Человек свободный.

      Спонтанные идеи часто являются для человека более желаемыми и интересными, чем спланированные до мелочей, ибо они несут в себе тот порыв, который возникает из ярких и настоящих побуждений и является глубоко желанным.       Луку ещё с самого утра не покидала одна такая бодрящая идейка. Только проснувшись в шесть утра, он захотел привнести в свою новую жизнь красок, посредством посещения… клуба. Так он пролежал целый час, а то и больше, смотря на чуть помятый плакат с какой-то группой на стене и мучаясь от боли в ноге и постепенно проходящего наваждения сна. Но на этот раз сновидение было не так ужасно: немного крови и жестокости с резко меняющимися тошнотворными красками. В пределах нормы.       Всё компенсировалось: Генри учтиво помог раненому Луке встать, а потом предоставил вполне недурный завтрак, состоящий из морковного пирога и яичницы, которым Лука был безумно рад: всё-таки не есть целый день — тяжело, тем более для человека с весом, как у шестнадцатилетнего мальчика (психиатрическая больница никогда не баловала своих подопечных изысками).       Завтрак съелся быстро, и начались разговоры по существу.       — Про вчера ты мне ничего не скажешь, да? — ковыряя вилкой желток и размазывая его по тарелке, начал Генри. Он, как и бедный желток, выглядел размазанно.       — Не скажу. Но, зная, что ты будешь волноваться за меня, — тут Генри закатил глаза, — скажу только, что это всего лишь усталость, ноющая нога, непривычные эмоциональные и физические нагрузки. Не более.       — Ладно уж, страдалец. Смотри, как бы хуже не стало.       — Угу. Ты сегодня занят? Я хочу кое-что сделать, но без тебя это кое-что не получится.       — Заинтриговал… Нет, сегодня свободен. Только сегодня. Выкладывай.       — Я хочу в ночной клуб, казино или в бар. Ну, куда-нибудь в этом роде.       Генри покачал головой и скрестил руки на груди, не поддерживая идею. А Лука решил поныть, не желая идти на компромисс.       — Пожа-алуйста. Я в них не был с выпускного! И то тогда… к-хм, не очень хорошо всё закончилось, к сожалению.       — О, это точно. Знатно я напился в тот раз… и крепко подрался с барменом, и разбил бутылки и…       — Спасибо, с памятью у меня всё хорошо. Проехали, — Лука мотал головой, вспоминая глупо восторженное лицо пьяного друга и все сопутствующие тому дню вещи. — Так что? Поможешь? Я подозреваю, тебе сейчас это устроить нетрудно.       А Генри вдруг сдался, поддеваемый той же вчерашней скукой. Разнообразие — ключ. Без насыщенности не будет жизни.       — Ладно. Знаешь, это даже забавно! Посмотрю, как ты будешь вести себя в подобном месте, ха-ха. Но это с условием, что ты не натворишь всякого, ага? Мы поедем в одно весьма респектабельное место, и мне там проблемы не нужны, даже ради тебя. Там будет и казино, и музыка, и алкоголь, и всё прочее, что твоя душа просит.       После согласия Лука просиял. А парень всё продолжал:       — К твоему сведению, клубы, в которые ты так рвёшься, освободились от репутации мест, где собираются мажористые типы. Они теперь вполне подходят людям обеспеченного среднего класса.       — Ладно, мне без разницы. Я там не собираюсь заниматься непристойностями, Генри. Что ты обо мне думаешь?       — Ну, я не говорил, что таких клубов нет вообще. Просто их мало. Ты под обеспеченный средний класс не тянешь, кстати. Помой хотя бы голову, ладно? — закончил Хаген, окидывая взглядом Луку. Тому это, кажется, не очень понравилось, судя по недовольно сощуренным глазам.       — Уж не волнуйся, я и без твоих напоминаний бы привёл себя в достойный вид, чтобы тебе не было за меня неловко, дорогой.       Встав из-за стола, Лука Сато радостно подумал:       — Всё идёт по плану. Какая красота. Генри, ты просто чудо! Но ведь не будет же и дальше всё так хорошо, да? Обязательно, обязательно какая-то подлянка случится. Мне всегда не везло.       Сбежавшему подопечному психушки всё больше и больше нравилась свобода со всеми открывающимися перспективами.

