Человек свободный.

      Сложно человеку, как ни крути, одному. Лука тоже человек, хоть и со странностями, тоже не может стать независимым одиночкой по одной простой причине: финансовая обеспеченность. У него её не было абсолютно, а у Генри — была. Он крутился в мире гораздо лучше своего друга Луки.       Когда-то Лука повстречал Генри Хагена, приятного человека с удивительно светлыми волосами и светло-оливковыми глазами, с широкой улыбкой, ямочками на щеках и тёплым баритоном. Истинно ариец. Тогда им обоим было по шестнадцать лет — период, когда подростки явственно выражают свой характер. Лука был закрытым (что с того времени почти не изменилось, нужно признать), а Генри же напротив — был заметной в их школе персоной. Он часто зависал как с сомнительными личностями, так и с элитной прослойкой. В общем, была у него довольно широкая несовершеннолетняя жизнь. Но его нельзя было назвать ни пошляком, ни угодником, ни чрезмерным экстравертом. Генри Хаген получил свою популярность не только благодаря харизме, внешности и прочих поверхностных, волнующих людей вещей, но и благодаря наркотикам. Как до этого дошло, Лука никогда не мог понять. Но факт: уже в последний выпускной год он являлся частицей наркотрафика Канады-США, однако сам не был пристрастен к запрещённым веществам: он был «распространителем», ему разумно не хотелось баловаться запрещёнными веществами. И Лука за это его жутко уважал, так как осознавал довольно выгодное — даже мастерски полученное — положение друга.       И эти разные Лука Сато и Генри Хаген смогли сдружиться. Тогда Лука поначалу предавался немому вопросу: «Как мы вообще смогли поладить? Он слишком хороший и позитивный. С чего вдруг так всё вышло?» Думал также, почему он добровольно впустил Генри в свой узкий круг общения, состоящий из нескольких человек, которых можно было сосчитать по пальцам одной руке. К окончанию школы этот круг сократился до одного — собственно, самого Генри. Родители покинули эту арену после очередного скандала.       Итак, когда отношения стали вполне доверительными, эти двое стали проводить почти всё время вместе, прямо как лучшие друзья. Луке это несказанно нравилось ввиду проблем дома: он там только ночевал с тяжёлым сердцем, не желая пересекаться с отцом и матерью. А Генри и был не против променять всех школьных дружков на одного Сато; к тому же родители у него умерли ещё в детстве, и из родни оставался один дедушка. В возрасте восемнадцати лет Хаген потерял и его. Он долго был как будто заморожен, но ответственность за самого себя и появившиеся трудности независимой жизни вскоре закалили его.       Так они и жили буквально вдвоём изо дня в день, рассчитывая лишь друг на друга. Лука не понимал, отчего он стал таким особенным для Хагена. Возможно, они бы вместе поступили в универ или куда-нибудь переехали, открыли бы бизнес… Но это не суждено было узнать, так как двадцатого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года Лука Сато был помещён в психиатрическую лечебницу, испортив себе всю дальнейшую жизнь и репутацию.       Лука брёл чуть хромая по городу с неряшливым, отталкивающим видом алкоголика или бедного художника, чьи картины за всю жизнь так и не купили. Встречают по одёжке, однако в ситуации Лука так не работает, ибо Генри — он не сомневался — точно не будет отчитывать за неопрятность человека, с которым давно не виделся. Ему не до этого будет. Последний раз Генри навещал психушку полгода назад, в октябре. Тогда лил дождь весь день, Лука это ясно помнил, и они вместе стояли у окна в коридоре третьего этажа и говорили, говорили…       Медленно солнце катилось вверх, а Лука напрягал мозги в старании выбрать наиболее логичный маршрут: либо до притона, либо до фамильного дома семьи Хагенов, который уже неправильно называть семейным из-за существования только одного живого члена рода. В притоне Лука был дважды, и он не мог назвать это место уютным и не факт, что это место всё ещё существовало. Парень более-менее помнил путь туда и с радостью обнаружил, мысленно нарисовав карту, что туда идти ближе, чем до дома. А если там будет пусто, то можно будет расценить всё как прогулку на свежем воздухе по окрестностям родного города.       — Почему бы и нет? — думал вслух Лука. — Просто хочется. А кто мне запретит? Я же теперь свободный, а-ха-ха-ха… Только есть хочется. И прохладно. Быстрее бы дойти уже. Но какое всё родное тут!.. Хе-хе, что за замечательный день. — И начал напевать мычанием детскую песню про лягушку, которая отпечаталась навеки в памяти лет так с шести.       Настроение сохранялось приподнятое. Шедший навстречу полный импозантный мужчина странно посмотрел на парня и прибавил шагу: наверное, не по вкусу лягушки и сиреневые свитеры на мужчинах. Лука закатил глаза и вздохнул.       — Люди, вы когда-нибудь уже перестанете обращать внимание на всякую хуйню? — устало спросил он риторически пустоту и дальше шёл молча, без мыслей.

