Коллекция-2020

— Кенма-а-а, ну Ке-е-енма. Кенма, твою мать! — Достал. Взломаю, только отвали от меня.

Слой за слоем, тщательно, идеально и… с майонезом. Куроо ненавидел майонез. Но так этому засранцу и надо! Листик петрушки украсил верхний, особо жирный слой.

      Во всём виноват Ойкава. По крайне мере, так впоследствии говорил Куроо. Но Ойкава искренне считал, что в большей мере виноват его член. Член Куроо, разумеется. Потому что вот эти три крохотные родинки над лобком Ойкаве прекрасно известны — не раз видел Куроо голым. И как тут не видеть, если комнату в общежитии они уже третий год на двоих делили, а особым смущением это лохматое чудовище никогда не заморачивалось. Ойкава признавал, что Куроо сложен как бог, но всегда ревниво отмечал, что собственное совершенство в разы круче.       И данный факт подтверждали тысячи и тысячи подписчиков в его блоге. Те самые подписчики, которые на данный момент в полном ошеломлении любовались фоткой вздыбленного члена с улыбающимся смайлом-заставкой на головке и подписью: «Моего парня вставляет только это». Вопросы сыпались один за другим: возмущённые, похабные, ржачные, но перво-наперво интересующиеся, чей это член — Ойкавы или его парня, и почему ярый любитель женского пола вдруг сменил ориентацию.       Никакую ориентацию Ойкава, конечно, не менял, но попробуй сейчас объяснить это кучке поклонниц, атакующих ленту рыдающими смайликами и разбитыми сердечками! Ойкава не мог даже кликнуть по виртуальной клавиатуре и хоть что-то написать, его просто трясло от бешенства — Великого Короля этим утром конкретно так опустили. И во всём виноват… р-р-р!       В голове роились всевозможные способы умерщвления Куроо с начальным отрезанием причины конфликта, но Ойкава старался, крепился и пытался отнестись к ситуации с юмором. Не получилось. Перед глазами замаячил злополучный член и померещилась скалящаяся рожа Куроо. Ну держись, гад. Отольются тебе ещё слёзы подписчиков и позор Великого Короля! Но сначала стоит разобраться со взломом и потоком комментариев.

***

      Если Куроо надеялся на гневную отповедь, истеричные вопли или мордобой, то он, однозначно, просчитался. Ойкава, стойко вытерпев миллионы косых взглядов в универе, к вечеру успел разработать план мести и натренировать сладенькую улыбочку. Прекрасно зная, что Куроо раньше десяти вечера в общежитие не вернётся — любил он потусить в заводных компаниях, — Ойкава сгонял в магазин за продуктами, распечатал рецепт и отключил телефон (надоело огрызаться и оправдываться).       Так-то Куроо отличный сосед: компанейский и общительный, любил волейбол, сносно учился и умел готовить. А насчёт последнего у них давно установилось правило: дежурят на кухне попеременно, зарабатывая штрафные дни после хвастливо-небрежного «переночуй сегодня у кого-нибудь». И если Ойкава частенько зависал в штрафах, регулярно приглашая девиц с ночёвкой, то Куроо за последние три года не заработал ни одного. Почему Ойкава раньше не задумывался над этой странностью, неизвестно, зато после памятной фотки предположения приобрели вполне себе определённую направленность, а в душу закрался будоражащий нервы страх — подумать только, он живёт в одной комнате с геем!       Интересно, по ночам Куроо ничего непотребного с ним не вытворял? А вдруг дрочил на его прекрасный облик или прикасался и разглядывал, пока он спал? Жуть. Ойкава сглотнул и завис над потрясающей в своей похабности мыслью — а когда Куроо член фоткал, о чём он думал? Или… о ком? Тьфу, бля. Ну что за гейские мыслишки! Ойкава не такой, и ему вовсе даже не понравился ракурс фото, выгодно подчёркивающий гордый изгиб напряжённого ствола.       В очередной раз фыркнув, Ойкава проверил готовность говядины и свёклы с картофелем, помыл яблоки, открыл баночку с корейской морковью, достал тёрку, небольшое кулинарное кольцо для салатов и с очень выразительной ухмылочкой вооружился самым главным — литровой пачкой майонеза. Ну держись, засранец с шикарным членом. Сожрать тебе придётся всё!

