Хранитель старого маяка

POV Фрэнк. Я был нежеланным ребенком, по крайней мере, со стороны матери. Я не знаю, что такое материнская любовь. Искренняя любовь, потому что, когда мне исполнилось шесть лет, моя мать бросила нас с отцом. Я ее не виню, но и не думаю, что я поступил бы так же. Скорее всего, нет, я бы не бросил своего ребенка, в каком бы состоянии тот ни находился, а в то время я был здоровым, ну, относительно. На самом деле, мама много раз звала отца уехать с ней в ближайшую от нашего маяка деревню, но отец сказал, что тогда некому будет помогать людям. Также отец настоял, чтобы я остался с ним, объяснив это тем, что из моей матери не получится достойного воспитателя. И знаете, та ведь уехала. Собрала немного вещей и уехала. Я был маленьким и подробно этого не помню, но после я не видел ее долгое время. С рождения я был падок на мелкие болезни типа бронхита или ангины, отчего папе приходилось тратить на работу меньше времени. Он лечил меня, ухаживал, ездил в деревню за лекарствами, делал все, чтобы я оставался его маленьким любимым и счастливым сыночком. Я очень сильно любил папу, но не хотел разочаровывать. Я всегда помогал ему и по дому, и по работе. Но я как сейчас помню тот день, когда сидел на полу нашей гостиной, разукрашивая свой рисунок мелками на листе бумаги. Помню, как все перед глазами стало расплываться. Все цвета смешивались в один сплошной серый цвет, но стоило мне встряхнуть головой, и все вернулось на места. Я помню, как не придал этому значения и на следующий день, и через неделю. А еще помню, что где-то спустя три месяца, ожидая очередной такой десятиминутный припадок серого цвета, я не увидел вообще ничего. В этот раз я слышал, как ведущий новостей продолжил что-то говорить по телевизору, но самого ведущего я не видел. Помню, что папа был на маяке, и я думал, что через десять минут все пройдет, и тогда я расскажу об этом папе. Но все прошло только спустя час. Хотя, казалось, что прошел целый день. Мне было жутко страшно. Страшно, что вдруг я никогда не увижу папу. Как только он вернулся с маяка, ближе к вечеру, я в слезах бросился к нему, крепко обнимая. Я рассказал ему все, с самого начала. Что мои глаза периодически все видели серым на протяжении трех месяцев и что сегодня я около часа вовсе ничего не видел. Отец никогда не был строг со мной, но в тот день он так разозлился. Помню, как он кричал, что зря я не рассказал ему об этом раньше. А я не знаю на самом деле, почему. Мне было-то восемь лет, не знаю, чего я боялся? Мы следующим же утром поехали в город, который бы дальше деревни еще на такой же расстояние. Папа попросил своего друга из деревни присмотреть за маяком, пока мы будем в центре медицинской помощи. Хорошо помню то огромное белое здание, белые стены этого здания, белую униформу докторов. Помню, как долго мы сидели в коридоре, ожидая, когда нас пригласит офтальмолог. Помню, как долго он изучал мои глаза. Причем, долго — это почти три дня. Мы отцом ночевали в том стационаре, нам предоставили комнату, а утром просыпались и шли на очередные процедуры. Отец долго разговаривал с врачом. Я, сидя за столом, рисовал что-то, но краем уха слышал их разговор, который в то время для меня был не очень понятен, но, если повторять это сейчас, я прекрасно понимал, что ситуация была критичной. — Мистер Айеро, к превеликому сожалению, мы не имеем понятия, что происходит с вашим сыном. То, что он быстрыми темпами теряет зрение — это понятно, но причину этого нам выяснить не удалось. Так как это происходит один раз в день, боюсь предположить, что к десяти годам мальчик ослепнет полностью. Так и случилось. Где-то в конце ноября, когда мне было уже десять лет, просто в одно утро я проснулся на своей кровати в кромешной тьме. Я не нервничал, думая, что через часок, как я привык, это пройдет. Встав с кровати и раскрыв шторы, я понял, что перед глазами уже не тьма, а просто все вокруг светлое. Я понял, что когда было темно в комнате, я видел темноту, когда светло — свет. Но больше ничего я так в тот день и не увидел. И на следующий день тоже. Спасибо моему отцу, который после моего обследования в медицинском центре занялся мной основательно. Помогал мне учиться правильно писать, читать, считать. Помогал рисовать. Но также он заставлял меня изучать наш дом. Я не понимал, зачем это, ведь я прекрасно его знал. Но два года мы с отцом занимались только этим: вставали утром, умывались, одевались, завтракали, а после шли к гаражу с его машиной. Там он проводил свой ритуал: выкуривал две сигареты красных «Marlboro», а после, держась за руки, мы с ним считали шаги. От гаража до крыльца дома, от крыльца дома до маяка, несмотря на то, что тот находился на пригорке, от маяка до гаража, от гаража до причала. Там отец выложил камнями небольшую плотину, так сказать, чтобы в случае чего меня не унес мой улов. Рыбачить я умел еще с раннего возраста, но теперь отец боялся за меня. Мы считали количество ступеней на маяке, отец заставлял меня изучать все показывающие координаты приборы, которые по-разному пищали. Также мы досконально изучали наш дом, каждую комнату, каждую вещь. Папа стал перфекционистом, и не зря. Каждая кружка находилась на том месте, которое мне нужно было запомнить, каждая тарелка, нож, вилка. Я знал, где лежат пищевые пакеты, где открывашки, на какой полке холодильника хранились яйца, в каком шкафчике была аптечка и прочее. Отец придумал также такую вещь, как звон колокольчиков дома. Конечно, были датчики в море, которые передавали сигналы бедствия с кораблей на маяк, но отец решил сделать что-то похожее, но в домашних условиях. Он купил огромное количество веревки и разного вида колокольчики. Протянув веревки и в гараж, и на маяк, и домой, установив колокольчики, он сказал мне, что так я всегда буду знать, где он, и, если вдруг будет какая-то беда, тот или иной колокольчик будет звенеть. Мне долго пришлось изучать звуки, чтобы понять, какой колокольчик звенит от открывшейся двери спальни, а какой — с гаража, чтобы я пришел и помог отцу с машиной. Я сперва не понимал его, пока в десять лет действительно не осознал, что теперь вместо моего зрения будет работать лишь моя память. Самым странным было то, что радужка моих глаз выглядела абсолютно здоровой, такой же, как у моего отца, однако я мог различать только темноту и свет. Но, знаете, как-то в мае я проснулся утром и все увидел вновь. Свою комнату: кровать, шкаф, окно, с которого отец снял шторы, комод. Мы с отцом в тот день так радовались. Даже устроили себе небольшой отдых, провалявшись на берегу моря, загорая и болтая. И ведь на следующий день все было хорошо, и даже через неделю. Я уже хотел было попросить отца убрать эти колокольчики, раздражающие мой слух, но спустя ровно тридцать дней я проснулся в очередном неведении. В тот день я впервые заплакал. Я никогда не позволял себе плакать, тем более перед отцом. Я был хорошим сыном, но в тот день, когда я в июне проснулся вновь слепым, я разревелся так сильно, так громко, что отец вбежал в комнату в панике. — Что случилось? Фрэнк… О, Боже… сколько крови… Я не понимал, о чем он говорил, а лишь плакал навзрыд. — Я опять ничего не вижу, пап, ничего! Как оказалось позже, вместо слез из моих глаз лилась кровь. Как только я успокоился, она перестала течь. Через пару дней мы вновь отправились в медицинский центр, а врачи вновь развели руками в стороны. Лишь подтвердили, что всегда теперь будет так. Что вместо слез будет идти кровь и что зрение будет скакать вот так. Они были правы насчет скачков, но это происходило очень редко. Ровно раз в году зрение возвращалось на тридцать дней, а затем пропадало. И это не всегда был май. Месяцы менялись, как хотелось моему зрению, я не мог знать, когда проснусь и все увижу, мог только отсчитывать тридцать дней после этого, чтобы знать, что на тридцать первый день я вновь ничего не увижу.