***

      Они вышли из этого притона — временного жительства Луки — уже вечером, часу в седьмом. Оказалось, статус Генри Хагена подразумевал недешёвую собственную машину, частный небольшой коттедж в штатах (он туда ездил крайне редко, только при необходимости, а жил в Канаде в доставшемся от родителей доме) и доступ с хорошей репутацией в местах, подобных игорным домам. Каково же было удивление психически больного, когда он увидел красивый «Мерседес».       Лука уважительно кивнул и сказал:       — Неплохое ты себе имущество нажил. Мы на нём поедем?       — Да, на чём же ещё? Путь неблизкий, около часа ехать, так что удобство нам понадобится, — с энтузиазмом сказал Хаген, потом галантно открыл дверцу другу. — Прошу.       Из салона сразу пахнуло кофе. Внутри было немало места, и на заднем сидении Лука Сато чувствовал себя просто замечательно. Он всё разглядывал и приглаживал рукой свои брюки и белую рубашку, которой, к своему сожалению, пришлось пока что на время путешествия в клуб променять уже облюбованное фиолетовое поло. Их ему торжественно вручил Генри перед отъездом. Джинсы, конечно, висели на костлявом тазе, и поддерживались ремнём и добрым словом.       — Зачем тратить время и деньги на новое, как это делают некоторые люди, когда есть хорошее старое? Помню одного пацана, который за шмотку готов был мать родную продать. Фу, такой пижон невозможный. Нет, Генри вот тоже печётся о внешнем виде и всегда пёкся, но то в пределах хорошего воспитания… А я всегда был чем-то средним, тем, что с первого взгляда кажется неказистым, а потом — обычным. Как будто к тебе уже привыкли и оттого не обращают внимание на недостатки. Боже, как я убого, должно быть, выгляжу: кожа да кости с глазами, ха-ха.       А Генри в это время говорил о поведении в месте, в которое они направлялись и что-то про свой замечательный автомобиль. Лука его и не слушал, только постоянно крутил головой, смотря в окно, и задумывался надолго. Смотреть было на что, так как их путь лежал через главную улицу города, такую живописную и чистую, что и не подумаешь о существовании мест не столь благополучных.       — Как удивительно давно я не видел этих славных мест…       Для обоих парней по приезде в пункт назначения (а здание, между прочим, было красивое и источало ауру богатства с влечением) пропуск не стал проблемой: Генри, ясное дело, пропустили без вопросов, а Лука прошёл в качестве спутника. Правда, один из вышибал подозрительно покосился на новое лицо, которое, заметив к себе презрение, взглянул так же надменно.       Сразу после входа был большой, но мрачноватый холл, из которого вели несколько коридоров в разные части роскошной постройки. Для двадцатого века этот резорт был шикарен и явно пользовался популярностью. Лука всё с неподдельным интересом оглядывался по сторонам, как ребёнок. Он выглядел среди галантных, величавых посетителей мелким тушканчиком. Даже запах внутри, казалось, был каким-то особенным.       — Есть две основные части. Если просто — та, где не играют, и та, где играют. Налево и направо из холла соответственно, — положив руки на плечи друга, проявил инициативу экскурсовода Генри. — Ещё имеются уборные, танцпол, лаунж-зона на открытом воздухе, куда ты, наверное, и не собирался даже идти…       Только прозвучало последнее слово, как Лука уже широким шагом направлялся в левую сторону. Генри даже не успел возмутиться, что рассчитывал провести время с другом, однако навязываться не решился. А Сато, прежде чем окунуться в мир танцев, бара и громкой музыки за дверью у себя за спиной, озорно подмигнул другу и отсалютовал.       