***

      Куроо завалился поздно, чуть подвыпивший и в отличном настроении. Он что, рассчитывал избежать гневной кары, притащив с собой икающего и хмельного Яку? Или… И без того нервно заламывающий пальцы Ойкава замер в обрушившемся на него откровении — неужели Куроо сегодня впервые попросит его переночевать у друзей?!       — Нет, — вырвалось прежде, чем Ойкава успел прикрыть рукой рот.       — Чего нет-то? — поинтересовался Куроо, роясь у себя в тумбочке. — Я ж не твой конспект презентую. Оп-па, нашёл! Лови. — Тонкая тетрадь пролетела мимо качнувшегося не в ту сторону Яку. — Твою мать, Мориске, ну чего ты криворукий такой!       — Отвали, — буркнул тот, поднимая тетрадь и выразительно принюхиваясь. — Слушай, у вас пожрать можно?       — Нет, — заведённой пластинкой обломал Ойкава неучтённого едока.       — А почему? — заупрямился Яку, приблизившись к столу, посередине которого в гордом одиночестве красовался слоёный салат. — Ух ты! «Король в гневе». Я такой у Хайбы в гостях ел, вкусный.       У Куроо скривился рот и расширились глаза. Ойкава слащаво улыбнулся и невинно захлопал ресницами. Судя по судорожно дёрнувшемуся кадыку, название салата Куроо не понравилось, а поведение Ойкавы насторожило. Правильно, бойся, сволочь! Ты ещё о главном ингредиенте не догадываешься.       — Яку-у-у, — протянул Ойкава, отталкивая того от стола, — ты с ночёвкой? Нет? Тогда, — весь радушно-наигранный облик за секунду схлынул, явив миру истинного Короля в гневе, — пошёл вон отс-с-сюда!       Яку как ветром сдуло. Куроо попытался слинять следом. Тяжёлой рукой зажав в капкане чужое плечо, Ойкава остановил малодушный порыв провинившегося соседа, рванул на себя и улыбнулся ему в лицо.       — Куда же ты, дорогой? — А как глазки-то забегали: чует кошак драный, что не на той страничке член запостил. — Не могу же я оставить своего парня без ужина! — Ойкава насильно усадил Куроо за стол, пододвинул ложку и стражем остался стоять за его спиной. — Приятного аппетита.       Куроо не двигался и, казалось, не дышал. Но придушенные хрипы и напряжённое тело подсказывали Ойкаве, что идею заныкаться на пару недель куда-нибудь в берлогу к Бокуто или Кенме он ещё не оставил.       — Жри, падла! — со всей скопившейся за день гневной страстью зашипел Ойкава, почти касаясь губами вмиг покрасневшего уха. — Не доводи до греха.       — А может, лучше согрешим? — Куроо запрокинул голову и оскалился своей самой идиотской улыбочкой. — Обещаю быть нежным.       Ойкава зарычал и придавил его за плечи к стулу. Куроо быстро-быстро закивал, схватил ложку, заполнил её салатом и, зажмурившись, отправил в рот. С выражением невыносимого страдания на лице проглотив практически неразжёванную смесь, он скривился, высунул язык и с искренним отвращением оценил кулинарные изыски протяжным «бе-е-е».       — Неужели не вкусно? — сокрушённо покачал головой Ойкава, огибая стол и становясь напротив Куроо. — А ведь я так старался. Ну же, Куроо, смелей. — Ойкава мстительно включил телефон и направил камеру на испачканные майонезом губы. — Покажи всем свои стойкость и гордость. — Щелчок. — Я твою жизнь в ад превращу, если не доешь. — Щелчок. — Вот и умничка, кушай, дорогой, кушай. — Щёлк, щёлк, щёлк. Ойкава со скоростью света ловил кадры с пропихивающим в глотку салат Куроо. — Ложечку за мои нервы и репутацию, ложечку за собственное остроумие, ложечку за Кенму — это же он взломом занимался? — я так и думал. — Ойкава не знал пощады. — Давай-давай, ложечку за член — а как же? — главный виновник торжества достоин двух, нет, трёх ложечек безумно вкусного салатика, правда, Куроо? — Последняя, особо майонезная субстанция, уже мало похожая на салат, отправилась в блестевший жиром рот. — Вот и всё, а ты боялся. Хор-р-роший мальчик.       У Куроо даже чёлка поникла, что уж говорить о покрасневших глазах и зажатом ладонью рте. Ничего-ничего. Ойкава довольно ощерился, глядя вслед рванувшему в туалет Куроо. Теперь любитель гейских шуточек надолго запомнит, каково это — гнев Великого Короля на вкус!