***

Fleur - Черта

Я знал свой дом, знал местность, знал, сколько по времени ехать в город, но за руль садился только пару раз, в пятнадцать и в шестнадцать лет. В основном за продовольствием в деревню ездил отец, конечно же, беря меня с собой. Я знал дорогу в деревню, но там я уже не ориентировался настолько хорошо, как на маяке, о чем сейчас очень жалею. Когда мне было восемнадцать, случилось то, что не должно было случиться так рано. Знаю, есть люди с судьбами и похуже, но я не хочу думать о других людях, меня интересует моя жизнь. Одним солнечным жарким июльским днем зазвенел колокольчик с причала. Я не знаю, зачем его отец туда вообще повесил. Рыбачили мы обычно вместе, а даже если и порознь, то что могло случиться? Но в тот день случилось. Отец ловил рыбу за пределами тех камней, которые наложил у пристани для меня. Был крупный улов, и он впервые не удержал удочку. Рыба, которую он подцепил, оказалась намного крупнее и сильнее его, и дернулась так сильно, что сперва протащила отца около метра, а после сорвалась с крючка. Отец упал под воду, а там поранил ногу острым подводным камнем. Распороло и резиновый сапог, и штанину, и ногу от щиколотки до колена. Не глубоко, но… глубоко. Услышав колокольчик с причала, я нахмурился, но, надев сапоги и свитер, вышел на крыльцо. — Что случилось? — спросил я сам себя и пошел эти сто сорок три шага к причалу. Но чем ближе я подходил, тем отчетливее слышал всхлипы отца. — Пап? — Фрэнк! Осторожно, я здесь. У колокольчика, — сквозь слезы проговорил мой отец. Я подошел к причалу, камни были справа от меня, а колокольчик впереди на пару метров. Нужно было зайти по колено в воду, чтобы дойти до этого звонка. — Так, дружище, сейчас тебе нужно помочь мне, хорошо? — Отец старался приподняться, но находился в воде, когда я подошел. — Пап, что случилось? — Я поранился о камень, Фрэнки. Блять, очень-очень хорошо поранился. Тебе нужно… Ммм… — отец через силу выговаривал слова. — Попробуй затащить меня на берег, хорошо? И… И тебе придется поднять меня и унести в дом. Справишься? — Ко-конечно, — едва проговорил я, осторожно, помогая отцу приподняться над водой. — Я бросил удочку в каменное ограждение, забери ее потом, — промычал отец, когда я наконец поднял его на руки и вышел из воды. — Ох, черт. Знаешь, хорошо, что ты этого не видишь, Фрэнки. Отец всегда был оптимистом, но сейчас было не до смеха. Занеся его в дом, я снял его мокрый плащ, толстовку, футболка была сухой. Я уложил отца на диван, и он начал говорить мне, что делать. — Так, Фрэнк, на моей правой ноге огромная рана, дружище. Неси все полотенца, что найдешь, аптечку, антисептики… Кровь льется жутко. Диван был окровавленным и мокрым, как я мог понять. Я делал все четко и быстро, стараясь не паниковать. Мне нужно было помочь отцу, и я не мог показаться слабым и беспомощным. Осторожно сняв с него сапоги, я ножницами, с помощью слов отца, отстриг его штаны под шорты. Принеся все необходимое, я положил под ногу отца полотенце. Осторожно пройдясь пальцами у раны, я понял, что она огромная. — Дай мне аптечку, я сам наложу жгут, — проговорил отец. Я сделал что он просил. Он делал жгут, а я старался остановить кровь обеззараживающими средствами и чистыми полотенцами. Отец сквозь стоны боролся с невыносимой болью, а я сдерживался от своих слез и паники, чтоб не добавить еще больше крови в эту картину. Кровь удалось остановить только спустя несколько часов. Я сделал отцу горячий чай, пока тот сидел на диване, боясь пошевелиться. Он рассказал мне, что случилось. Я не мог поверить, что есть какая-то рыба сильнее моего отца, но мысленно радовался тому, что мой отец невероятно умный человек, все-таки установивший колокольчик от причала до дома. Он сам бы не выбрался из воды, это точно. К ночи отец застонал в голос, отчего я тут же проснулся (а уснул я рядом с ним, опираясь спиной на спинку дивана, у отцовских ног). — Что? Что такое? — нервно проговорил я. — Нога? Сильно болит? — Да, ох черт, Фрэнк, мне нужно, чтобы ты принес бутылку виски, она у меня в спальне, в нижнем ящике комода. — Что? Зачем тебе? Ты ведь не пьешь… — тихо проговорил я, приложив руку ко лбу отца. — Боже, ты весь горишь, пап… — Неси виски, сынок, — вновь простонал он. Я быстро сходил в спальню отца. В комоде была только бутылка, неполная, судя по весу, но в ней было больше половины. Вернувшись, я сел рядом с диваном. Отец, открыв бутылку, сделал несколько жадных и больших лотков, судя по звукам. — Ох, черт… Больно-то как… — Может, ты пока поспишь, а я пешком дойду до деревни, позову помощь? — предложил я. — Нет, еще не хватало одному по этому лесу идти. Ты вернешься только к завтрашнему вечеру такими темпами, Фрэнк. — Но это лучше, чем ничего, пап, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу поднимается ком. — Я слепой, но я не дурак, пап. У тебя серьезный порез, к тому же, жар и… — Фрэнк! — вдруг строго проговорил отец. — Иди-ка лучше ляг и поспи, хорошо? Аптечка рядом со мной. Кровь не льется. Перевязку мы с тобой сделали. Не зашили, конечно, но, думаю, и так срастется. Так что иди отдохни, уже и так полвторого ночи, дружище. — Но… — Никаких «но»! Отдохни, а завтра ты мне будешь нужен бодрым и полным сил, ладно? — Ладно, — тихо ответил я и ушел спать. Но как можно было хорошо спать, зная, что отцу плохо? Слыша, как он стонет от боли. Я всю ночь проворочался на кровати, уснув под утро, но и то буквально на пару часов, пока не услышал, как меня зовет отец. Его знобило. Я принес одеяло из его спальни и, укрыв его, сказал выпить антибиотики. Да, после того, как он за ночь опустошил бутылку виски, которую я случайно уронил и понял, что та пустая, антибиотики было давать страшно, но они были необходимы. Я принес отцу воды в стакане, тот выпил таблетки и постарался уснуть. Я же ушел на кухню, чтобы приготовить нам поесть. Но все валилось из рук. А из глаз лилась кровь, которую я стирал, а она лилась вновь. Я самое беспомощное существо на этой планете. Я никак и ничем не могу помочь отцу. Его нога болит, у него то жар, то озноб, а что делаю я? Завтрак? Боже. Где-то после полудня я помог отцу сходить в ванную комнату. Держа его под плечи, помогая справить нужду. Он умылся, и я вернул его на диван. Его нога стала болеть лишь сильнее оттого, что принимала вертикальное положение на эти десять минут. Я проклинал себя, что не подумал об этом, но отец старался успокоить меня. Он, чертов оптимист, видел в этой ситуации только позитив. — Ну, а что? Не мне же все вечно делать. Скоро научишься и самостоятельно справляться со всем, — усмехался он, а я не понимал его глупых шуток. Вечером у него снова был жар. Он выпил нужные таблетки и попросил, чтобы я помог сделать ему перевязку. Я помог, это да. Но это было жутко для него. Я ничего не видел, а то, что видел он, он комментировал. Мы едва отскребли старые бинты от засохшей раны, которая вновь стала кровоточить. Мне пришлось все вновь обрабатывать, руководствуясь словами отца, а затем делать перевязку. Справившись, я хорошо укрыл его одеялом. — Тебе нужно как следует поспать. Сон помогает, ты ведь всегда так говоришь, — чуть улыбнулся я, чмокнув его в лоб. — Ага, — он потрепал меня по волосам. — Фрэнки? — М? — Люблю тебя, сын, — тихо сказал он, а я улыбнулся и также отправился спать. Это было последнее что он сказал мне. Мне было восемнадцать лет, когда его не стало. Я винил себя. Хотел умереть тоже, потому что ничего и никого не осталось, а я был слепым мальчишкой, ориентировавшемся только в собственном доме. Я проснулся утром от звона колокольчика, который был в лесу, но уже близко к нашему дому. Этот колокольчик предупреждал, что к нам кто-то едет. Но в нашем случае кем-то мог быть только почтальон из деревни, что привозил отцу его журналы про рыболовство. Я натянул футболку, штаны и надел очки, спустился в гостиную, понимая, что отец спит, раз так тихо. Надев ботинки, я вышел на крыльцо, а к дому подъехала машина мистера Эндерсона. Очки я всегда надевал, когда приезжал почтальон. Не люблю, когда посторонние пялятся в глаза и делают свои глупые выводы обо мне. — Фрэнки! Доброе