Ни шёпота

Легкий четкий голос был нехарактерно неуверенным. - А ты мог бы – мог бы сделать для меня кое-что? После всего того, что мы с тобой делали последние пару часов? Все, что угодно. Только скажи. Присущая его племени прирожденная осторожность, однако, заставила его ограничиться полусонным: - Мм? - Просто – обними меня. И все. И так и держи. Просьба шокировала своей абсолютной простотой, и еще тем, что она говорила о состоянии души. Ты что, считаешь, что должен об этом просить? Руки двинулись и замкнули круг, притянули к себе, совсем близко, так что щека устроилась на его груди, как раз там, где билось сердце. Макушка невероятно тонких, мягких волос немилосердно щекотала его кожу, но он и не думал роптать. Он помнил слишком много бессонных ночей, когда безнадежно тосковал об этом счастье, чтобы сейчас искушать судьбу из-за каких-то мелочей. Дыхание колыхнуло волоски на его груди, когда тот заговорил, тихо и застенчиво. - Ты уверен, что так нормально? Да что ж они с тобой делали, родное сердце? Его свободная рука заскользила вниз по хрупкому, истощенному телу, наглаживая, утешая, лаская, с умениями, которые, должно быть, были с ним с самого рождения, потому что, научиться этому, конечно, ему было не у кого. Ни как исполнителю, ни как получателю. Эта мысль отослала его, неожидано, к прошлому Рождеству, в захламленный ветхий склад снаряжения на задворках Спелеологического клуба; там он в последний раз чувствовал нагое тело, прижатое к его собственному. Он тут же вспомнил, как тошно было держать язык за зубами и сдерживать те слова, которые ему удалось сдержать тогда, лежа среди кучи спальных мешков и затхлых подушек на грубом занозистом деревянном полу. Ну какая, к черту, разница, Родди, – «настоящий» ты гей, или так? Ради какого рожна тебе надо мучить нас обоих этой хуйней, каждый гребанный раз? Кого ты стараешься уговорить? Господи, как же мне все это осточертело. Конечно, я не никогда не смогу рассказать тебе, что творится вокруг, но почему ты не хочешь видеть, что кроме твоих мелких делишек и бесконечного самокопания в реальном мире кое-что происходит? Что бы ты сказал, если бы я нарушил все правила и сказал: «Слушай, я сюда пришел только потому, что мне нужно было хотя бы пару часов отдохнуть от того, что мои друзья умирают каждый день на войне, о которой мне нельзя даже упоминать?» Отчаявшись в словах (они, большей частью, были ему запрещены), он только придвинулся поближе с беспомощной надеждой утешиться теплом другого тела; Родди пресек его порыв, решительно. - Извини, но мне не до секса, когда я в таком стрессе. И вот тут, помнится, он вскочил и стал одеваться, в слепой ярости, прилагагая серьезные усилия, чтобы не аппарировать прямо с места и не нарушить еще один запрет (какая, к херам, разница, если тот по жизни бревно), и выскочил в снежную ночь. На том все и кончилось. Горечь воспоминания так резко скрутила его изнутри, что он, кажется, дернулся, и это заметили. - Что -? Его руки снова сомкнулись, закружились в нежном танце, но другой уже завозился и неловко выскользнул из его объятия. - Шш. Извини. Я не хотел. Просто вспомнил кое-что. Это совсем не про тебя. Легкий голос стал неожиданно чужим. - Ой. Да. Понимаю. Воспоминания. В малоосвещенной комнате быстрое неровное дыхание было отчетливо слышно, но скрытая полумраком фигура рядом с ним застыла в одиночестве, повернувшись на левый бок, и отодвинулась. Слишком застыла. Он сменил точку опоры, аккуратно, и вписал свое тело в изгибы лежащего рядом, на всю длину его спины и ног, протянул руку поверху вокруг, чтобы возобновить объятие. Сопротивления не было, хотя, казалось, он заметил удивление. И пробормотал в мягкую макушку: - Расскажешь? Пауза. Легкий четкий голос ответил, немного поспешно, как будто боялся, что что-то нехорошее схватит его, если он замешкается: - Ты хочешь знать? Так вот – последние несколько недель – когда я был в ставке Темного Лорда – я почти не мог спать. И поэтому – довольно часто, дрочил, только чтобы не думать. И это помогало – про крайней мере, я как-то засыпал – ну, или хотя бы не думал, пока был занят этим. По крайней мере – Пауза; сдержанный голос, казалось, слегка ухмыльнулся, - не думал о войне. А в последнюю ночь – я знал, что утром мне назначат испытание – убить или быть убитым –но я – постарался – и смог заснуть, под утро. И мне приснился сон, что я лежу в кровати, и меня кто-то обнимает – как ты сейчас. Совсем как ты. Было слишком темно, и я бы не увидел, кто это, даже если бы повернулся; и он ничего не говорил, но это было неважно, во сне. У меня было предположение о том, кто это мог быть, но это тоже было не главное. Он опять помолчал. Подождал отклика, тщетно, и продолжил, все также тихо: - Я знал – во сне – что у нас уже был секс, и я знал, что мы, возможно, займемся им опять, но это был не