***

      Лента с комментариями опять взорвалась. Но на этот раз Ойкаве хотя бы краснеть и оправдываться не пришлось. Шикарные фото выпучившего глаза Куроо с ложкой во рту и подписью «Мой „гениальный“ сосед заедает свою дебильную шуточку с членом» заполонили блог. Веселье только набирало обороты, а Ойкава уже был счастлив, поэтому не скупился на отзывы, утопая в подробностях о собственной мести. Он даже запостил фото с нетронутым салатом и крупно выделил название — «Король в гневе».       Лишь под вечер настроение немного подпортили просьбы подписчиков пригласить в переписку «гениального соседа с обалденным членом», а также не затихающие бредни о том, что они всё-таки встречаются, ведь «член-то и вправду классный». Бесит. И чего все к члену прицепились? Сам Ойкава, например, совершенно о нём не вспоминал. Было бы о чём! Ха.       Скрипнув кроватью и сменив позу, он на миг оторвался от телефона и тут же упёрся взглядом в знакомый до последней венки член. Куроо, по своему обыкновению, щеголял голышом, готовясь ко сну. Со вчерашнего дня, исподтишка друг на друга поглядывая, они так и не общались, поэтому стремительный подход Куроо к его кровати озадачил. Ойкава отложил телефон, насмешливо приподнял брови и поинтересовался:       — Добавочки?       — Десерт. — Куроо нагло плюхнулся на постель, чуть не отдавив вовремя поджатые ноги. — Ты на сладкое.       — Не смешно, пóшло и я не гей, — делано-равнодушно протянул Ойкава, старательно отвёл взгляд от промежности Куроо и залип на тёмных окружностях съёжившихся сосков.       — Совсем-совсем? — вкрадчиво мурлыкнул Куроо, непростительно близко склонившись к пытавшемуся продавить подушку Ойкаве. — Ты ещё не пробовал…       — Пробовал, не понравилось, — немного злобно прервал тот и решительно перешёл к серьёзному разговору: — Слушай, Куроо, какого чёрта ты ко мне полез? Три года всё нормально было, и вдруг… это! — неопределённый жест рукой. — Влюбился, что ли?       — Сбрендил? — искренне удивился Куроо и даже отпрянул, убрав руки от головы Ойкавы. — Какая любовь? Придушил бы щегла манерного! — И без перехода, не дав возможности вырваться возмущенным словам: — Но трахнуть хочу так, что крышу сносит.       У Ойкавы отнялся язык и в голове образовался вакуум — это комплимент такой или угроза? Или… обещание? Нет, нет и ещё раз — нет. Он просто не готов к подобному: ни к Куроо, ни к его члену. Да какого чёрта он опять об этом вспомнил!       — Если ты не свалишь к себе, врежу, — со спокойствием мирового океана выдал Ойкава и сжал кулаки.       Вот только Куроо явно не шутил, говоря о съехавшей крыше. Вело его не хило: глаза горели жёлтым огнём пополам с безумием, от обнажённого тела полыхало таким жаром, что мурашки по коже, а с приоткрытых тёмно-красных губ срывались настолько сексуальные выдохи, что на подсознательном уровне захотелось поскулить и поддаться. Чёрта с два! Но остановить Куроо надо, а то у Ойкавы складывалось нехорошее подозрение, что сейчас его просто-напросто изнасилуют. И что остаётся делать? Правильно! Доказывать, что без шансов.       — У тебя пять минут, — по-прежнему спокойно проговорил Ойкава. — Убеждаешься, что я не гей, и отваливаешь.       Куроо призадумался. Видимо, сквозь затуманенный перевозбуждением разум хоть что-то, но дошло. А потом он коварно усмехнулся, заставив сердце Ойкавы ёкнуть, и уточнил:       — Пять на поцелуи, десять на минет и пятнадцать на секс?       — Оборзел?! И время уже пошло…       Куроо, явно дурея от передозировки счастья, не стал дослушивать: зажмурился, облизнулся и потянулся навстречу. Это как же его ломает-то? Ойкава пересохшим горлом сглотнул вязкую слюну и потерялся в эмоциях: с одной стороны — самолюбию льстило, с другой — страшно. Ну да ладно, парочку поцелуев он уж как-нибудь переживёт. Ауч.       Ойкава задёргался, не сразу сообразив, что с него стягивают пижамные штаны и трусы. Ёпт. Кажется, стоило уточнить, на что конкретно отводилось пять минут. Поздно. Куроо удобно расположился между его разведённых ног, влажной ладонью накрыл пах и нежно стиснул мягкий член. Нет, поцелуи тоже были — жадные, мокрые, жалящие похотью. Бедный живот Ойкавы подвергся таким пыткам, что впору кричать, но он лишь вздрогнул, когда обслюнявленную кожу обдало холодом — Куроо отстранился… Для того, чтоб обдать жарким выдохом предательски трепыхнувшийся член и затянуть его в рот, играясь языком с начавшей крепчать плотью. М-м-м. Да с таким умелым языком и идеально обхватывающими ствол губами только у мёртвого не встанет! Но это всё равно ничего не доказывает. Ничего. Ни… че… го… Ох. Ещё раз головкой о нёбо, пожалуйста.       — Пять минут. — Как сквозь вату донеслось насмешливое. — Мне остановиться?       — Пошёл к чёрту! — сжатым всхлипом выдохнул Ойкава, закусив ребро ладони и шире расставив ноги.       Куроо дрожащими руками провёл по его лодыжкам, коленям, бёдрам — склонился, покусывая чувствительную кожу на их внутренней стороне, тут же зализывая, целуя и приближаясь к паху. Пальцами сжав и приподняв тугие яйца, он кончиком языка провёл по тонкому шву мошонки и устремился выше, нежно покусывая и влажно щекоча губами. Уткнувшись носом в основание члена, Куроо глубоко вдохнул и стал медленно поднимать голову, подключая к ласке и язык.       Кто-нибудь, остановите этого извращенца! Потому что сам Ойкава не в силах его ни оттолкнуть, ни крикнуть, ни… Ему никто и никогда с таким усердием не вылизывал член. О да! А если Куроо ещё немного вот так вот пососёт и губами почмокает, пока заглатывает по самое основание, то… Оргазм изломал резкой, болезненной волной, настолько яркой и ошеломляющей, что Ойкаве стало плохо — почему с ним такое впервые? Где был Куроо со своим ртом раньше?! Тихо всхлипнув и оттолкнув Куроо, он перевернулся на живот и уткнулся в подушку, стараясь выбросить из головы по-идиотски нелогичные мысли и успокоиться. Всё ведь закончилось, да? По крайней мере, Куроо над ним больше не нависал — его вообще на кровати не оказалось.       Шеи коснулись тёплые губы, по-хозяйски выцеловывая позвонки, спускаясь ниже по спине и уделяя внимание каждому миллиметру кожи; руки настойчиво пробрались под живот, поглаживая и лаская; сверху накрыло тяжёлое тело, а в ягодицы упёрся твёрдый член. Значит, не всё? Чёрт. Как он мог забыть! Наслаждаясь оргазмом, Ойкава и не подумал о Куроо, чьё возбуждение и нетерпение вновь завладели его телом. Он с шумом втянул в лёгкие воздух, приподнял голову и посмотрел на Куроо, не осознавая, что в глазах застыли злые слёзы.       — Ты понимал, на что соглашался, когда меня не остановил, — не своим голосом проскрежетал жмущийся к нему Куроо, неожиданно с придыханием застонав: — Я-а-а… не смогу…       Но что-то его всё-таки остановило. Куроо скривил губы и сжал челюсти до вздувшихся желваков, пальцы продавили пресс и задрожали, бёдра дёрнулись — Ойкава ощутил, как по ягодице растеклась проступившая из члена смазка. Не надо быть гением, чтоб понять — Куроо сейчас сражался с самим собой, находясь на грани срыва. И тут Ойкава представил себя на его месте: хотеть кого-то, получить, понадеяться и… жестоко обломаться. Он бы просто-напросто без дальнейших разговоров четвертовал такого динамщика, предварительно размазав по роже кровавые сопли.       