Даже в холле били приглушённые ритмы гремящей музыки. От них Генри Хаген решил, в отличие от своего приятеля, пока что отойти и отправиться в более спокойное в плане шума, но более напряжённое касательно нервов место — казино, где его знали все крупье и менеджеры. Оно располагалось за самой широкой из всех дверей и наблюдалось дополнительным охранником. Генри уверенно к нему подошёл, сказал что-то быстро, но складно, и дверь перед ним была открыта. Впрочем, перед ним так же открывались и многие другие двери страны — быстро и без проблем.       Каждый разбрёлся в свою часть здания, ведомый определёнными целями.       А в клубе тем временем атмосфера была обычная, как и подобает подобным заведениям. Кричаще-довольная куча народа прекрасно проводила время: кто танцевал, кто пялился на танцующих, кто заводил новые знакомства (не всегда трезвые), кто напивался за стойкой, пока была возможность.       Лука стоял в центре действия, кружась, чтобы всё и всех разглядеть, прочувствовать момент, но неоновый с проблесками свет мешал сосредоточиться, и полное представление от клуба не сразу сформировалось, постоянно оставалось ощущение кислотности и Лука ощущал себя не в своей тарелке. То и дело на глаза попадал яркий луч софитов, такой раздражающий и ослепляющий. На новоприбывшего никто не обращал внимание, несмотря на то, что помещение не было таким уж огромным.       — О, а здесь больше людей, чем я предполагал… — сказал Лука вслух не тихо, ибо музыка всё равно перекрывала его.       Недолго думая, он, засмеявшись, кинулся в толпу, обволакиваемый музыкой.       Но эйфория кончилась; беспечность длилась ровно до момента начала следующей песни. Заиграла невыносимо попсовая, давящая на мозг музыка, и большинство людей начали дрыгаться под неё. Кроме Луки, конечно. Он с интересом рассматривал всех, но чтобы никто не заметил: было бы неловко. Дабы не глупо торчать на одном месте, Лука встал и неспеша начал прохаживаться в поисках тихого местечка, иногда учтиво улыбаясь людям, с которыми пересекался взглядом.       Вот кто-то неловкий уронил стакан, тот звонко разбился прямо в метре от Луки. Лука обернулся на звук: девушка за столиком разочарованно смотрела на стеклянные осколки и лужицу виски.       — Какая неуклюжая, — констатировал он и быстрее отошёл.       В толпе находиться было душно и трудно, особенно для человека, не видевшего столько людей много-много дней. Будучи в больнице, парню лишь единожды удалось наблюдать за раз человек тридцать: был какой-то показушный визит различных врачей высшей категории, что ходили всё проверяли, смотрели.       Один кожаный диван был не занят, поэтому Сато там и приземлился. Соседями были подвыпившая компания из четырёх человек (конечно, два парня и две девушки) и парочка, мерзко и жадно целующаяся без конца. Но это соседство было отнюдь не самым худшим. К примеру, на другом конце помещения на таких же диванах сидели какие-то кенты, страстно спорящие о всякой ерунде между собой, раздражающие даже с такого расстояния.       Лука ошибся. Ещё более раздражающей для него стала та самая уронившая стакан девушка в обтягивающем платье и с завитыми волосами. Парень даже и не заметил, как эта сладкая мадам подсела к нему, так как сидел с прикрытыми глазами.       — Эй, приветик… — прошептала девушка прямо в ухо Луке. Он дёрнул плечами от прошедших по шее мурашек, мерзко колеблющих его кожу. Ему вообще не нравилось, когда кто бы то ни было так интимно близко шепчет. — Тут не занято, красавчик?       Лука поднял брови, да специально повыше, чтобы девушка заметила его презрение и (он, конечно, только мечтал), возможно, сразу бы ушла. Однако ей было всё равно; по лицу видно: не самая сообразительная особа, да впридачу настырная и нетрезвая. Поэтому псих жёстко усмехнулся над ней, грустно думая, до какой же степени алкоголь способен превратить всё окружение в «красавчиков». Он начал говорить отчётливо и твёрдо, так, чтобы девушка поняла его нежелание иметь дело с такими неприятными личностями:       — Дорогая, ты села ещё до того, как спросила разрешение. Так не кажется ли тебе, что спрашивать его сейчас уже бессмысленно? И не нужно так изгибаться, чтобы твои формы казались пышнее. Это, знаешь ли, выглядит странно и смешно и адекватных людей не привлекает. Позвоночник испортишь только. И… красавчик? О, я и снаружи, и внутри такой себе, поверь.       — Чего?.. — переспросила она и сощурила глаза, как будто это помогло бы ей догнать сказанное. Её лицо сморщилось; недальновидность её была очевидна, ибо не расслышать из-за музыки монолог Луки она не могла: они сидели всего лишь в нескольких дюймах друг от друга. — Конечно, красавчик! Я, поверь, много мужчин видела, и ты один из симпатичнейших, — пропустив первую часть искромётных выражений парня, она ответила только на последнее. — Мне ску-учно! Не хочешь познакомиться ближе?..       — А что ж не дальше? — скаламбурил Сато. — Понимаешь… м-м, как тебя называть?       — Ребекка, но можно просто Бэкки, милый.       — Понимаешь, Ребекка, — Лука выдавил её полное имя, как будто выплюнул кислый кусок огурца, — я не знакомлюсь ни с кем. Тем более, не ищу таких знакомств. Ясно?       — Правда?.. Оу, как жаль… — Ребекка погрустнела, её миловидное лицо покрыли тени. — Уверен, сладенький? Я могу… доставить тебе удовольствие, которое ты не забудешь ещё долго.       Она вдруг опять развеселилась, несмотря на отказ: двумя пальцами руки, словно ногами, пошла по груди парня, а второй поглаживала его щеку, хихикая при этом. Потом она, будучи в коротком обтягивающем платье, медленно положила ногу на ногу. Всё упорнее создавалось впечатление девушки эксцентричной. Когда Ребекка игриво ткнула Луку в нос, он фыркнул в неодобрении, хотя внимание женского пола должно было льстить. Её заигрывания казались ему очень смешными и недостойными.       — Увереннее, чем когда либо. Высмотрела меня здесь — супер. Но советую лучше попробовать вон с теми мужичками! Хотя кто в этом месте вообще заводит подобные разговоры? Шла бы в кабак, там самое место грязи. А теперь — свободна. Мешаешь мне, — махнул Сато рукой в направлении той разговорчивой компании и расслабленно закинул ногу на ногу.       Но она не уходила, и тогда Лука стал задавать вопросы, как журналист:       — Ты случайно не знаешь, много ли таких шалав здесь, в Монреале, водится? Понимаю, лёгкие деньги и всё такое, но… мерзко же, нет? Как к вам вообще люди относятся? Как к этому приходят? Я где-то слышал, что подобные маргиналы появляются главным образом из-за детских травм или травли в подростковом возрасте. С другой стороны, всегда есть исключения. Может, ты просто озабоченная от природы. Я не осуждаю, знаешь, я просто…       Девушка надула губки и, гордо откинув волосы, встала. На прощание она хмыкнула и удалилась развязной походкой за более сговорчивой «жертвой». Лука выдохнул.       Дальше всё было спокойно; Лука, к своему удивлению, нашёл энергию потанцевать ещё. Он даже уговорил диджея, щуплого, очень уж позитивного парня, включить группу ABBA из ностальгических соображений: вспомнил, как ещё в семьдесят девятом году попал на их концерт в Альберте*. Оттуда в сентябре эта группа начала тур по Америке. Туда он ездил с Генри, потому что родители, высмотрев в нём «порядочного и зрелого человека», каким-то чудом отпустили парней. Тогда супруги Сато ещё были более сговорчивыми…       В общем, под прекрасное пение любимой шведской вокалистки Лука чувствовал такое расслабление, какое не ощущал давненько. Его накрывало приятной пеленой неумелого танца, который, впрочем, выражал истинные чувства неустойчивой души Сато и оттого не мог называться странными припадками.       Но, как оказалось, хаотичные, странные телодвижения на танцполе вымотали Луке вскоре и дыхание, и внутренние органы. Протестующий любой физической нагрузке его организм взбудоражил память и напомнил о друге: когда правый бок стало колоть, а мокрые волосы на лбу уже бесполезно было поправлять, Сато решил, что пора бы найти Генри Хагена и развлечься с ним. Всё же было некрасиво так спешно уходить, учитывая, что тот обеспечил пребывание Луки здесь.       