***

      Сато пнул маленький камушек, и тот отскочил вправо, глухо теряясь в пустоте проспекта. В такое время людей почти не было, но через три-четыре часа везде забегает обеденная жизнь, а потом вновь стихнет, и потом опять даст о себе знать в час пик… И такой цикл неделями напролёт.       — Четыре года… Твою мать, это нереально много. Я очень много потерял времени. Жизнь человека слишком коротка, чтобы просиживать и день. А тут — четыре года! Кошмар. Ужас. Клянусь, я бы чокнулся там, просиди я там ещё хоть день. А ведь многие так и живут однообразно-подчинённо бóльшую часть бытия. Хорошо, что я выбрался, — ему действительно всегда казалось, что жизнь человека короткая. Он боялся жить неполно. — Несправедливо. Людям, у которых гигантский потенциал ума, отмерено максимум лет семьдесят. После семидесяти, как по мне, мозг уже заметно сдаёт. Бр-р, боюсь деменции… Возраст человечества около двухсот тысяч лет. Это ж как всё бы было спокойнее, живи люди по меньшей мере сто пятьдесят лет! Зачем мы так быстро старимся?       Его часто одолевали мысли. Теперь на «свежем воздухе» и подавно начнутся размышления о насущном. Оно и к лучшему: говорят, помогает спланировать действия и консолидировать мысли; также имеет место быть вариант избавления от нервозности и негативных эмоций. Прямо-таки сплошные плюсы.       Разум не успевает следить за тем, куда человек повернул, где на асфальте неровность, с какого края дороги растёт дерево, когда мозг усердно думает. Точнее, он замечает, но не запоминает ни на секунду. Это как читать одну страницу десять минут, постоянно возвращаясь в начало предложения, потому что нет сосредоточения. Лука таким образом скоротал время пути. Под конец, когда буквально осталось пройти сто метров, он устало опустился на землю, стекая по стене тыльной части здания заправки. Для удобства парень согнул ноги и положил на них вытянутые дрожащие руки. Его чёрные волосы закрыли всё сморщенное от раздражения лицо.       — Как я заебался уже ходить. Ещё кеды эти дурацкие… Поскорее бы к Генри.       Он полностью опустил голову вниз, оперев на колени — на солнце мгновенно стало жарко, хотя температура воздуха была не очень-то тёплой.       Вдруг прозвучал протяжный вой собаки с неизвестного направления. Он, как будильник, возбудил нейроны Луки, но ни лицо его не поменяло выражение, ни поза не дёрнулась. Всё так же преобладали усталость с недовольством. Лука не обратил ровно никакого внимания, будто находясь в апатии. Но звук стукающихся о дорогу лап с когтями постепенно нарастал, двигался по направлению к сидящему и уставшему психопату. Наконец Лука Сато устало поднял глаза, равнодушно смотрящие на бездомного пса вдалеке. Это косматое, одинокое и потрёпанное жизнью животное чем-то походило в тот момент на Луку. Он вдруг понял, что не видел животных — вот таких, обычных — пока просиживал жизнь в больнице. От этого на душе словно искорка радости блеснула.       — Ну что, раздерёшь меня на мелкие клочки? Я был бы благодарен. Кеды можешь забрать в качестве сувенира, разрешаю.       В мгновение ока пёс из непонятной точки превратился в нормальные очертания. Пёс оскалился и грозно залаял, да так, что Лука брезгливо заткнул уши, наконец-таки зашевелившись.       — Какое глупое животное… Мне что, опять бежать? — протянув, вздохнул парень и сделал грустное лицо. — Я не хочу-у-у… — заныл он, и это оказалось спусковым крючком для зверя.       Когда в следующую секунду на него набросился пёс, Лука удачно вильнул в сторону и оказался сзади дворняги, потом ломанулся вперёд. Пёс за ним, к проезжей части. Он обернулся — дворняга прибавляла темп, видимо, обожая костлявых мужчин с шизофренией.       Лука, как с утра в побеге от неприятных личностей, прибавил скорость в последний раз и быстро перебежал дорогу. Он уже принял участь быть покусанным и заражённым бешенством, но, обернувшись второй раз, разулыбался: пса сбило машиной. Ему так заложило уши во время бега ветром, что они не уловили звук автомобиля. Он с облегчением выдохнул, когда слушал приглушённые причитания водителя над размозженной тушкой в кроваво-коричневых тонах.       — Ай-яй-яй. Нужно смотреть по сторонам, когда пересекаешь дорогу, — прошептал вслед Сато будущему дому для личинок. Он, чудом освободившись от необходимости бежать марафон, пошёл дальше своей дорогой, чрезмерно дыша для восстановления дыхания.       Правда, парень не сразу заметил, что от пса осталась рана на левой голени: видимо, тот всё-таки успел задеть при его грациозных манёврах. Он стиснул зубы и осторожно тронул ногу, но тут же одёрнул руку — потекла кровь из порванной ткани. Брюки были испорчены, как и настроение.