Ойкава задержал дыхание на вдохе, расслабился и посмотрел на Куроо, пытаясь поймать его взгляд. Бесполезно. Тот зажмурился и медленно отлипал от его тела, двигаясь словно паралитик и экспрессивно шипя что-то матерное. Выдохнув, когда Куроо встал у кровати, Ойкава сделал, наверное, самую глупую ошибку в своей жизни — схватил его за руку. А в следующий миг он чуть не захлебнулся от дикой смеси ненависти и желания в полыхающих золотом глазах.       — Ты демон, Ойкава, — отчаянно взвыл Куроо, перехватив его запястье, и потянул вниз, заставив сжать пальцы на скользком и безумно горячем члене. Широко распахнутыми глазами Ойкава молча наблюдал, как толкается в его кулак Куроо, кончая буквально через пару секунд и обильно заливая спермой пальцы. — С-скотина. — Куроо рухнул на колени и поднёс испачканную руку Ойкавы ко рту. — И моё личное проклятие.       Губы сомкнулись сразу на двух пальцах, язык заскользил между ними, щекотно задевая подушечки, пока до последней капли не слизал сперму. Ойкава почувствовал, как щёки заполыхали стыдом и смущением, но ничего не мог поделать с собственным желанием смотреть на увлечённо посасывающего пальцы Куроо. Тщательному облизыванию подверглась и ладонь, и остальные пальцы, и даже запястье, куда попала тягучая белёсая капля. А Ойкава всё смотрел и смотрел, охреневая с того, что… завёлся! В паху приятно потянуло возбуждением, ягодицы напряглись, пресс проступил кубиками, дыхание участилось, а член демонстративно поднялся. Куроо замер с прикушенным во рту пальцем, уставился на Ойкаву, разжал зубы и сорвано задышал — ноздри затрепетали, губы приоткрылись, язык нервно мелькнул кончиком в уголке рта.       — Больше не буду, — Ойкаве не верилось, что он это говорит, — останавливать.       Целовался Куроо улётно, пусть и немного грубовато. Но, скорее всего, всё дело в жадности и страхе вновь остаться со стояком в гордом одиночестве. Впрочем, надолго увлекаться глубоким засосом он не собирался. Осыпав лицо Ойкавы лёгкими касаниями губ, Куроо переключился на вылизывание горла и бездумно застонал, когда растянулся на его теле. Тяжёлый, гад. Но притираться стояками оказалось намного приятнее, чем Ойкава представлял, что уж говорить о вездесущих руках Куроо и его настойчивом языке.       Ойкаве казалось, что сейчас он представляет собой полотно безумного художника, вместо краски слюной рисующего на коже неведомые узоры и мазками засосов отмечающего контрольные точки. Куроо вертел Ойкаву в своих объятиях словно игрушку: прижимал, гладил, нетерпеливо покусывал и проникал языком в такие места, что хотелось память стереть. Но память памятью, а вело Ойкаву не хило — во рту сухо, в глазах туман, а запах Куроо буквально въелся под кожу.       Влажное тепло промежности опалило прохладой — Куроо раздвинул его ягодицы и погладил рефлекторно сжавшийся сфинктер пальцем. Ойкаву выдернуло в реальность, мозг захлестнула паника и неуверенность.       — Я, — он громко сглотнул, упираясь руками в плечи Куроо, — не готов.       — Знаю… что не готов… — Куроо говорил с трудом, заметным усилием выталкивая из себя слова. — Но я рехнусь… если не вставлю.       Всё. Это финиш. По крайней мере, для его тщательно лелеемого не-гейства. Куроо так на него посмотрел, что Ойкава оглох и ослеп — от суматошно бьющихся сердец, от кипевшей по венам крови, от откровенных вздохов и стонов, от невыносимого голода, через край плескавшегося в бликующих страстью глазах. Он даже не успел понять, когда Куроо поднял с пола тюбик, ленту презервативов и какую-то овальную штуку.       