утро, парень! Как ты? — Здравствуйте, мистер Эндерсон, — чуть улыбнувшись ответил я, спускаясь по лестнице и здороваясь. — Хорошо, что вы приехали! О! — я резко вдохнул. — Что такое? — спросил меня пожилой мужчина лет так шестидесяти. — Зрение… — я натянул очки на макушку. — Зрение вернулось. — Ох, снова на месяцок, да? — кинул мужчина, и я кивнул в ответ. — Мистер Эндерсон, мне очень нужна ваша помощь! Отец позавчера поранился в море о камень. Очень сильно… Черт, а зрение вернулось почему-то ко мне именно сегодня, ни днем раньше! — Возмутился я. — Поранился? Ох, Фрэнк, где он? — Идемте, он спит сейчас, в гостиной, — ответил я, зовя мужчину за собой в дом. Мы не стали разуваться, проходя в гостиную, к дивану. — Пап, приехал мистер Эндерсон, он нам поможет, — я улыбнулся, осторожно садясь на колени перед диваном. Волосы отца были прилипшими к его лбу, но не влажными от жара. Веки не дергались во сне. Я взял отца за руку, которая была очень бледной и холодной. — Пап, у тебя опять озноб? — Ох, Фрэнки… — мистер Эндерсон, задержал руку на моем плече, а после отодвинул меня от отца. — Он ведь не дышит… — Что? Мистер Эндерсон осторожно убрал одеяло, скинув его на пол, к аптечке, и осмотрел нашу неуклюжую повязку. «Боже мой», едва проговорил он. И я посмотрел на окровавленные бинты. — Фрэнки, мне очень жаль… — Вновь сказал мистер Эндерсон. — Нет, прошу вас… Не говорите этого, не говорите! Это неправда… В ту секунду я остолбенел, оперевшись спиной на шкаф. Пока мистер Эндерсон рассматривал моего отца, осторожно снимая бинт с ноги, я обхватил колени руками сжавшись. Это я его убил. Это я. Я. ЕГО. УБИЛ. Я, слепой жалкий пацан, не оказавший должной медицинской помощи, убил собственного отца. У нас не было телефона, чтобы связаться с деревней, только наш пикап, но как я мог сесть за руль? Боже, боже, боже, боже… — Фрэнки, милый, да тут молниеносный сепсис… — проговорил старик, а мне это ничего не давало. — Твой отец подцепил какую-то инфекцию, порезавшись. Долго он пробыл в воде? — мистер Эндерсон посмотрел на меня. — Фрэнки! Очнись, мальчик! — Д-да. Минут… Я не знаю точно… Он упал… Потом дополз до пристани, позвонил в колокольчик… Я пришел… не знаю, может, пять или десять минут. — У него жар был? И озноб тоже, да? — устало даже не спросил, а подтвердил старик. — Д-да, да, — кивнул я, понимая, что из глаз пошли обычные соленые слезы. Соленые, как чертово Северное море. — Ох, Фрэнки, твой папа… — Не надо… Не надо… — я подскочил на ноги и вылетел из дома на крыльцо, задыхаясь от слез. Воздуха катастрофически не хватало, как от нервов, так и от летней жары. Чертово зрение! Ненавижу! Ненавижу! Почему сейчас?! Почему не двумя днями раньше?! Почему? За что мне это? За что я достался таким отцу? Почему он просто не отдал меня матери? Хотя я и ей-то не нужен! — Фрэнк… — мистер Эндерсон появился на крыльце так внезапно. — Я съезжу в деревню и… — Я не отдам вам его, — прохныкал я. — Не отдам. — Я приглашу врача, Фрэнк… — ЗАЧЕМ?! — взорвался я. — Врач не вернет моего отца к жизни, вы что, не понимаете? Я убил его! — Что? Фрэнки, ты тут не при чем , мальчик… Эй… — почтальон крепкой рукой придвинул меня к себе за плечо, желая обнять, но я попытался вырваться. Я дергался, но в конце концов сдался, позволяя мистеру Эндерсону меня крепко обнять. Я дрожал в его руках и плакал. Плакал как в детстве, когда узнал, что навсегда останусь слепым. Я никогда не позволял эмоциям вести меня, контролировать. Никогда. Но сейчас все настолько вышло из-под контроля, из-под обычной колеи. Вся зона комфорта рухнула. Я не знал, что будет дальше, просто не знал. Я слепой мальчишка. Единственным плюсом было то, что я был совершеннолетним. Все имущество было на мне, об этом отец позаботился еще в моем детстве. Но разве оно мне нужно без него? Разве нужно мне все это? Зачем? Господи, я ведь слепой! Я дрожал от страха и паники, позволяя слезам впитываться в пропахшую никотином рубашку почтальона. — У тебя ведь мама в деревне живет, да? Я не ответил ему, лишь кивнув и отстранившись. — Не зовите врача… Я… Я оставлю отца здесь. Это наш дом. Я похороню его у леса, на горе, вон там, — я кивнул за дом, все еще трясясь. — Фрэнк, ты уверен? — Д-да, уверен, — я стер слезы со щек, а из глаз полились новые. — Тебе помочь? — Нет, я сам… — тяжело выдохнув, я поднял взгляд на почтальона. — Сообщите матери, ладно? — Конечно, — он кивнул. Я не стал его задерживать, а лишь попросил скорее поехать обратно в деревню. Дальше все происходило как в тумане. Вы не представляете, как в тот день мне хотелось вновь ослепнуть, желательно навсегда. Потому что я не мог этого вынести. Как только мистер Эндерсон уехал, я прижался спиной ко входной двери, глядя в сторону гостиной, где на диване лежал отец. Вокруг все было в подсохшей крови. Я прекрасно понимал, что еще немного и появится ужасный запах на весь дом, но не мог и шевельнуться. Страх окутал меня всего. Не помню, как я сделал первый шаг. Голова отказывалась работать трезво, но я понимал, я знал, что мне нужно сделать, просто страх притуплял все действия. Едва дойдя до комнаты отца, я взял один из его свитеров и черные штаны, а после вернулся в гостиную. Все происходило слишком быстро, словно я старался избавиться от всего этого, словно хотел все вернуть на свои места, да вот только отца теперь в этом месте не будет со мной. Сквозь усилия я смог переодеть тело на диване, сквозь слезы я перенес его в гараж, уложив в кузов пикапа. Я взял лопату в гараже, также уложив в кузов, а после погнал машину на гору, к лесу, что над домом. Все происходило так стремительно. Отец всегда говорил мне, что я должен быть мужиком, что должен быть решительным, и чтобы я никогда и никому не показывал своих слабостей, даже ему. Он и так знал обо всех моих слабостях, но я всегда держался перед ним, а он гордился. А сейчас я копаю яму здесь, у старых деревьев, которые не сломило ни одним штормом, копаю и молчу. Плачу, конечно, но очень тихо, боясь, что отец услышит, а он не услышит. Никогда больше. Закопав отца в земле и поставив деревянный крест, я отошел от могилы к краю горы, откуда можно было спрыгнуть на наш дом, но, правда, сперва придется пролететь метров сто. Я сел на краю, глядя в сторону океана и не понимая, что теперь делать, для кого, для чего, Я не видел никакого смысла жить. Мне не хотелось помогать кораблям, я не хотел быть смотрителем этого маяка, ведь это отец — его смотритель, отец видел все и всех, отец знал обо всем на свете, а я был просто мальчишкой, который большую часть жизни был слепым. Подкурив «Marlboro», что валялись в машине отца, я аж подавился оттого, насколько эти сигареты были крепкими, но выкурил целую, пока не повернулся на шум мотора другой машины. — Фрэнки? Из такого же, как и у меня, пикапа вышла женщина. Моя мама. Конечно, изредка я видел ее, когда мы с отцом посещали деревню. Да и когда я был слеп, я мог бы узнать ее по голосу. Стоило оглянуться, как мне стало только хуже эмоционально. Я задрожал, как листок на дереве от ветра. Мать подошла и, сев рядом, обняла за плечи, а я позволил себе разреветься. Дальше все пошло по обычной схеме: она утешала меня и звала с собой в деревню. Говорила, что здесь я погибну, что и изначально не должен был оставаться на маяке. Но именно в тот момент я принял решение остаться здесь. Я сказал матери, что никогда не покину свой дом, никогда не брошу дело отца, не оставлю корабли без смотрителя. Она ругалась. Мы уехали с горы в дом. Она ругалась. Я мыл гостиную от крови — мать все еще ругалась. — Хорошо, — вдруг выдохнула она, понимая, что я так и буду молчать на все ее пререкания. — Хорошо, Фрэнк, но если вдруг ты когда-нибудь передумаешь… Я буду приезжать к тебе, хорошо? Я знаю, чем закупался твой отец, и все буду тебе привозить, сынок, но если вдруг… — Никакого «вдруг» не случится, мам, — ответил я, садясь за кухонный стол напротив нее. — Можешь приобрести где-нибудь новый диван? — я бросил грустный взгляд в гостиную. Диван от крови оттереть не получалось. — Конечно, — ответила она. На самом деле я ошибался на счет «вдруг», ой, как ошибался.

