начала. Сразу за вами пошёл. И всё время стоял рядом. Только ты меня не замечала. Мы с тобой даже танцевали, а ты меня не узнала. И сейчас как будто не узнаешь. Я вспомнила суматоху с танцами.  — Тебя невозможно не узнать, — насчёт этого сомнений не было. — Почему ты не подошёл? — Тебе очень идёт это платье, и если бы я подошёл, то уже не смог бы смотреть на тебя, а если бы мы стали танцевать, то уже вообще ничего не видел. Меня всегда удивляло это его умение сочетать робкую, детскую улыбку с бесстыдным разглядыванием. — Но, Костя, ты не боишься, что тебя кто-то узнает? — я огляделась, но до нас никому не было никакого дела. — Индейцы, нанося краску на лицо и собираясь выступить на тропу войны, говорили: «Сегодня отличный день, чтобы умереть». Так что я готов! С этими словами он выдернул меня из ручейка и потащил танцевать. Из-за этих его танцев все здравые мысли и планы моментально вылетели у меня из головы, я совершенно позабыла и о договоренности с Пинапом, и о том, что пришла туда с ребятами, я и саму себя толком не помнила. Только здесь и сейчас, только музыка, костёр, звёзды, трепет и ритм. Огромное, самозабвенное ощущение восторга и притяжения. Свобода, зависимость и полное погружение в вечность. В тот вечер моё сознание уже не поддавалось никакому контролю, оно просто отсутствовало. Но когда мы под утро совершенно вымотанные добрались до дома, и я согласилась на Милину кровать, Амелин обрадованно сказав: «Надеюсь, ты быстро привыкнешь», завалился на свою раскладушку и долго глазел на меня через предрассветные сумерки комнаты, пока я не пригрозила, что уйду.