Назначение «штуки» быстро определилось: вылив на закруглённый кончик порцию тягучей смазки, Куроо без промедлений приставил расширитель к анусу, немного покрутил им у сфинктера, пару раз на пробу надавил и в одно движение вогнал внутрь до ограничителя. Ойкава поперхнулся воздухом, вцепился пальцами в простынь, сминая ткань, и… выдохнул. Нормально. Не особо больно или неприятно, просто непривычно. Да и Куроо со счетов не стоило сбрасывать — он уже вовсю причмокивал, заглатывая член Ойкавы, играясь языком с головкой и уздечкой. Надо будет ему приз за минет выдать: сосал Куроо круче, чем целовался. Да и действовал трогательно-осторожно — медленно извлекал расширитель и также медленно вставлял обратно, постепенно увеличивая скорость. И не скажешь, что у него крышу рвёт от передозировки нетерпения.       Постепенно чувство дискомфорта выдавилось наслаждением, Ойкава вновь погрузился в бездну страсти под именем Куроо. Его умело завлекали на самое дно, утягивали так глубоко, что всё становилось несущественным, неважным. Всё, кроме Куроо и массирующего простату расширителя. Ойкава вскинул бёдра и застонал. Кайфово, но мало. Хотелось… большего?       Ох, ну не настолько же! С виду член у Куроо таким громадным не казался, но задница Ойкавы считала по-другому, упорно убеждая хозяина, что «эта хрень» туда не поместится. Вот только Куроо плевать хотел на чужое мнение. Он загнул Ойкаву в такую позу, что у того представления о собственной гибкости поменялись, и продолжил давить. Прошептав что-то бессвязно-успокаивающее, Куроо прогнулся в спине, напрягся всем телом и со звучным шлепком до конца вошёл в растянутый анус. Ойкава прикусил губу и сморгнул невольные слёзы, но возбуждение всё ещё не отпускало, как и руки-губы-язык Куроо. Господи, он его сегодня точно до костей обглодает! В следующий раз надо будет майонезом обмазаться. Э-э… В следующий раз?!       Куроо шевельнулся, помотал головой, стряхивая капельки пота, и задвигался. Он шумно дышал, старательно контролировал каждый толчок и пожирал Ойкаву взглядом. Вектор мыслей вновь сменил направление — приятно видеть, когда тебя желают настолько сильно. Даже распирающая задницу боль, поглощённая обласканным самолюбием, отодвинулась на второй план, с каждым проникновением всё больше и больше заменяясь простреливающим тело наслаждением.       Куроо с полной самоотдачей увлёкся процессом, откровенно и яростно вытрахивая из Ойкавы такие стоны, что завтра всё общежитие будет с посекундной точностью судачить — кто-кого-когда-и-где. И, наверное, даже — в какой позе. Кстати, позу Куроо сменил. То ли жалея кровать и бедных соседей за стенкой, то ли окончательно утверждаясь в своей победе, он бесцеремонно установил Ойкаву в коленно-локтевую, сам встал на пол, подтянул ближе выпяченную задницу и с размаха вогнал член, глухо шлёпнув яйцами по влажной коже.       Твою мать. Не в таком положении, ни за что! Ойкава попытался рыпнуться, но получилось только шире развести колени и заработать дополнительные синяки на бёдрах, стиснутых пальцами Куроо в «смертельном» захвате. И больше ни о чём не получилось думать. Разве что о Куроо, о пронзающем анус члене и собственном возбуждении. Хотелось, чтоб уже всё закончилось. Хотелось, чтоб это никогда не кончалось. Ойкава уткнулся лицом в подушку и перестал сдерживаться, глухо выстанывая чудовищную смесь эмоций, раздирающих разум и сердце противоречиями пополам с кайфом.       