***

Fleur - Для того, кто умел верить

Мать приезжала ровно один раз в месяц, привозя мне запас продуктов, который обычно привозил отец. И каждый раз она спрашивала, не хочу ли я уехать вместе с ней, а я отвечал, что не хочу. Только это во мне было неизменным. Я переродился тогда. Со дня, когда я похоронил отца, я никогда больше не поднимался на гору, никогда больше не садился за руль, загнав пикап в гараж. И я больше никогда не улыбался. Нечему было. Не с кем. Бывало, что я не разговаривал по полгода, пока мать, не приехав в очередной месяц, не заревела. — Когда ты уже поговоришь со мной? — вдруг выпалила она, а я лишь слышал, как она стала плакать. — О чем? — спросил ее я и услышал, как она глубоко вдохнула. Больше я ничего ей не говорил. Да и она перестала быть разговорчивой. Приезжала, отдавала мне продукты и прочие необходимые вещи, спрашивала, не хочу ли я уехать с ней и, получая отрицательный ответ, уезжала. Иногда, в зрячие месяцы, я давал ей список того, что мне было необходимо, она кивала и привозила это в следующем месяце. Я освоился. Освоился, работая на маяке, понимая, как и когда, кому и куда нужно было подавать сигналы. Конечно, сперва все было довольно-таки сложно, то есть, непривычно. Ведь я в теории знал все, а на практике этим занимался отец. Я освоился дома. Единственным развлечением был виниловый проигрыватель, но и его не всегда хотелось слушать. Я привык рыбачить без зрения, зная все до мельчайших деталей. Я привык ко всему. Я думал, ничего меня не удивит. Шесть лет я прожил спокойно в своем ритме, ни с кем особо не общаясь, прожил в своей зоне комфорта, пока в один день не наступил на паренька у места, где я рыбачу. Вы ведь знаете его историю? Знаете, что он потерпел кораблекрушение, потерял семью? Но, думаю, худшим в его жизни после потери семьи было оказаться со мной. Нелюдимым человеком, который молчалив, одинок и слеп. Я не знал, как себя вести, что говорить, что делать. Я отвык от людей, от взаимодействия с кем-то, от общения. Помню, как он плакал первое время, помню, как убегал от меня, прячась то в гараже, то на маяке. Однажды он убежал на гору, но я бы не осмелился за ним пойти. Помню, как он привыкал к тому, что ему придется пробыть здесь какое-то время. Он ведь не с первого раза понял, что я слепой, поэтому было труднее нам обоим. Помню, как он угнал мой пикап, когда я сказал, что не могу отвезти его в деревню. Но я ведь правда не мог. В тот вечер, когда он уехал, я сидел на крыльце и плакал. Спустя шесть с половиной лет я плакал впервые. А все из-за чего? Из-за того, что очередное живое существо меня бросило тут одного? Из-за того, что пикап отца больше не находился в моем гараже? Помню, как кровь на щеках уже высохла до корки, когда я устал плакать, и как услышал приближающийся к дому звук моего пикапа. Мальчишка извинялся, говорил, что просто хотел связаться с родными, а я не мог ничего сказать. Я не мог винить его, но был счастлив, что он вернулся, хоть я и ответил ему что-то грубое. Помню, как он не убрал за собой тарелку, черт, а я просил. Хотя сам виноват, это же я слепой, а не он. Порез на ноге заставил меня пролить кровавые слезы второй раз, но я быстро взял себя в руки. Мальчишка помирал от скуки, не зная, чем себя занять, а мне не очень-то и хотелось возиться с ним. Помню, как предложил ему впервые порыбачить. Ох, и возни же было… Помню, как предложил ему научиться плавать. Тут было даже сложней, чем с рыбалкой. Он так боялся воды… Ничего не мог с собой поделать. Конечно, скорее всего, это из-за трагедии, но я старался помочь ему, я не бросал его одного в воде. Но он быстро сдался. За пару месяцев я так привык к этому Джерарду, что не представлял уже и единого дня без его болтовни, каких-то выходок, вечных вопросов. Помню, как впервые коснулся его лица, с его разрешения, естественно. Он был так юн и, казалось, невинен. Я знал, что у него есть парень, хоть и не считал это естественным, так сказать. Но на свой «ладошкин взгляд» я определил, что Джерарду было всего двадцать лет и по голосу понял, что его обладателем был достаточно красивый молодой человек. Он не много успел набрать в весе и мышечной массе, поэтому его скулы были островатыми, но кожа была идеально ровной, без шрамов, без зазоринок. Тонкий и длинный, чутка вздернутый нос, небольшие глаза, которые, как он сказал, были цвета болота. Его волосы никак не причесывались, постоянно торчали на его голове, и когда я «ощупывал» его лицо, то понимал, что ему бы подстричься, чтоб избавиться хоть на пару сантиметров от челки, прятавшей его лицо. Он был очень красивым юношей и безгранично добрым и светлым. Я понял это, когда он вдруг стер мои кровавые слезы, когда мы сидели на маяке после очередного приезда моей мамы. Я не хотел, чтобы он видел мое расстройство, поэтому ушел на маяк, но от кого я уходил? Скорее всего, от самого себя. Джерард невероятно обрадовался, когда я сообщил, что сегодня мой день рождения. В тот вечер я чувствовал себя не так как, как обычно. Я был в тот вечер живым и счастливым. Я был глупым неумехой, конечно же, но все равно счастливым. Да, я взрослый человек, мне уже двадцать шесть, а меня учит жизни двадцатилетний мальчишка. Когда мы выпили рома из бокалов за мой праздник, я поморщился, вспоминая, как отец в свой последний день выпил виски. Но Джерард не дал мне времени на раздумья, подсунув второй бокал, а после и шоколад. В тот вечер, когда я немного опьянел, я почувствовал себя нужным этому миру. Я был готов свернуть горы для этого мальчишки, потому что он заставлял меня думать только о хорошем. Когда его рука обхватила мою талию, я помню ту дрожь, прошедшую по телу, которую почувствовал, когда его другая рука сплела наши пальцы. Я думал, что я воздушный шар, думал, что если он отпустит мою руку, я улечу. Улечу и не смогу вернуться уже никогда, потому что только он держал меня приближенным к земле. Я чувствовал, как скапливается противный ком в горле, а в уголках глаз проступают слезы от его слов о том, что у меня есть воображение. Он заставил меня поверить, что над нашими головами протянута гирлянда из белых лампочек, которая мерцает вместо звезд. Он лишь сказал, чтобы я не плакал, и мы выпили еще. Но то, что было дальше… К сожалению, я не могу сказать, почему он это сделал. Из жалости ко мне, из сочувствия, или же это было искренне? Он коснулся своими губами моих, и, несмотря на то, что я не умел целоваться, он заставил поверить ему. Я все еще дрожал, но так млел от происходящего. Я ничего не видел, но чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Мы пили, танцевали, целовались, снова пили, смеялись, танцевали, целовались, и так всю ночь до утра, пока не уснули на диване. Отец всегда говорил, что жизнь — это зебра, та картинка в одной из наших домашних книг. Конечно, я никогда не видел зебр. Но отец говорил, что жизнь черно-белая. За каждой черной полосой последует более счастливая — белая. Что ж, после смерти отца моей белой полосой стал Джерард. И это спустя почти семь лет. Я понял, что черные полосы намного длиннее белых следующим же утром, когда за мальчишкой приехала его семья. Я услышал их во дворе, и во мне выключился рубильник счастья. Больше моих искренних улыбок никто не увидит. Я за две минуты интуитивно подвинул диван, нашел наши бокалы и фантики из-под шоколадок, а также пустые бутылки и унес все на кухню. Когда я пригласил их в дом, то по голосу мог понять, что парень Джерарда немного постарше его, но он был очень милым. Я искренне желал, чтобы они все как можно скорее убрались из моего дома, навсегда. Я хотел, чтобы все вернулось на свои места. Но разве все могло быть как раньше, если Джерарда больше не будет в этом месте? Ситуация повторялась точь-в-точь, как в день, когда я хоронил отца, только Джерард был живым. Он мог чувствовать и принимать решения. Помню, как Джерард зашел ко мне под предлогом забрать спасательный жилет, в котором я его нашел. — Фрэнк… — Не говори… Прошу, ничего не говори… — едва выдохнул я, стараясь не показывать свое состояние. Мой голос дрожал. Кровь, скапливающаяся в глазах, больше не могла удерживаться и капала на пол, я слышал эти тихие удары капель об пол. Но также слышал, как мальчишка за моей спиной заплакал. — Фрэнк, почему ты не хочешь поехать с нами? В Нью-Йорк? Прошу, подумай, еще не поздно, — всхлипнул он. — Нет, Джерард. Мой дом здесь. Там твой дом. И лучше там будет только тебе. Мне там не место, — уже более спокойно ответил я. Я бы ни за что не бросил здесь отца. — Я увижу тебя когда-нибудь еще? — вдруг тихо спросил Джерард, а я понимал, что это ведь конец. — Не думаю, — так же спокойно сказал ему я. Я держался за шкаф, изо всех сил сжимая ладони в кулаки. Страх вновь окутал меня. Что мне здесь делать? Что? Кто я такой? Нужно попробовать жить иначе, хотя бы попробовать, отец бы наверняка одобрил. Ведь Джерард живой. Вот он, стоит за моей спиной. Стоит мне только повернуться… Думаю, он стоит там и сомневается, а это значит только одно — что все, что происходило вчера, было искренне. Значит, что я понравился ему. Значит, что, если бы сегодня не приехала его семья, у нас с ним могло бы что-нибудь получиться. А еще это значит, что я сейчас одним своим неверным словом или движением могу разрушить его жизнь. Я сомневался. «Повернись же к нему! Давай! Чего ты ждешь?!» — кричал во мне голос сердца, и тут же я слышал голос разума: «Не смей! Не смей! Ты заставишь его сомневаться! Он слишком молод и глуп! У него и так погибла семья, и так нервы ни к черту, хочешь еще на его плечи слепого себя повесить?» Но я так не хотел отпускать его, хотел хотя бы обнять на прощанье. — Спасибо тебе, Джерард и… — сглотнув, я уже было начал поворачиваться, приняв голос сердца, но тут же послышался клаксон машины, и я резко занял исходное положение. — Тебе пора. Я лишь обуза. Никому ненужная обуза. Как только машина отъехала от моего дома, я рухнул на колени, разревевшись кровью. Если черные полосы длиннее, то сколько ждать до очередной белой полосы? Еще шесть с половиной лет?

