Человек свободный.

      Некогда бывший жилец психушки пристально смотрел на друга, тот, опираясь рукой на капот мерса, — на серое небо. Уже четыре утра. Лука только что освободился от зачистки после убийства и был рад выйти на свежий воздух.       — Ну, едем? — отрешённо и отчего-то грустно спросил Генри Хаген, даже не обернувшись на друга.       Ему не ответили, очевидно, расценив вопрос как риторический. Сато повернулся спиной к Генри, мелькая глазами по предрассветному пространству; его словно ничего не волновало.       — Как поговорили? — опять спросил Генри, уже повернувшись и нацепив тёплую улыбку. Ему что-то не давало покоя с самой встречи.       — Нормально всё. Поехали, я устал.       — Что, брейк-данс танцевал до упаду?       — Нет. Но по моей просьбе включили «АББУ», — без эмоций ответил Лука. Хаген улыбнулся, вспомнив, как, впервые узнав это предпочтение своего друга, рассмеялся и сказал, что Луке подошло бы слушать тяжёлый рок.       Они сели в машину, и Лука всё думал:       — Когда врача найдут, то подумают, что он просто поскользнулся и ёбнулся сам о плитку. Полы там правда скользкие, стены крепкие, голова тяжёлая. Посетители вообще ничего не узнают — хозяин заведения и работники скроют всё, даже несчастный случай. Я убил… человека! Кто бы мог подумать, что я сумею оборвать человеческую жизнь.       Ему было и тоскливо, и боязно, и даже стыдно оттого, что приходится скрывать побег от своего единственного друга. Он мельтешил глазами по салону, не смотря на Генри, он пытался не останавливаться ни на одной мысли или воспоминании об убийстве, боясь, что вот-вот всё с ненормальной гордостью выложит Хагену в подробностях.       — Но рано или поздно он всё узнает. Уж если началась такая галиматья, то закон подлости и справедливости не позволят мне долго скрываться. Обязательно будут ещё подставы от судьбы. А жаль. Однако я всё-таки постараюсь скрасить отведённое мне время. Даже ценой других жизней. Прости, Генри, что разочарую тебя вскоре… Ты и вправду слишком хороший для меня.       С таким бесполезным немым признанием другу Лука через пару секунд мирно откинулся на сиденье, закрыв глаза. Сон, нисколько не подвергаемый душевными муками-терзаниями, как подразумевалось в таких ужасных случаях, напал чрезвычайно быстро.       Вздохнув и напоследок глянув на спящего друга, который за два дня уже успел превознести в жизнь наркодилера красок (правда, пока что неясно, каких по тону), Генри Хаген завёл автомобиль, и тот поехал обратно в Монреаль.

***

      Генри-таки не удержался и, растолкав сонного попутчика, недовольным тоном начал:       — Знаешь, у меня с самого начала странное ощущение. С тобой что-то происходит, или мне кажется? Притормози хоть, когда я с тобой говорю. Ну Лука! Что с тобой не так?       А Лука соизволил слегка повернуть голову, чтобы иметь зрительный контакт.       — У тебя паранойя, мой дорогой. У меня всё супер. Дай поспать, а? — сказал псих и закрыл глаза.       Смотря на анфас друга, Генри вдруг с грустью вспомнил один момент из прошлого. Вечер перед последним днём учёбы, 1980-й год. Генри Хаген лежит на кровати, смотрит в потолок и слушает нытьё: — Я их ненавижу! Пожалуйста, давай сбежим… Они меня не любят. Они меня бояться, но в то же время орут и бьют. Сегодня отец меня ударил и таскал по полу. Видите ли, у меня не те оценки, какие они хотели бы увидеть! — Лука фыркает в презрении. Он весь прямо пышет бессильной злостью. — Да я больше их знаю. Мне абсолютно похуй на оценки, Генри, а они этого не понимают! Я мог бы учиться отлично, но не хочу, не вижу смысла в этом: неблагодарное дело. Я мог бы притворяться, что со мной всё нормально и не видеть жалость, боязнь и презрение к себе в учениках и учителях, я мог бы играть паиньку, но… я сломаюсь от этого быстрее, чем сдохну в припадке шизы. А-а, как