Неожиданно Куроо отстранился, жар его ладоней расплавил кожу на спине и бёдрах, пальцы сильно растянули ягодицы, а следом в щемящий пульсацией сфинктер вновь ткнулся член, ме-е-едленно скользя внутрь. И лишь по участившимся выдохам-всхлипам Ойкава понял, что Куроо в глубоком проникновении изливается в оргазме. Чужое удовольствие кнутом стегнуло по натянутым нервам, рука потянулась к члену, но была остановлена настойчивыми пальцами, обхватившими скользкий от смазки ствол.       Потянув Ойкаву на себя, заставив выпрямиться и откинуть голову ему на плечо, Куроо сухими губами царапнул приоткрытый рот и прижался в поцелуе. Плавные движения руки, ощущения всё ещё твёрдого члена в заднице, обволакивающее тепло сильного тела, прижавшегося к спине, ласкавшие горло пальцы и настойчивый язык… Вцепившись в бёдра Куроо, жестко их зафиксировав и насадившись до упора, Ойкава резко выдохнул и кончил, до мельчайших иголок-искорок чувствуя, как измотанные тело и нервы омывает наслаждение.       …И он полжизни готов отдать за то, чтоб Куроо испарился. В параллельный мир, на Луну, да хоть к Яку в комнату, только не здесь и не сейчас. Ойкава просто не готов выслушивать очередные подколки, оправдания или заверения. Хотелось остаться одному и подумать.       — Чёрт. — Куроо явно не собирался никуда испаряться, продолжая нависать над растянувшимся на постели Ойкавой. — Не строй из себя жертву. Тебе же понравилось!       И что? Признаваться в этом Ойкава не намерен. Не мог же Куроо и в самом деле рассчитывать, что после всего он начнёт рассыпаться в благодарностях да в любви признаваться! Понравилось, конечно, никаких претензий, но… Просто уй-й-йди-и-и. Видимо, на инстинктивном уровне Куроо всё-таки почуял готовое взорваться негативно-неладное, глубоко вздохнул и, не отказав себе в удовольствии чмокнуть Ойкаву в плечо и носом поворошить влажные пряди на затылке, поднялся с кровати.       — Я так просто тебя не оставлю. — Послышалась какая-то возня, звуки выдвинутого ящика тумбочки, хлопок, чертыхание, скрип двери и тихое: — Хоть расшибись в своём не-гействе.       Расшибаться, впрочем, как и шевелиться — лень. Даже испачканная простынь и пряный запах секса не заставили Ойкаву сдвинуться с места. Мышцы ныли, растянутые в паху сухожилия пульсировали болью, а в затраханной заднице до сих пор ощущался фантомный член. Кожу пощипывало — особо остро в местах, где наверняка уже проступили синяки и расцвели засосы. Как он в таком виде завтра на люди покажется?! Да и устроенный концерт из стонов, вздохов и скрипов, наверняка, незамеченным не остался — прощай репутация заядлого бабника, здравствуй голубое знамя и всеобщее «сочувствие» по поводу рабочей задницы. Чёртов Куроо!       Ойкава решил застрелиться. А ещё лучше — застрелить Куроо. С другой стороны, если он его застрелит, кто же ему будет с такой жадностью отсасывать и неистово затрахивать? М-да. Всё-таки о следующем разе Ойкава задумывается, а значит, как Куроо и советовал, придётся пересмотреть своё отношение к собственному не-гейству. Логика опять помахала ручкой на прощание и совершенно неожиданно подкинула вопрос: если Куроо так охуенно трахается, когда просто хочет, то каково же будет, когда полюбит?       Губы растянулись в зловещей ухмылке. Что ж, цель определена, задача поставлена. Ойкава сделает всё возможное и невозможное, но когда-нибудь Куроо на коленях будет вымаливать у него разрешение хотя бы прикоснуться. И, возможно, когда-нибудь Великий Король ему это позволит.       С этими мыслями Ойкава и заснул, краем сознания зацепив, как вернувшийся из душа Куроо заботливо прикрыл его одеялом и поправил подушку.