«Но кто знает, чем обернутся холода и потери для того, кто умел верить? И кто знает, когда над водою взойдет голубая звезда, для того, кто умел ждать?»

***

Fleur — После кораблекрушения

Знаете, я снова замкнулся. Перестал говорить. Потому что боль, которую я чувствовал постоянно, прорывалась наружу, стоило мне открыть рот. — Что, твоя русалочка уплыла? Видела в деревне ту незнакомую машину. Они забрали его домой, да? — мать никогда не могла не съязвить, всегда рубила с плеча. — Уезжай, ладно? — Фрэнк? — мать с удивлением позвала меня. — Только не говори, что ты привязался к мальчику? — Уезжай! — выкрикнул я. Я только слышал, как она поставила последний пакет с мелочью типа сигарет на землю. — Можешь не возвращаться, — съязвил я, осев на землю, а мать, хлопнув дверью машины уехала. Это было через пару часов после того, как Джерард покинул это место. А потом прошла неделя, прошел месяц, пара месяцев. Я очень надеялся, что парень наконец обрел свою семью и счастье. Я не лукавил, а действительно искренне надеялся, что у него все сложилось. Мне очень трудно рассказать вам, что происходило со мной первое время. То, что я молчал — это понятно. Я стал мало есть, перестал следить за домом, как положено, но не за маяком. Работал я ответственно. Я перестал рыбачить, обходясь лишь теми продуктами, которые возила мать. Да, конечно, она приезжала, она не бросила меня, но мы не разговаривали с ней вовсе. Она даже перестала просить меня уехать с ней. В какой-то момент я просто стал забывать слова. Когда было зрение — писал слова с ошибками. Я не знаю, зачем, но я отсчитывал дни с первого ноября, когда тот мальчишка, Джерард, покинул мой дом. Сейчас прошло уже двадцать месяцев. Двадцать месяцев моей внутренней агонии. За все это время я принял себя. Принял факт своей бесполезности. Не знаю, зачем я существую в этом мире, кроме как помогать кораблям в шторм. Но в один июльский вечер я услышал сигнал бедствия на маяке. Я все сделал как надо, послав нужные сигналы, но, по-моему, сигнал подавала небольшая яхта. Я врубил свет маяка ярче. Море бушевало. Был сильный ветер, предвещающий дождь, но пока его не было. Корабли редко причаливали к нашему причалу, в основном, когда они ловили наш сигнал, они могли настроиться на верный курс и продолжить путь. Я сидел на балконе маяка, высунув ноги, и курил третью сигарету. Как яхта может посылать сигнал бедствия в шторм в Северном море, тем более, она была где-то неподалеку. А тут до мелководья рукой подать, а разбиться о скалы в шторм ей не составит труда. Через пару часов это и произошло. Я услышал звук железа, ударившегося о камни, и крик о помощи. Я схватил фонарь и помчался с маяка на этот шум. Конечно, я ничего не видел, но человек, взывающий о помощи, должен был среагировать на свет. — Эй, есть кто живой? — кричал я, заходя в воду по колено неподалеку от того места, где был слышен ужасный скрежет железа о волн. — Я! Я живой, — ответил молодой мужской голос. Я услышал, как захлюпала вода. Человек едва плыл на мой фонарь. А когда я почувствовал его тело у своих ног, то тут же подал руку, приподнимая его. Худое, мокрое тело едва могло держаться за меня. — Раны есть? Идти можешь? — Мо-могу, — едва вымолвил голос, и человек повис на мне, отключившись от бессилья. — Ох, — я погасил фонарь, повесил его за веревочку на кисть руки, а после, подняв паренька, пошел по памяти сперва к маяку, потом к дому, потому что приштормило его яхту, конечно же, не к пристани. Чувство дежавю охватило меня, когда я, занеся парня в свою пустовавшую комнату, стал его переодевать. Сняв его промокшие вещи, я надел сухие, но сперва обтер его полотенцем и проверил, нет ли где открытых ран. Дежавю именно потому, что однажды я так уже поступал, когда к берегу принесло Джерарда. Убедившись, что с пареньком все в порядке, я укрыл его пуховым одеялом и дал время отдохнуть. Всю ночь я оставался на маяке, так и не сомкнув глаз, потому что было еще два сигнала бедствия, но оба судна успешно взяли верный курс. Под утро, когда я вернулся домой, я опешил, услышав шум в кухне. — Эй, что ты делаешь? — сняв сапоги я крикнул в сторону кухни, направляясь и сам туда. — Здра-здравствуй… — скромно проговорил голос. — Я был голоден… Прости, мне не следовало так нагло шариться… — стал оправдываться парень, а я чувствовал его взгляд на себе. — Не пялься! — Ч-что? — испуганно проговорил он, выронив из рук что-то не тяжелое, скорее всего, хлеб. — Не пялься мне в глаза, что. — Конечно, как… как скажешь, — парень поднял хлеб. — Ты что, просто ешь хлеб? — удивленно спросил я. — Д-да, прости… я… я так голоден… — парень шмыгнул носом. — Ой, только не реви мне тут! — Н-нет, я не реву, просто… это просто простуда… — Ладно, садись, я сейчас что-нибудь приготовлю тебе, а ты расскажешь, что случилось, хорошо? Я слышал, как парень отодвинул стул и сел за стол. Я по своей схеме стал готовить обед, несмотря на то, что очень хотел спать. — А что надо рассказывать? — вдруг спросил парень. — Кто ты, откуда? Почему один в море? — Я… Если честно, не знаю. Что-то кольнуло во мне от его слов, и я усмехнулся. Что ж, порой и я не знаю, зачем я тут один на Северном море. — Что значит: «не знаю»? — переспросил я. — Имя-то есть хоть? Я вот Фрэнк, — я не стал поворачиваться к парню. — Да, имя, вроде, Джеймс, — ответил парень. — Ну вот, прогресс. — Я… Просто не помню. Что случилось со мной, не помню, откуда я. — Это ты вчера такую травму получил? — вновь спросил я. — Нет, я… — парень задумался. — Если сначала, то я помню, как очнулся в каком-то рыбацком домике, в Дании. Старик по имени Джеймс дал мне новую одежду, накормил напоил и сказал, что нашел меня на берегу. Без документов, даже без спасательной шлюпки или жилета. — Оу, — я вскинул бровь, задумавшись. — Так как у меня не было документов, да и памяти, я остался с этим Джеймсом. Он тоже прозвал меня Джеймсом, — парень усмехнулся. — Я стал работать у него, помогать. Рядом была целая куча таких домиков, словно яхт-клуб. А я люблю яхты… Я слушал парня, как он рассказывал мне о каком-то Джеймсе, но мои мысли были заняты другим. Тем, что мне-то сейчас делать с ним? Опять оставлять у себя? Нет, я на такое не пойду. — …но меня постоянно тянуло обратно. Я был уверен, что потерял что-то или кого-то в море. Полтора года я пробыл в той деревушке, пока не скопил немного денег, чтобы расплатиться. Я купил у местного торгаша небольшую яхту, как ты видел… — Так, погоди, — отвлекся я и повернулся, но тут же почувствовал взгляд. — Не пялься! Я же сказал! — Ох, — парень опешил и, как я понял, поспешил опустить голову. — Во-первых, знай, что я не видел твою яхту, потому что я слепой, и тебя не вижу, ясно? Во-вторых, будешь пялиться — отправлю обратно в море на бревне. — Не видишь? — Я вновь почувствовал взгляд на себе. — Я не смотрю в глаза, не смотрю, просто… Как так? Ты ведь на маяке и… — И что? — возмутился я. — Тебя это не касается, понял? — Ладно, вопросов нет, — выдохнул он. — Ну так и что дальше? Купил ты яхту… — я развернулся обратно, помешивая суп на плите. — Я попрощался с Джеймсом. Он не хотел меня отпускать, хоть и видел, что я прекрасно ориентирован в яхтах. Он не понимал, зачем мне обратно в море, да я и сам не понимал, и до сих пор не знаю, но чувство, что меня кто-то зовет. Что я что-то потерял, кого-то, но не могу вспомнить. Мне кажется, этот кто-то до сих пор в море, поэтому я взял запас еды, воды и выплыл из Дании на этой яхте. Я выплыл в феврале, когда в море хоть и холодно, но более-менее спокойно. Я обыскивал все берега, которые прилегали к морю, ища то, о чем не помнил. А буквально пару недель назад кончились припасы. По координатам ближайшей точкой для меня был порт в Норвегии, до которого плыть было долго, на моей-то яхте. Мне некуда было причалить, я пил дождевую воду, сбившись с курса. Потом этот шторм, и если бы не твой маяк… Когда яхту понесло к скалам, я просто выпрыгнул, иначе разбился бы, и тут ты с фонарем. — По-моему, ты сильно тронулся головой, раз решил вернуться в море и тем более один, — усмехнулся я. — Ты не понимаешь! — вдруг выпалил парень. — Я должен найти это! Должен! Я что-то бросил в море, а найти не могу, и меня словно режут изнутри, уже два года прошло! — парень тяжело выдохнул. — Может, все утонуло? Может, уже и бессмысленно это все… — Так, — я поставил на стол тарелку с овощным салатом. — Успокойся, поешь, отдохни. Выспись. А там дальше видно будет, что с тобой делать, ладно? Джеймс не ответил, но его голос был таким причудливо знакомым. Да, мне повсюду мерещился Джерард, наверное, поэтому я опять словил дежавю.