***

      Взвинченный, Лука и сам не понял, как дошёл до притона.       Он стоял, уперев руки в бока, смотрел на обшарпанную железную дверь здания. Казалось бы: обычный старый склад, где хранят всякую ненужную ерунду. Впрочем, Лука был не уверен, что там не находился хлам. Лавочку могли прикрыть сто раз.       Сато громко постучал несколько раз — тишина. Тогда он заколотил громче и сильнее, беспрерывно, пока за дверью не зашевелилось и не послышались грузные шаги.       — Чего вам? — послышался хриплый, но не тихий голос по ту сторону.       — Мне нужно прямо сейчас увидеться с Генри. Генри Хагеном… Я — Лука Сато, — надеясь на то, что его старый знакомый ещё здесь, ответил Сато. Голос его дрогнул.       Мужчина ничего не ответил. Послышались тяжёлые шаги, только теперь они постепенно отдалялись: либо он просто проигнорировал Луку, либо он шёл к своему боссу докладывать о неожиданном госте.       Делать нечего, времени у Сато хоть отбавляй, может и подождать.       Прошло минут десять, а ничего не менялось. Лука ходил взад вперёд, а вход был всё так же закрыт.       Наконец громоздкая дверь приоткрылась, и из щели показался немалых размеров мужчина лет сорока с каменным лицом.       — Эй, ты. Можешь заходить, если ещё не передумал, — окликнул он Луку.       Сразу после этого вышибала начал удаляться в тёмное помещение и отпустил дверь, которую до этого придерживал одной рукой. Та начала быстро закрываться, и Лука еле успел вбежать. Она внушала тяжёлый вид, способный придавить любого, кто не качается хотя бы три раза в неделю.       Он догнал мужчину и уже в более спокойном темпе пошёл рядом с ним, пялясь на окружение. Те же стены, покрашенные серой краской, ковролин кофейного цвета — ничего практически не изменилось. На стенах редко висели какие-то плакаты.       Грозный мужчина шёл всю дорогу молча, даже не смотря на гостя, но чувствовалась его готовность при необходимости завалить парня на лопатки.       Коридор, по которому они шли, оказался излишне запутанным. От всех этих поворотов тошнило, и казалось, что конца им нет. Можно было только молча удивиться, откуда в таком с внешней стороны казавшегося маленького здания есть такие катакомбы. Но через пару минут всё закончилось: Лука стоял напротив прохода в комнату.       Вышибала кивнул головой в сторону арочного проёма. Лука вздохнул напоследок и раздвинул забавные шторы из подвешенных на нитях бус (странная альтернатива для двери). Они мелодично звякнули, и где-то в комнате послышалось копошение. Наверное, это был Генри.       И правда: как только Лука вошёл в такую же, как и всё остальное помещение плохо освещённую комнату, к нему выскочил старый друг. Он был одет в водолазку и брюки, на ногах — дерби, и всё это глубокого чёрного цвета, как на похоронах и складывалось в слово «элегантность»; сам Генри светился радостью.       — О, какие люди! Честно признаться, я думал, что это какой-то розыгрыш, когда Билл сообщил мне, — радостно сказал Генри, похлопав по плечу Луку, отчего он еле заметно вздрогнул. — Выглядишь плохо. Но, ох…       Он не договорил и крепко, рывком, обнял своего друга, с которым создано так много тёплых воспоминаний. Худой Лука подмялся и еле устоял под напором Хагена, который, естественно, был сильнее и крупнее. Уже почти успело забыться то приятное и мягкое ощущение обычного человеческого тела рядом: в больнице редкие и грубые прикосновения психиатров считались потолком. Стоять и смотреть на человека, которого не видел четыре года — событие разноречивое, особенно когда этот человек возмужал и стал ещё краше в отличие от Луки, который осунулся и стал выглядеть измотанным.       — Спасибо. Но в моём положении лучше и не буду выглядеть.       — А что случилось? Кстати, тебя что, отпустили из психушки? Я думал, оттуда не возвращаются. Помню в день отъезда твоё пустое лицо… бр-р.       — Ну, можно и так сказать. Вернулся домой… — нехотя ответил он и поспешил сменить эту тему. — Так ты тут как бы главный?       — Ага, растём, так сказать. Всё, что ты здесь увидишь — моё. Я же теперь, без шуток, главное звено в наркотрафике провинции, * — похвастался парень. Лука же сомневался в замечательности вообще подобных достижений. — Так что случилось?       — Ах, да. У меня кое-какие трудности сейчас появились. Вре́менные, — начал гость сего странного заведения неохотно.       Генри Хаген заметил эту нерасположенность к задушевным разговорам, как понял и то, что из друга сейчас не добьёшься ничего внятного, поэтому пошёл другим путём:       — Не хочешь сыграть со мной в карты?       Лука так и замер, даже дышать стал тише и медленнее; только следил за лукавыми зелёными глазами друга, сверкающими в тусклом освещении.       — Он нормальный? Я его о помощи прошу, а он… Может, ему вместо меня в психушку? Было бы весело. Зря я пришёл сюда, нужно самому как-то выживать. Что-то с ним не так. Или я надумываю? Всё же долго не виделись…       — Э-э, чего? Зачем? Я же просто… — начал уже вслух Лука, всё думая, что это странная шутка. По крайней мере, надеялся на это.       — Сыграешь — помогу.       — Но мы же, вроде как, друзья. Были…       — И сейчас. Но на данный момент у меня нет ни желания, ни возможности с тобой возиться. Я должен либо услышать полный рассказ и понять, что тебе реально нужна помощь, что ты в безвыходной ситуации, либо можешь выиграть, и тогда я не буду даже задавать лишних вопросов. Я очень рад тебе, я всегда надеялся увидеть тебя ещё хоть раз: нас так много связывает. С твоего… отъезда у меня не появилось никого ближе тебя. И несмотря на это могу предложить только такой вариант.       Лука мрачно смотрел на пол, потом на стол, где мирно лежала карточная колода; она была чистая и новая, такая красивая, но в то же время безобразная. Он не умел играть, ему не везло. Всегда, даже когда раскладывал пасьянс, у него ничего не выходило. Азартные игры, споры, обычная настольная — всё подобное было для Луки Сато крайне тягостным, и вероятность выигрыша был минимален. Обычная «Ведьма» могла вывести его из себя, что уж говорить об уже заранее очевидном проигрыше в более серьёзных играх.       — Ты… Ох, твою мать, ладно, согласен. Ты не будешь лезть в мои дебри, а я — в твои.       — Ура! — при этом радостном возгласе друга Лука подумал, что он, наверное, просто хотел заставить его сыграть, а помог бы в любом случае. Но отказываться уже было некрасиво и, к тому же, поздно. — Садись сюда.       Игру, в которую двое парней собирались играть (Генри сам её выбрал, Луке же даже не дали слово), нельзя было назвать азартной или сложной в правилах. Дурак — вообще универсальная игра, любой может научиться, навыков особых не нужно.       Однако когда Лука и Генри коротали время данной игрой ещё будучи школьниками, Хаген запоминал абсолютно все вышедшие карты. К концу игры он мог с точностью назвать те, которые оставались у противника. Тогда Лука поклялся для себя больше не играть с Генри.       Но это обещание только что нарушилось благодаря… он и сам не понимал отчего. Так получилось. Любитель карт и наркотиков сидел и улыбался, пока тасовал; так ободряюще смотрел на Луку, что тот даже отвернулся от смеси смущения и раздражения. Ему к тому же всё ещё было нехорошо.       — Можно спросить? — между делом, небрежно так, спросил Хаген.       — Если отвечу «нет», ты ведь всё равно спросишь.       — Да, ха-ха. Короче, я просто хотел сказать, что ты скрасил мой тусклый день своим появлением!       — Ты уже говорил. Я должен радоваться этому? Или мне сказать: «Ой, да ладно тебе, не преувеличивай…» с мерзко-сладкой улыбочкой?       — Мог бы для приличия, ага. Ну, ладно. Я почти закончил, готовься. Я тебе просто так не сдамся.       — Не сомневаюсь ни минуты.       