эротический сон. Не об этом. Я совсем не был возбужден. Самое главное – я чувствовал себя таким защищенным. Это было – я полагаю – очень интимно. Он дрогнул всем своим хрупким телом так, как будто эта откровенность была отторгнута от него физической силой. Объятие сжало его крепче и раздался шепот: - И? - Что? Ну, они меня разбудили, конечно. А то я бы проспал; и опоздал к раздаче темнолордовых приказов. Что было бы фатальной ошибкой. - Да уж. Могу себе представить. Хотя лучше бы ему не слишком много думать о той части жизни его друга. Особенно после того, что случилось ранее, этой ночью. Оберегая себя, он спросил нарочно суховатым, полным самоиронии голосом: - Ну а кроме того, что ты думал о своем сне? Его слова шевельнули шелковистые пряди волос под ухом. Легкий голос внезапно стал холоден: тело застыло в оскорбленном достоинстве. - Ой? Когда проснулся, что ли? Когда понял, где нахожусь, и что мне предстоит делать? Как далеко мне было тогда, и вообще когда-нибудь, до подобного счастья в реальной жизни? Да это худший из всех моих снов, а ты как думал? Его вопрос, он понял слишком поздно, был непреднамеренно бестактен; хуже того, он предавал оказанное доверие. От него решительно отодвинулись прочь, к самому краю кровати. - Что ж, мне пора. Возглас протеста и обиды всколыхнулся, набряк - и сдулся, не дойдя до губ. Сейчас или никогда. Он подвинулся, поспешно, и закинул правую ногу поверх худых узких бедер. – А ты правда хочешь уйти? В конце концов, твоя кровать уже совсем остыла. В окно забарабанил ледяной дождь, усиленный порывом резкого северо-восточного ветра, как почувствовал. Вроде бы уже во всю была поздняя весна, лето не за горами, но, видать, Высшие Силы не удосужились известить своих в Нортумберленде. Ветер свистел по коридорам. И все-таки, это был надуманный предлог. Даже самый тупой одиннадцатилетний маг мог бы за пару секунд согреть свою постель чарами Calefacio, гораздо быстрей и лучше, чем это делают магглы своими грелками и электрическими одеялами. Хотя - его соседи по спальне в Хогвартсе чуть не померли со смеху, когда он умудрился поджечь свою кровать на втором курсе – они вспоминали этот хит сезона еще несколько лет. Он очень надеялся, что только в Гриффиндоре. Хрупкий прекрасный призрак, лежащий рядом с ним, не должен бы слышать об этом. Надейся. Все остается внутри нашей большой и любящей гриффиндорской семьи. А как же. Так что сейчас мы услышим, как он посмеется над тобой. Тот повернулся и заглянул ему в лицо, робея. – Послушай – я совсем вымотался. Прости, я, конечно, хочу, но вряд ли смогу, еще раз – Тут он понял, и рассмеялся. Надо же. Мы всю жизнь тонем в лужах идиотских репутаций наших школьных домов. - Так и я не лучше. За кого ты меня принимаешь? Его руки опять двинулись во тьму и холод, чтобы обнимать и утешать. – Побудь со мной. Прошу. Я хочу только быть рядом. С тобой. В конце концов, мы на войне, и любой из нас может завтра оказаться мертвым и холодным. Пусть эта ночь будет нашей. Казалось важным еще что-то сказать. Если скоро все равно помирать, то, может, правда не принесет боли. Или не такой сильной. - Я – никогда не был с кем-то целую ночь. Я хотел бы, чтоб это был ты. Легкий голос теперь зазвучал доброжелательно и весело. Теплое тело вернулось в объятия, руки-ноги сплелись, вплотную прижав его к себе. - Правда, да? Знай же, я невыносимый эгоист. Думаю, разделить со мной постель – совершенно неописуемо. Его душа радостно расширилась, счастье бурлило и пенилось, как шампанское. - Да я, как бы, в курсе. В конце концов, я не мог не заметить, когда мы застряли в той пещере, что ты храпишь как щенок пекинеса. Наступила жуткая пауза, прерванная сдавленным возмущенным возгласом, изданным прижатыми к его шее губами: - Храпишь? Это ты обо мне? - Ну да. И еще бормочешь во сне. Голос слегка присмирел. - А о чем? Он погодил отвечать. - Из того, что мне запомнилось, ты, вроде, играл Ловцом за Вуллонгских Бродяг. И матерился на чем свет стоит в адрес рефери. - Ах. – смущенная тишина. – И – ах – потом? Он ухмыльнулся, в темноте, сам себе. – Я сказал тебе, что если ты не заткнешься, к хуям, я засажу тебя в Антарктиду, на скамейку штрафников до конца сезона. Пауза. - Хм. Полагаю, я тогда заткнулся, к хуям. Он потянул с ответом, нарочно, сосчитал про себя до четырех ударов пульса: - Ты что, вообще не заметил, что у тебя с тех пор не хватает трех пальцев на ноге, отмороженных? Хорошо, что его руки были обвиты вокруг другого тела. Приступ неудержимого хохота овладел обоими одновременно, и они скатились с кровати на пол. Уже попав туда, приложившись голым телом к грубым доскам, он припомнил, что уже был когда-то в похожей ситуации. Но пришлось признать, что на этот раз общество было бесконечно более приятным. А слухи от том, что они оба совсем обессилели, явно сильно преувеличены.