Долго искать не пришлось, ведь, исключив лаунж-зону, в которой такому человеку, как Генри, нечего делать, Лука догадался, что Хаген весело проводит время в казино. И, действительно: перейдя в зону для азартных игр, парень увидел за столом блэкджека своего приятеля, улыбающегося во весь рот и выглядевшего гораздо веселее своих соигроков.       — Фартовый, однако, — констатировал Лука, глядя на гору цветных фишек у локтя друга.       Он приветливо помахал Генри; тот — в ответ. Генри мотнул головой на карты в своих руках, мол, подожди, пока доиграю. Лука опёрся о стену и синими своими глазами прошёлся по помещению: приглушённый свет, но над игральными столами висели яркие лампы в жёлтых плафонах; стены тёмного цвета, на которых местами висели плотные громоздкие красные шторы бархатом; все крупье были одеты в белые рубашки и серые жилеты и брюки; столов было восемь, и за большинством шёл покер, как мог издалека судить Сато; пахло дорогим одеколоном (это и понятно, ведь две трети посетителей — мужчины). Луке эта обстановка понравилось, хоть он и не вписывался в неё и испытывал личную неприязнь к азарту.       За столом блэкджека вдруг раздались раздосадованные вздохи-возгласы, среди которых выделился один восторженный: это Генри Хаген уделил всех. Лука молча порадовался за друга и пошёл к его столу. Сделав буквально два шага, парень заметил самое ужасное, которое только возможно было в тот момент в таком шикарном месте встретить, существо.       Низкий коренастый мужчина двумя столами дальше Генри. Он был обычным, сорока лет, имел работу и зарплату, сидел к Луке спиной. Но даже так парень мог прекрасно и безошибочно узнать его.       — Адам Эттвуд… — прошептал Лука, напрягая тело. Горло его вмиг пересохло, мысли его замельтешили. Он расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, которые всю жизнь всегда застёгивал натуго, чтобы неожиданно нашедший жар прошёл.       Со стопроцентной гарантией Лука мог поклясться, что этот мужчина, беззаботно играющий и говорящий с противниками, — его бывший психиатр. Проведя четыре года рядом с этими «белыми халатами», Лука запомнил каждого по походке, по голосу, по спине, по паузам между шагами, по пальцам — он мог узнать любого. Кто бы мог подумать, что уважаемый, опытный врач (но от этого нисколько не любимый пациентами) посещает подобные места развлечения. Лука ещё мог бы понять дискотеку, но покер в довольно элитном казино…       Впрочем, психу сейчас и не думалось про причины его прихода сюда. Он продумывал план по устранению потенциальной опасности.       — Извиняюсь, но ты можешь взять часть? Мне держать неудобно! Их много, — радостно попросил Генри, еле удерживая лодочкой охапку выигранных фишек. Он весь светился и готов был, казалось, всех расцеловать и всем поведать о победе.       — Да погоди ты. Можешь потише быть, м? — контрастно грубо и угрожающе тихо сказал Лука.       — Что? Ты вообще, что ли…       — Пойдём быстрее, — уже прошипел Лука, наконец забирая круглые плоские жетоны, чтобы Генри отстал.       — Ладно, ладно. Только спокойно. Идём к стойке, обменяем выигрыш. По ходу расскажешь. На тебе лица нет, дружище.       Некоторое время они простояли молча, наблюдая за ловкими движениями мужчины, отсчитывавшего фишки. Лука опёрся на сомкнутые ладони подбородком и тяжело думал. Было такое чувство, что он вот-вот заснёт. Но человек не мог бы, засыпая на ходу, размышлять так скоро, как размышлял Лука.       — Два варианта событий: или этот паршивец сразу же поднимает шум, чего я бы не хотел, или мы тихо решаем проблему. Чёрт бы побрал этого докторишку! А ещё же Генри… Ну вот что с ним теперь делать? Сказать, что я сбежал? Нет, смешно. Ох, голова болит… Когда меня заметят, заманю его куда-нибудь подальше и убью. Убью… Я не могу, не могу так скоро попасть обратно в эту клетку. Только не сейчас.       