***

— Как ты научился так ловко рыбачить? — вдруг спросил меня Джеймс. Он сидел на причале, наблюдая, как я ловлю рыбу. Начинался сентябрь. Холодало. К концу ноября мама начнет возить замороженную рыбу из деревни, потому что рыбаки часто плавали в море за рыбой туда, где поглубже. — Отец научил, еще в детстве, — я пожал плечами. — Тогда я еще не был слепым. — Так это с тобой не всю жизнь? — вновь спросил он. Парень был безумно любознательным и разговорчивым. Иногда даже раздражительным, но это можно было списать на его возраст. Сегодня ему исполнялось двадцать лет, как он говорил. Заметив на моем календаре дату десятое сентября, вчера он радостно прокричал, что завтра его день рождения. Примечательно, что он ничего о себе не помнил, но зато то, что он родился именно в этот день он помнил. — Да, я ослеп, когда мне было десять, но и то, я все равно раз в году могу видеть, так что… — Можешь видеть? Ого! А что это за болезнь такая? — Я не знаю, — обреченно выдохнув, я повернулся. — Перестань терзать меня вопросами о зрении. — Лаааадно, — протянул он, но не перестал задавать вопросы в принципе. Парню было скучно тут. — А где твой папа сейчас? — Перестань вообще задавать вопросы! — грубо проговорил я, но мальчишку это нисколько не отпугнуло. — Слушай, ну хоть что-то же мне можно о тебе узнать. Я тут уже второй месяц. Обломки яхты мне не собрать, документов не получить. Плот построить… С ним я утону в море. — Знаю я, знаю… — потерев лицо свободной ладонью, выдохнул я. На самом деле, ничего я не знал. Не знал, что делать с этим парнем. Мать его еще не видела, потому что явно бы усмехнулась с этой ситуации. Но ведь у Джеймса, в отличие от Джерарда, не было памяти. Он не знал, кто он, откуда, единственное, что он повторял каждый день — это то, что ему надо вернуться в море. — Почему ты постоянно такой угрюмый? — Слушай, ты такая заноза, — выдохнул я, но подцепил рыбу на крючок. — Нет, ну правда, ты ни разу не улыбнулся за все то время, что я здесь. Ты не умеешь? Или у тебя зубы кривые? Я не буду смеяться, честно. — Отстань, иди лучше принеси немного картошки с маяка, приготовим тебе твой праздничный ужин, — ответил я, собирая снасти. На самом деле, с этим парнем было очень сложно. Он не был таким, как обычные люди. Потому что, если людям давать от себя только агрессию, то рано или поздно они от вас отстают, но Джеймс ни разу не обиделся, не надулся на меня. Более того, он ни разу не плакал за все то время, что уже находился у меня. Я даже гордился этим парнем в какой-то степени. Я поздравил его с юбилеем толченым картофелем с жареной рыбой. Сделал салат и достал бутылку рома. — Ого! Это же… Это ром! — воскликнул парень. — Ну да, ты совершеннолетний же, или ты не пьешь? — Пью. И я люблю ром… И… — парень замолчал. — И что? — я усмехнулся, разлив алкоголь по бокалам. — Не помню… — О чем ты? — Кто-то научил меня пить ром… Кто-то… кому он тоже нравится. — Ну меня тоже один знакомый однажды научил и привил любовь к этому напитку, хотя я все равно не пью часто, так что… Но сегодня ведь твой день рождения! Так что не хмурься, а просто выпей и забудь все. Начни новую жизнь, идет? — Идет! — уже бодро ответил парень. Мы с ним поужинали, немного выпили. Он включил какую-то пластинку на проигрывателе, чтобы было «повеселее», как он выразился. А мне от его веселья стало лишь грустно. Эти песни напоминали мне мой день рождения два года назад. Напоминали мне Джерарда. Поэтому через час такого веселья я сдался. — Хватит! — я выключил проигрыватель. — Мне вставать рано, на маяк пойду. Так что закругляйся и спать. — Да, хорошо, — немного грустно ответил парень. Джеймс прибрался на кухне, поставив все по местам, а после ушел в комнату спать. Весь октябрь я учил его рыбачить. У него неплохо получалось, как мне казалось. По крайней мере, он очень старался и все комментировал, чтобы мне было понятно, что он делает. Мальчишка вообще был очень терпеливым и любознательным. А еще он был понимающим. Он никогда не пялился мне в глаза, я бы это почувствовал. Когда я сказал, что мне это не нравится, он понял и не стал даже ненавязчиво глазеть. Когда я сказал ему, чтобы он все клал на места откуда взял, он так и делал. Он был сообразительным. Про свой день рождения в Хэллоуин я умолчал, да и Джеймс как-то не стремился праздновать этот праздник. Поэтому свой двадцать восьмой день рождения я встретил в одиночестве на маяке, покуривая свой «Parliament». Я привык. Снова. Это не есть хорошо. Привык к тому, что я больше не один. Джеймсу идти некуда было, а я был даже как-то рад был, что он все это время был со мной. Он помогал мне на маяке, где-то что-то мог починить благодаря тому, что мог видеть, в отличие от меня. Как-то перед рождеством мы болтали на кухне. Об обычных бытовых вещах, таких, как картофель, приборы на маяке или еще о чем. Мы никогда не затрагивали личностей, кроме сегодняшнего дня. — Знаешь, мне очень неловко тебя просить, но… — парень сделал паузу, замолчав. — О чем ты? — я помешивал рагу в кастрюле, не поворачиваясь к парню. — Я вот подумал, может, мне найти работу в деревушке? Как думаешь? — он не дал мне вставить и слова и продолжил: — Я бы ездил на твоей машине, если ты не против, я умею водить. Я опешил. Не знал, что и ответить. Конечно, парню было здесь скучно. Мне было не жалко дать ему машину — пусть катается, но тогда я снова начну помирать от скуки. — Зачем тебе работа? — поинтересовался я. — Я не могу… Меня так тяготит что-то. Мне снится один и тот же сон… Я забыл что-то в море, Фрэнк. У меня вот есть золотая цепочка и кольцо. Я… Я хочу продать их. И… Если я найду работу, то смогу накопить денег на новую яхту. Я быстро учусь, чему угодно. Я сильный. Могу и уголь таскать, — тараторил парень. — Ох, ты опять? — Ты не понимаешь, каково это… — голос парня стал грустным. — Я что-то знаю… и не могу вспомнить. — Знаешь, что я понимаю? Вот я, например, что-то помню, а лучше бы забыл об этом, — сказал я про то, как здесь жил Джерард. — А ты хочешь что-то вспомнить. Ты подумай, оно тебе надо? — Надо. Очень надо… — Ну, значит, найдешь работу, — пожал я плечами. — Давай только после нового года? — Правда? — он тут же воодушевился. Конечно, правда. Что ж мне еще остается? Я ему не мама и не папа что-то запрещать.