Рука положила карты синими рубашками вверх, ловко вытащив верхнюю. Козыри — пики. Как и тогда, летом тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Тоже пики, тоже они вдвоём, тоже… впрочем, нет, на этом всё: больше память Луки Сато ничего примечательного не помнила.       — У меня шестёрка.       — Ну, ходи, — вздохнув, пробубнил Сато. В глазах всё замыливалось, голова требовала отключки.       Началось веселье: Лука даже не продумывал ходы, вообще не следил за вышедшими козырями, а Генри наоборот — с серьёзным лицом глазами провожал каждую битую карту, переодически бросая взгляд на друга. Лука сдерживался, чтобы не засмеяться, когда при очередном доборе карт ему досталась очередная мелочь, да к тому же непарная.       — Да ты мухлюешь. Намешал карты так, что мне достаются все самые ужасные.       — Может быть… — Генри отрешённо сказал, кажется, даже не вникал в смысл: он был занят продумыванием ходов (по его выражению можно было понять, что аж на несколько вариантов развитий).       — Эх. Генри, скажи: ты знаешь, что такое метод Зэрроу*?       — М-м? — Генри промычал, как будто только проснулся. — А, знаю. Что, обвиняешь меня в жульничестве? Я этого не делал, и обидно, что ты такого мнения. Смысл мне тебя заваливать, если мы даже не на деньги играем. У тебя ведь их нет, правильно?       — Ну…       — И потом: ты мой друг, хоть и думаешь, может, по-другому. За четыре года я изменился, но моё отношение к тебе — нет, я ж говорил. Карты я предложил от скуки. Всегда приятнее поиграть с кем-то, кроме этого, — он кивнул головой в сторону верзилы, который стоял где-то вне досягаемости глаз в коридоре. Лука мысленно восторжествовал от своей правоты: Генри действительно просто хотел повыпендриваться и скоротать время.       — Ясно. Тогда я очень невезучий. Лажа полная.       — Бывает. Ну ты не расстраивайся… — зачем-то стал успокаивать Хаген, хотя Лука не переживал абсолютно и азартом редко когда увлекался.       Он положил предпоследнюю из своих карт, и вновь заиграли ямочки:       — Кстати, я выиграл: тебе покрыть нечем, так как у тебя осталась десятка червей и шестёрка крестей. Ты берёшь мою даму. А остался у меня козырный туз…       — Да ясно всё, ясно. Я сегодня дурак, как обычно.       А Хаген не унимался:       — Погоди, давай ещё два раза! Одна партия — как-то несерьёзно. У тебя будет шанс отыграться.       — О нет… Ты что, не можешь просто так помочь, без этих выкидонов?       Остальные две игры Лука Сато мысленно убеждал себя, что выиграет, что его проигрыши окупятся в будущем помощью друга. Впрочем, выиграть это не помогло: две игры — поражение, а последнюю Лука кое-как вытянул на розыгрыш.       Генри с выдохом откинулся на диван, запрокидывая голову. Перешёл сразу к делу:       — Тускловато, но сойдёт. Считай, я подобрел и помогу за просто так. Давай, говори, что тебе нужно.       — В общем… — Лука вздохнул, сделал грустно-сердитое лицо и приготовился играть, как настоящий актёр. — Я сильно поссорился с родителями, они просто выбесили меня, как никогда. Ушёл из дома. Только не взял с собой ни одежды, ни денег… Ты — мой единственный друг тут, поэтому пришёл к тебе.       — Недавно вышел из психушки, и уже разругались. М-да, ничего нового. Я думал, будут какие-то прям глобальные проблемы. Но, знаешь, так даже лучше. Мне сейчас не очень кстати заниматься чужими трудностями. Своих хватает.       — Каждому своё. Кому-то это покажется серьёзным, кому-то — ерундой. Не буду тебя переубеждать.       — Согласен. Ладно, пошли за мной, — Генри встал и рукой пригласил своего гостя.       Наверху (лестница была, кстати говоря, добротной, как в богатом доме) располагались, как понял Лука, одна спальня, никому, по сути, не принадлежавшая, и ещё комната со всякими стеллажами, столом с диваном. Её нельзя было назвать гостиной или кладовой — что-то между. Лука поневоле вспомнил ту кладовку на первом этаже больницы.       