же я их ненавижу… Ты бы видел их перекошенные лица. Ха, словно лимон съели и запили скисшим молоком. Ну правда, ну что за жизнь такая… Скорее бы съехать от них. Генри, давай вместе жить? — Давай. Хоть послезавтра готов, — запросто соглашается Генри. Он и так планировал совместное бытие с Лукой, ибо сильно привязался к нему. Лука сразу же смягчается и старается успокоить свою агрессию. — Замечательно. Знаешь, я всегда хотел пожить около леса. Это так здорово, должно быть… и я могу спокойно гулять по ночам, никого не пугая и не беспокоя, — начинает мечтать парень. — Да уж. Я на первой ночёвке серьёзно подумал, что возле окон ходит какой-нибудь грабитель. Или призрак. — Уж прости, дорогой, что у меня организм не может нормально спать ночами. Они молчат некоторое время, смотря на закатное солнце в окне, предвещающее тёплую ночь. Потом Сато продолжает шёпотом: — В детстве я мечтал стать врачом, как мать. Лет в пять, наверное, или чуть больше. А в девять лет я уже стал подавать конкретные такие признаки ненормальности: у меня появились периоды злости, я стал менее жизнерадостным, а по вечерам ко мне стал приходить мужчина. Видéние, ничего больше. Но девятилетнему мне было страшно до невозможности. И у меня возникло отторжение к любым врачам. Хех, интересно, да? Моя болезнь должна была побудить меня к профессии доктора, а не наоборот. Но меня тошнило от врачей, особенно психиатров и психологов. Генри слушает друга внимательно, со сдвинутыми бровями и не смеет перебить. — …Так вот сейчас, после до-олгого состояния неопределённости я готов сказать, что хочу стать гидом-переводчиком. Глаза у Луки светятся искренне, и Хаген тоже рад за друга особенно, потому что считал Сато достойным лучшего. Терзания Луки могли запросто отсечь возможность получения высшего образования, но оба парня, лежа расслабленно и смотря в окно, верят, что всё как-нибудь сложится. — Тебе подойдёт. Я считаю тебя умным человеком, Лука, правда. Ты знаешь четыре языка почти в совершенстве, без проблем можешь выучить ещё парочку и, в принципе, вообще много чего знаешь, — говорит так же тихо Генри. Сам он уже давно определился с факультетом: выбрал экономический. — Ой, да ты мне это уже сто раз говорил. Я прямо гений, да? — Да, гений, — твёрдо подтверждает Хаген и поворачивается к другу лицом, приподнимаясь на локтях. — Ты достоин хорошей жизни. Забудь детство и абьюз родителей, забудь издевательства в школе и страх в глазах учителей — всё плохое забудь. Мы с тобой вдвоём выживем, понял? Лука неуверенно мычит, и Генри от этого тяжело вздыхает и падает вновь на кровать. Сато, встряхнув чёрными волосами, сворачивается в комок и бубнит скорее себе, чем другу: — Я холоден, как лёд, нахожу удовольствие только в удовлетворении злобности, неутомим, мрачен, полон истеричных и безумных фантазий и уже давно лишён способности любить. Я ни на что не надеюсь и стараюсь жить только для себя. Чего я вообще смогу добиться? На этом их горький разговор в тот вечер заканчивается, ибо Лука не понимает, что ему вообще нужно, а Генри не знает, как помочь такому сложному человеку.       Предавшись воспоминанию, Генри спросил:       — Почему гид-переводчик?       Лука молчал и, кажется, мечтал в этот момент только о сне. Тогда Хаген пояснил:       — Ну, ты как-то говорил, что хочешь стать гидом-переводчиком. Почему? Почему не обычным переводчиком или вообще слесарем?       — А-а, вот ты о чём! Да не знаю. Просто мне хочется… хотелось узнавать новых людей и их повадки. А обычным гидом — это как-то неинтересно, — безразлично, с нотами усталости ответил Лука и вновь заснул.       Как по будильнику Лука Сато проснулся прямо за минуту до остановки: проспал весь путь, и только под конец открыл глаза, потом обрадовался, что не пришлось всю дорогу сидеть в напряжённом молчании. Можно было только завидовать такому блаженству.       