Заметки на полях

Вообще-то Узумаки Никита любил животных. Семнадцать лет он делил одну кухню с тараканами. В заплесневелом хлебе копались мураши, а в светленьких пацанских лохмах вошь Иннокентий устроил гнездо (и жил там до тех пор, пока поселившаяся в особняке Учиха медсестра Светочка не побрила его наголо). В конце концов, в нем был запечатан лис Куприян. Так что Никита в буквальном смысле стал человеком-приютом. Человеком-гнездом. Симбиотом-чужим. Он был к природе ближе, чем самый заядлый гринписовец, а природа отвечала ему взаимностью. Любовь к братьям меньшим попрал единственный жестокий миг, когда Сарочка притащила домой свару крыс, туманно заявив, что в эпоху межсельских войн Малоконоховск должен быть начеку и культивировать собственное биологическое оружие. — Так я ж и есть биологическое оружие, — Никита уперся о ширму с задумчивым видом и тут же ее завалил. Ширма задела люстру. Та крутанулась, и привязанные к лампам резинки с ровными вереницами учишеских труселей закрутились, лопнули, и Никиту, Сарочку и крыс окатило трусатым дождем. — Да, бестолочь, — вздохнул проходящий мимо мажик Сеня. — Ты действительно биологическое оружие. Крысы лишь тебе в помощь. — Ничего ты не знаешь, Сеня, — отрезала Сарочка. — Это красношерстная соня, — добавила она таким тоном, словно одно понимание видовой принадлежности грызунов должно было все для них прояснить. — Мы с Остромыслом будем поить их особым портвейном. **** Крысы были везде. Напевали им брачные песни, пока Никита вколачивал Сару в кровать. Гадили под его подушку. Лакали его портвейн. Однажды он залез под коврик проверить тайные залежи Доширака и обнаружил, что красношерстные сони дожирают последнюю пачку с грибами… — Это война, дать тебе, ё!!! — прорычал Никита.