Погода была просто чудесная, солнце светило во все окна и освещала пыльную поверхность всего, что только было в комнате. Был очевидный контраст утра и дня, а может, в городе погода территориальна. Генри задёрнул плотные шторы на небольшом единственном окне, зажмурившись.       — Ну и светит сегодня… Глаза мрут.       — А зачем мы здесь? — поинтересовался Сато, деловито осматривая окружение. Он прежде здесь не был.       — За одеждой. Тут мои старые шмотки. Ну, ты не бойся, выберем тебе самое лучшее, не дырявое и не закатанное. Поверь, не всё так плохо, есть и приличное.       — Вау, такая доброта. Почему не носишь, раз приличное? — съехидничал Лука. Генри не отреагировал на замечание.       — Либо малое, либо разонравилось. У тебя ведь меньше размер. Даже меньше, чем я думал… — мельком окинув взглядом щуплое тело друга, со вздохом отметил Генри. Сердце сжалось от осознания ужасного состояния здоровья Сато.       — Разонравилось? О, какой пижон нашёлся. А я всегда носил одежду подолгу.       — Знаю. Но это лишь с недавнего времени: я должен соответствовать своей новой «должности». Понимаешь?       — Понимаю.       Пока шёл разговор, Генри успел достать три рубашки, футболку, пару брюк и синих джинс, даже пиджак в клеточку и спортивную кофту. Всё это добрó аккуратно лежало на каком-то подобии дивана или мягко обитого стола.       Сразу же глаз Луки приметил поло цвета вялой сирени: она была такая простая, но со вкусом, да к тому же напоминала фиолетовый свитер, в котором парень щеголял от больницы.       — Ну что, будешь устраивать показ мод?       — Нет, спасибо. Я уже выбрал и так: футболка и джинсы. А нет у тебя случайно кед или чего-то подобного?       — Как быстро. Что ж, переодевайся, сейчас достану кроссовки… — с этими словами Генри с кряхтением открыл нижнюю дверцу шкафа, начал там рыться, и через минуту на полу уже ровно-аккуратно расположились чёрные кроссовки. — Пойдёт?       — Да, конечно. Они гораздо лучше этой херни. Представляешь, впопыхах надел отцовские, которые мне большие.       Луке дважды повторять не нужно, и через минуту, как военный, он уже стоял готовый, в новье. Его лицо, обычно нейтральное, сейчас выражало удовольствие. Генри Хаген его радости не разделил и озабоченно сказал:       — Это ещё что? Что с ногой?       — Ох, это… — Лука повертелся, чтобы рассмотреть эту несчастную дыру на старых штанов, затем подогнул штанину новых: показалась рана.       — Пиздец, ты где так упал? Или с родителями до драки дошло?..       — Нет. Всё дворняга. Стой! — вскрикнул Лука, когда друг потянулся пальцами к разорванной коже. — Просто дай мне перекись и бинт. Или пластырь.       — Секунду, — бросил Генри перед тем, как пулей вылететь из комнаты.       Послышались шаги вниз по лестнице, потом что-то хлопнуло, зашуршало, и через мгновение баночка с жидкостью внутри и белый бинт лежали на тумбочке поодаль от разложенных вещей.       Жутко щипало, когда перекись попала на рану. Лука зашипел, как змея. Раны — вообще вещь неприятная. Он злится мысленно на себя и на животное и потом сетовал на весь бренный мир.       Как только бинт закрепился и всё было готово, у Луки зарябило в глазах, в ушах зазвенело, и появилось ощущение, будто в голове начинает шуметь водопад.       — Можно я прилягу где-нибудь? — сказал он тихо и сморщился от осознания своей слабости. Всё духовные потрясения.       — Конечно. Что с тобой?..       — Да так, не обращай внимание и не смей беспокоиться обо мне. Не нужно жалеть меня. Я сам… сам себя пожалею.       Генри покачал головой от непонимания поведения друга и вышел, прикрыв дверь. На оставшееся время ему будет, чем заняться: свалилось много пищи для раздумья, к тому же никто не отменял будничные рабочие вопросы. А Лука заснул с ужасным самочувствием, лишь коснувшись мягкого дивана — своей новой постели, гораздо более приятной, чем в больнице, но всё-таки недостаточно удобной.