А Генри ждал объяснений.       — В общем, стоим и тихо ждём твоих денег. Потом ты уходишь и ждёшь меня в машине.       — В смысле? Ты здесь собрался ночевать?       — Во-он того мужчину видишь? — рука Луки как бы вскользь указал на третьего с края игрока за столом покера, мистера Эттвуда. Тот всё ещё сидел к ним спиной, с рюмкой в руке. Он не особо походил на состоятельную персону, каковыми были остальные.       — Вижу.       — Это психиатр из лечебницы.       — Ну и что?       — Ничего. Просто очень удивился, когда его увидел. Это же надо встретить знакомого в таком месте! Не сказать, что приятная встреча… К-хм, ну так ты понял? Жди меня снаружи. Я просто поболтаю, ага? Очень хочется поболтать по душам с человеком, который помог мне вылечиться.       Между ними двумя нарастало лёгкое напряжение. Генри потёр переносицу. Его охватили странные эмоции, он не понимал друга: то он счастливо бежит на танцпол, то шипит, как змея. Генри, не отрывая глаз от синих с искрой глаз напротив, быстро сложил пачку цветных бумаг в кожаный портмоне и поспешил уйти, чтобы не раздражать ни Луку, ни себя.       Лука помотал головой от досады.       — Да что же за день такой… Хоть бы с этим Эттвудом разобраться.       Однако не суждено было более ни придумать что-то дельное, ни успокоить бешеное сердцебиение. Мистер Эттвуд прошёл в метре от Луки, по видимому, проигравшись в чистую. Глазами из-под очков с толстыми линзами он сначала в неверии, а потом с ужасом впился в своего сбежавшего пациента — заметил и опознал.       Лука обмер. Эттвуд тоже.       Сглотнув, первый плавно последовал за врачом из казино так, чтобы не потерять из виду и не вызвать подозрений окружающих; потом в коридор, потом в туалет. Эта ситуация просто оглушила разум Луки, и на сей подвиг его толкали крайнее раздражение и невероятный страх вернуться в лечебницу.       Все кабинки в туалете были открытыми — значит, лишние глаза не будут мешать. Психиатр стоял в конце, около раковин, набирая на громоздком, однако модном телефоне, который захватил попутно со столика в коридоре, цифры. Этот аппарат, конечно, и был удобно установлен для нуждающихся позвонить, но Лука такое удобство в тот момент не одобрил.       Он опёрся о дверь кабинки и вежливо сказал:       — Мистер Эттвуд, не хотите поговорить?       — Извините, но ни за что! Вы сбежали, я намерен сейчас же позвонить в больницу и полицию. Они приедут быстро, и вы снова будете там, где должны быть! — страстно, как будто толкнув речь на дне защиты Родины, ответил психиатр, периодически поднимая взгляд с кнопок на Луку. Такому типу людей нужен обязательный зрительный контакт с собеседником. — Это для вашего же блага, поверьте. Вы же не в себе, вы убили двух человек!       — Ох, всё же Нэш умер. Что же, ладно. Крыса ты помойная, Эттвуд. Что б у тебя так же голова пухла от таблеток, как у меня в прошлом году.       Дальше всё было быстро и сумбурно и даже сам Лука поражался собственным действиями.       Сначала он рукой ухватился за свою голову с болезненным видом, затем сполз на пол, изображая головокружение и тошноту. Он даже побледнел (это уже от адреналина и страха, всё натурально), насколько это было возможно с его тоном кожи. Эттвуд, увидев такое жалкое лицо, присел около него и начал тараторить:       — Ох, ох… Это что ж такое? Лука, вы перепили? Ну, как же так… Давайте помогу хоть встать… Так, давайте-ка руку — я помогу встать. Помогу… Ну, что же это такое, боже мой!       Лука простонал, вздохнул и специально навалился всем своим малым весом на врача, чтобы немного ограничить ему движения. Главное — телефон отложен на мраморную раковину, врач не добрал цифры до звонка. Лука прикрыл глаза, тяжело дыша, но наблюдая за малейшим телодвижением врача. Зашуршала вода из крана — это Эттвуд включил холодную и начал мелко брызгать на лицо «недомогающего» Луки.       — М-м-м… Зачем воду?.. Она мокрая.       — Думал, вы в обморок упадё…       Но дальше обморока врач аргументировать не успел, ведь его ударили по голове злополучным телефоном. Результат Луке очень понравился: внушительный чёрный аппарат, больше похожий на странную рацию, в совокупности с приложенной силой, вдруг вызванной жуткой агрессией, обеспечил временное оцепенение психиатра.       Сато быстро подошёл к двери и подпёр её какой-то шваброй, что так кстати лежала в углу вместе с ведром для надёжности. А если кто-то бы захотел войти, Сато мог бы соврать про заклинившую дверь и временно спрятать тело в одну из кабинок.       — Боже милостивый… Мистер Сато, что вы творите?.. Ай! — он наморщился, тронув место на теменной доле, куда пришёлся удар и осел на пол.       — Ха-ха, устраняю препятствие. А что, со зрением проблемы? — этим раздражающе сладким для других, но приятным для себя голосом поинтересовался Лука. После помотал головой с досады, когда лицо Адама Эттвуда так и не отмерло от страха. — Могу помочь. Вы знаете, у меня мать окулист. Или вам лучше к неврологу, раз долго доходит до мозга?       Мистеру Эттвуду, по виду, не хотелось даже шевелиться. Не то, что отвечать. Он тем не менее пытался отойти от Луки, пятясь назад.       — Ну это же смешно, дорогой, — искренне засмеялся Лука, тыча пальцем на его скорченное немолодое лицо. — И презренно. Как и все доктора психушки.       Как бы ни хотелось Эттвуду, Лука своего мнения не намерен менять. Он всё продолжал:       — Вы мне мешаете. Я бы хотел один, свободно побыть. Ну, как один… С голосами в голове и галлюцинациями, но относительно один.       — Н-но я не сдам! Правда… Я сделаю вид, что не заметил тебя, — перешёл врач уже на «ты». Голос его стал очень тихим и жалостливым, он закрывал ладонями лицо. — Я-я умоляю тебя!.. Боже правый… У меня ведь семья и другие пациенты! Что же… это такое…       — Ну конечно. Тут не так много людей, чтобы не заметить меня. Так что… — Лука хлопнул в ладоши, и Эттвуд поёжился, — простите, не могу закрыт глаза на вас, дорогой мистер Эттвуд. Меня ждёт друг, и я не хочу его задерживать.       — Нет… Нет! Не надо, Лука!.. — сдавленным от слёз и страха молил Адам Эттвуд, дипломированный психиатр и, в целом, положительный человек, хороший муж и отец. Луке были безразличны его достижения и качества, он только знал, что Эттвуд — зло в данный момент и суровый стражник во время заточения в психушке.       Как ни в чём не бывало Лука взял за плечи дрожащего мужчину, который недавно просто хотел помочь вдруг упавшему парню — порой совершенно нельзя предугадать последующие события жизни. Адам Эттвуд с закрытыми глазами молился, (или, по крайней мере, бормотал несвязные умоления) и дрожащими руками хватался за голову и за воздух в отчаянии. Слова были неразличимы.       Очень скоро лепет психиатра замолк, ибо мёртвый не может говорить, а от сильного удара в плитку стены он был точно уже неживым. Лука тупо смотрел на перекошенное, измученное страхом лицо на полу и чувствовал облегчение.       — Бедный, бедный… Вам оч-чень не повезло, просто нереально не повезло прийти именно сегодня именно сюда. До встречи на том свете, мистер Эттвуд. До встречи…       Он ещё немного поглядел на тело, хихикнул и намоченной под краном салфеткой протёр все места, которых касался. Телефонную трубку отнёс обратно на место, на столик в коридоре, прижимаясь к стене и склоняя голову так, чтобы волосы закрывали лицо от случайных посетителей. Луку разрывало торжественное злорадство, которое с каждой минутой тухло и перетекало в отвращение при непроизвольном воспоминании мёртвого, с застывшими пустыми глазами лица Адама Эттвуда, при воспоминании застывшего старика Нэша и того обмякшего навсегда трупа фельдшера.