***

Уже десятого января Джеймс устроился в деревне на работу грузчиком в какой-то промышленный магазинчик. Сперва мы поехали туда вместе, конечно, чтобы запомнить дорогу. А потом он стал ездить сам. Он выезжал в пять утра, а возвращался к восьми вечера. И, несмотря на то, что он уставал на работе, он никогда не отказывал в помощи мне. Он продолжал помогать мне на маяке, иногда даже сам готовил ужин. Как-то мы сидели на маяке и курили, а он уснул на моем плече от усталости, даже не докурив. В тот вечер я впервые улыбнулся. Я потушил сигарету и, подняв парня на руки, унес его домой, уложив спать. — Я что, уснул? — спросил он, когда я укрывал его одеялом. — Ага, — тихо ответил я. — Спи-спи, все равно завтра у тебя выходной. — Спасибо тебе, Фрэнк. Огромное спасибо за доброту, — сказал парень, ложась так, как ему было удобно. — Я не добрый, ты же знаешь, — ответил я, но не улыбался. Не стоит ему видеть моей улыбки. — Добрый-добрый, в глубине души. Просто скрываешь это ото всех, и от меня в том числе. И ты очень красивый парень. И глаза у тебя очень красивые, чтоб ты знал. Ты их не видишь, но они очень красивые и мудрые. Я не говорил мальчишке, что раз в месяц мог видеть. Я об этом забыл. Тем более, что за тот год я ни разу не смог видеть. Я был расстроен от этого, но меня уже это не особо волновало. Я привык к темноте, к нелюдимости, к одиночеству. — Ты наверняка, Джеймс, тоже очень красивый, я уверен. Такой трудолюбивый и любознательный парень, как ты, не может быть некрасивым, — утвердительно сказал я. — Нууу, ты можешь же руками это определять, — парень вдруг сел к изголовью кровати. — Ну, если ты не против, — я пожал плечами и протянул руку к лицу парня, а после и вторую. Исследуя большими пальцами его лоб, впалые глаза, острые скулы и тонкий нос, я резко отстранился. — Эй, ты чего? — мальчишка усмехнулся. — Все в порядке? — Уже встревоженно спросил он. А я раскрыл глаза шире, задрожав и не веря тому, что мелькало в моей голове. — Фрэнк? — вновь позвал меня Джеймс. Я повернулся вновь полубоком к нему, часто дыша, но уверенно спросил: — Джеймс… Я никогда не спрашивал… да и ты не говорил… А где твои родители? Повисла пауза. Парень усердно думал, но его ответ не принес плоды. — Я не знаю, не помню, а что? — Ты… Твое лицо… — Что не так с моим лицом Фрэнк? — улыбка не исчезала с лица парня, я чувствовал это по настроению его голоса. — Ты похож… Очень сильно на одного моего знакомого, — едва выдохнул я. — Те же… абсолютно те же черты лица… и голос немного похож и… Блять, это какое-то совпадение, такого не может быть! — я резко встал с кровати, отходя на пару шагов. — Джеймс напряги мозги! — Что… что… О чем ты? — Голос мальчика стал напуганным из-за моей резкости. — Напряги мозги хорошенько! — грубо проговорил я. — Кого ты потерял в море? — Но я не… — Еще раз повторяю, Майкл! — я назвал его не Джеймсом, потому что был уверен в своих догадках. — Кого, блять, ты потерял в море?! Повисла тишина. Я слышал учащенное дыхание парня, слышал свое дикое сердцебиение. Скорее всего, я был прав. Ведь Джеймс молчал, значит, думал. — Я потерял семью… — вдруг тихо проговорил он, и я услышал, как он заплакал. — Мы были… на лайнере… и плыли в Данию… Мы с братом хотели увидеть море… — сквозь слезы говорил он. — Твой брат — Джерард? Верно? — все так же грубо сказал я. — Джерард… мой брат и мои родители… мы попали в шторм… О боже! — Парень не выдержал и заревел в голос, заглушая всхлипы ладонями. Я тут же присел обратно на кровать и обнял его дрожащее тело. — Тише… спокойно… спокойно… — Как много воспоминаний… Они все… все разом… Родители утонули. Я… Я не смог спасти их… Не смог… Была давка из людей… их утянуло на дно с остальными, Фрэнк… — мальчик дрожал, задыхаясь от слез. — Тебя Майки ведь зовут? — тихо спросил я, не давя. — Майки… Д-да… Майкл… Майкл Джеймс Уэй… Джеймс, вот совпадение-то, а? — парень явно говорил о том старике, у которого прожил в Дании какое-то время. — С момента крушения вашего лайнера прошло более двух лет, Майки… — тихо говорил ему я, все еще находясь в ступоре. Боже, мне было так жаль этого мальчишку. Он вечно рвался в море, думая, что что-то там оставил, а на самом деле, в море погибла вся его семья. — Два года… да… — хныкал он. — Я вспомнил. Вспомнил, что я оставил в море своего брата. — Майкл отстранился, смотря на меня, но я не отводил взгляда, не сейчас. — Он не умеет плавать, господи. Я снял жилет с какого-то захлебнувшегося водой мужчины и надел этот жилет на брата. От шторма лайнер качало, его несло на скалы, по мелководью. Но волны были массивными, я знал, что, если вовремя вытолкнуть Джерарда, он не разобьется, — проговорил на одном дыхании парень, вспоминая. — Боже, что же я наделал? — Очередная волна слез подкатила к нему. — Ты спас брата, Майкл, вот что ты сделал, — проговорил я, отстраняя его за плечи. — Посмотри на меня. Эй, — я погладил его по голове, — Джерард жив. Слышишь? Он вернулся домой. Его забрала ваша бабушка и его парень. Не помню, как их зовут, но с ним все в порядке. Майкл хватал ртом воздух, не в силах успокоиться, но то, что я ему сказал, заставило его заулыбаться. Он внезапно и крепко обнял меня, прижимаясь и все еще плача. — Живой… Он живой, Фрэнки! — Конечно, живой, куда ему деться. А еще у него живой брат, — улыбнулся я, прижавшись к парню, чувствуя какую-то радость внутри. Но также я чувствовал тревожность и сомнения. — Мне нужна яхта! — Вдруг, отстранясь, выпалил он. — У меня нет документов, потому я просто поплыву через океан обратно! — Что? Нет! Ни в коем случае! — я ужаснулся. Тревожность подтвердилась. — Я поплыву обратно. Я хорошо управляю яхтой, я ориентируюсь в координатах, Фрэнк! К тому же, мне не нужно твое разрешение на отплытие! — вдруг твердо заявил он. Майкл был прав, я не мог ему запретить, но вразумить-то мог. — Майкл, сейчас февраль, море ледяное, океан — тем более, тебе плыть на яхте как минимум месяц! А вдруг что-то случится с тобой?! Ты хоть немного думай! Опять попадешь в шторм и тебе конец! — Нет, — парень замотал головой. — Я должен вернуться. — Послушай, давай сообщим полицейским в деревне, тебе восстановят документы и… — Нет! Я вернусь домой так же, как и уплыл оттуда, — решительно сказал он. — Майкл! — Фрэнк! Это окончательное решение, — заявил он. Я не стал больше возникать.