***

      Хорошо хоть выходной — не нужно прогуливать, правда тренеру пришлось покаяться и пропустить тренировки. Но в таком сине-красно-засосном виде Ойкава даже под страхом смерти не то что на тренировки, из общаги выходить не собирался. Правда из комнаты пришлось — в душ и, под конец дня, на кухню (голод заставил временно забыть о позоре).       Вот тут-то его и накрыло вдохновением — настроение неожиданно сменилось зашкаливающим позитивом и какой-то лёгкостью во всём теле. Закончив с ужином, Ойкава понял, что ещё не выложился на полную, и задумался. Потянуло на шалости.       Почему-то никто из посетивших кухню его особо не доставал и вопросами не мучил, зато, как сговорившись, все весело хмыкали и демонстрировали вытянутые вверх большие пальцы. И нервное напряжение по поводу всеобщих издевательств над «рабочей задницей» испарилось, схлынуло волной, чуть не заставив Ойкаву радугой блевать от переполнявших сердце облегчения и счастья.       — Слушай, дружище, ты чего там такого учудил с Куроо? — ввалился на кухню в своей извечно-вальяжной манере взлохмаченный Ханамаки. — Вся общага гудит.       — В смысле? — Ойкаве внезапно поплохело.       — Не придуривайся! — немного обиженно отмахнулся тот и залез пальцем в белоснежно-кремовую массу, больно получив по запястью лопаткой. — Ваши ночные выкрутасы только глухой не слышал. А сегодня Куроо весь поцарапанный-помятый и за поясницу держится, прихрамывая на обе ноги враскорячку. — Ханамаки с хитринкой во взгляде внимательно оглядел опешившего Ойкаву и кивнул. — Я так и думал. — Он коварно шагнул за спину Ойкавы и потянул того на себя. За бёдра. Игриво ткнувшись пахом в многострадальную задницу.       Взвыв и с размаху залепив по темечку Ханамаки кулинарной лопаткой, Ойкава зло ощерился и угрожающе схватил кастрюлю с замешенным тестом для коржей.       — Воу-воу, капитан! — Ханамаки, скотина, всегда знал, как остудить вспыхнувшего Ойкаву, воззвав к их общему прошлому. — Я пошутил, пошутил! Просто как-то не верилось, чтоб Куроо… Всё-всё. Понял, молчу, завидую.       — В смысле? — вновь словил ступор Ойкава.       — Ну чего ты как заведённый: в смысле, в смысле… — Подняв обе руки в позицию «сдаюсь», Ханамаки попятился к выходу из кухни, сокрушённо качая головой. — И почему тебе всегда достаётся самое лучшее? Такого активчика отхватил, даже усилий не приложив… Ауч, ха-ха-ха! — от души рассмеялся он, отряхивая с одежды и лица муку и спешно ретируясь к себе в комнату: делиться с Матсукавой последними новостями и забирать свой выигрыш-поцелуй.       Испачканный в муке Ойкава гневно помахал лопаткой вслед чересчур догадливому проныре Ханамаки и вернулся к тортику. Да-да, замес готовился именно на эту незапланированную сладость. Ойкава смачно облизал пальцы. Почему бы и нет? Надо этого защитничка им же подмоченной репутации и сливками иногда баловать, не всё ж майонезом пугать, ха-ха!

***

      Стараясь сильно не шуметь, Куроо мягким кошачьим шагом просочился в едва приоткрытую дверь их с Ойкавой комнаты и включил фонарик на телефоне. Как он и предполагал, Ойкава спал, скрутив из себя и простыни здоровенный кокон. Жаль. А вообще, зря он так — простынь Куроо не помеха! Но сейчас надо отделаться от прогульщика Яку, уболтавшего поделиться очередным конспектом.       — Чего крадёшься? — блеснул вторым телефонным фонариком Яку-какого-хера-ты-попёрся-следом.       — Тш-ш-ш, заткнись, — резко повернулся к нему Куроо, бледным лучом выхватив стоявший на столе непонятный предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся тортиком.       — Воу-у, — восхищённо-тихо присвистнул Яку и облизнулся, надеясь на дружеское чаепитие.       — Что? — Куроо перехватил горящий голодом взгляд и шёпотом уточнил: — Очередной «Король в гневе»?       — Скорее «Королева в восхищении», — съязвил Яку, заметив, как заворожённо Куроо вытаращился на голого Ойкаву, с которого сползла простынь. Не добившись от пускающего слюни Куроо никакой реакции, Яку забрал конспект, завистливо цыкнул и направился к выходу, мстительно хлопнув дверью со всей дури — по тому, как задёргался у Куроо кадык и скрючились пальцы, Яку стопроцентно понял, что тортик ему даже лизнуть не удастся.