***

Майкл проработал до конца февраля, а потом уволился. На маяк в тот вечер он вернулся поникшим. Я накрывал на стол ужин, а он, сняв ботинки и пройдя на кухню что-то положил на стол. — Что это? — спросил я, не понимая по звуку. — Деньги, — тихо выдохнул парень. — Мне не вернуться в Нью-Йорк. Если только на самой дешевой лодке. — Мало заработал? — Мало, и от того, что я заложил цепь и кольцо, не много-то и прибавилось. На яхту мне не хватит, — выдохнул парень. — Послушай, — я тяжело выдохнул, понимая, что парень все равно бы не отказался от своей идеи. — Давай завтра мы соберем все необходимое: продукты, вещи, которые могут тебе пригодиться в твоем плавании, поедем в город, что подальше от деревни, и продадим машину? Мне было тяжело это говорить, но другого выбора у меня не было. Я пикапом не пользовался, а парню были нужны деньги. Тем более, в городе цены были повыше, кому-нибудь наверняка сгодился бы старый «Chevrolet». — Ты говорил, что эта машина очень тебе дорога, Фрэнк, я не хочу, чтобы ты ее лишился, — виновато проговорил парень. — Тебе она нужнее, точнее, деньги от нее, — уверенно кивнул я. С моим-то зрением, а не видел я уже четырнадцать месяцев, что не могло меня не волновать, пикап мне не сдался. Смысл беречь то, что тебе больше не пригодится, да и, тем более то, чего ты не видишь. Я не стал слушать препирания Майкла, а в конечном счете он сдался, потому что я пригрозил ему, что иначе мы пойдем в полицию. Я не рассказал парню о том, что Джерард много для меня значил, зачем? Я хотел лишь, чтобы они просто восстановили свою семью. Я не завистливый человек, не алчный. Все что я рассказал ему о Джерарде — это то, что он пробыл у меня три месяца, а как только его парень получил письмо и приехал за ним, уехал, воссоединившись с родственниками. Майклу всего этого было достаточно. Ровно за один день мы собрали для него все необходимое для плавания. В глубине души я боялся, что отправляю его на гибель в этот чертов океан, но не мог перечить воле этого юнца. По приезде в город нам удалось продать пикап буквально за пару часов, и денег хватило на хорошую яхту. Торговец говорил, что на ней вполне естественно переплыть океан, да и Майкл все проверил, все детали. Я лишь попросил у него пару сотен баксов, чтобы добраться до дома обратно. Майкл отплыл прямо от городской пристани. Он безмерно благодарил меня на прощанье, а я вновь потерял свою улыбку. Я лишь просил его быть осторожным. Вновь я остался один. Я попросил торгаша отвести меня в центр медицинской помощи. Врач, к которому я попросился на прием сразу меня узнал и принял. — Господи, Фрэнк Айеро, не видел тебя с твоего детства! Как ты? — врач говорил так, словно мы были старыми друзьями. Мое настроение говорило само за себя. Мне не то что разговаривать не хотелось, мне хотелось умереть в этот день. Вернуться на маяк и сброситься, наконец, со скалы. Больше я не вынесу одиночества. Я никогда не был никому нужным кроме отца, и никогда никому нужным не стану. — Я не вижу уже чуть более четырнадцати месяцев, док, — тяжело выдохнул я. — Можете сказать, зрение больше не вернется? Врач молчал какое-то время. — Учитывая, что у тебя так и нет точного диагноза… Я даже не знаю, давай проведем небольшое обследование? — Конечно, — кивнул я, доставая стодолларовую купюру. — Этого хватит? — Ох, Фрэнк, убери свои деньги, — вздохнул врач. — Твой отец был хорошим человеком, а ты лишь слепой мальчик, — голос врача заставлял меня хотеть умереть еще больше. — Идем-ка со мной. Мы перешли в другой кабинет, где он надел на меня какой-то шлем. Из него бил неяркий свет, а врач просил меня не закрывать глаза. Он что-то бубнил, изучая, как я понял, картину моих глаз, которая отображалась на экране его приборов. Около тридцати минут я сидел в этом шлеме, а после мы вернулись в его кабинет. — Ну что? — безжизненно спросил я, потому что интерес ко всему пропадал поминутно. — Фрэнк, в этом году твое зрение еще появится, но… — голос врача был задумчивым. — Но что? — Если я все правильно рассчитал, то, скорее всего, это вообще последний год, когда ты сможешь видеть. После этих слов я молча встал, вышел из кабинета. Держась за стену, дошел до регистратуры и попросил медицинскую сестру вызвать мне такси, отдав ей все деньги, что были у меня в кармане. Девушка помогла мне сесть в машину, и около пяти часов мы с таксистом ехали обратно на маяк. Я решил для себя очень четко одно: что после того, как пройдут мои тридцать дней прозрения, я не стану дальше тяготить этот мир собой, а точнее, сделаю так, чтобы этот мир больше не тяготил меня. Вернулись мои друзья: одиночество, молчание, тишина и уныние.