Лука думал, что они едут в дом Хагена, но приехали на деле вновь в притон и снова открыл тяжёлые двери тот грозный Билли; Генри поспешил объяснить, что ему нужно сделать какие-то связанные с транспортом наркотиков дела, бумаги которых находятся только в этом притоне. Вечером, когда Лука с превеликим удовольствием выспался на диване от насыщенной ночи (Генри не сомкнул глаз, как робот-трудоголик) и оба парня поужинали (Лука сам вызвался кулинарить), они вышли на свежий воздух — это предложил сам Генри. Сато, естественно, надел облюбованное сиреневое поло и кофту друга не по размеру большую.       Всё было спокойно, и Лука был в отличнейшем настроении, ибо был в кои-то веке и сыт, и умыт, и переодет, и рана на лодыжке уже беспокоила меньше, и рядом шёл прекрасный человек, и он был свободен. Парни шли вдвоём по предночным улицам, как когда-то раньше в школьные времена. Шедши вместе, они сильно отличались друг от друга как минимум внешне: Генри олицетворял состоятельность, свет, силу и надёжность; его спутник же всё противоположное. Однако во жёстком взгляде и истощённом лице второго можно было угадать некое скрытое наслаждение чем-то (или кем-то), чего точно не было у Хагена: его на первый взгляд нейтральное лицо оПотом, словно накатывающие волны, Луке вспомнилась и вся последующая жизнь: не вполне удачный выпускной, ссоры с родителями по поводу всего подряд, и скорый вынужденный отъезд в психиатрическую больницу, и проводы Генри. В тот злополучный момент только он и был искренен в печальных эмоциях, в отличие от родителей. Потом четыре года скуки, мучений, ещё раз скуки и агрессии, после чего — побег. Затем вспомнились все детали побега вместе с «сувенирами». Лука потрогал пальцами круглый выпирающий циферблат через рукав кофтв: часы по-прежнему на руке. Ключ тоже с ним: болтается в заднем кармане.       — Что это? — заметив странные движение друга, спросил Генри.       — Часы наручные. Дома нашёл.       Когда пришли в парк, Генри махнул на скамейку, предлагая Луке присесть. Сам шутливо откланялся и отошёл в кущу, куда даже не падал свет. Поначалу там слышался шорох, но затем всё стихло: Хаген прошёл далеко вглубь.       — За закладкой, что ли? Эх, Генри, а ведь на вид такой приятный молодой человек. Удивительно, как внешность порой не сходится с родом деятельности.       Лука сидел один на скамейке с облезшей краской. Раньше она, должно быть, была яркая, сейчас — просто выцветшая с торчащими щепками и гвоздями.       — Прямо как люди. Они тоже стареют и превращаются в недееспособных противных стариков, которые даже говорить уже нормально не могут. Так и скамейка, созданная этим человеком, когда-нибудь разломиться, ссохнется.       Для Луки время наедине с собой всегда оканчивалось философскими размышлениями разного рода. Однако не в этот раз. Он огляделся, заметил куст с ягодами. Решив попробовать, он сорвал одну — по ощущениям была вишня. Выплюнул — горькая и недоспевшая. Какая она ещё может быть в конце апреля? Потом он походил взад-вперёд, заведя руки за спину. Думать и говорить с самим собой ему не хотелось от апатии. Тяжело вздохнув и уже ругаясь в мыслях на друга, Лука вдруг услышал быстрые шаги и мужские голоса — это приближались двое людей. Они что-то бурно обсуждали, при этом смотря не друг на друга, что естественно при беседе, а на Луку.       — Так… — он застыл и засунул руки в карманы кофты, наблюдая за мужчинами. Те замолчали, когда между ними оставалось несколько метров и любые слова уже были разборчивы.       Мужчины были одеты в тёмную униформу. Они быстро подошли к ничего не понимающему Луке, и только тогда он понял: копы.       — И откуда только взялись? Меня что, Генри сдал?..       Эти двое обступили его по бокам, обрезав путь ухода, заговорили:       — Молодой человек, вы должны пройти с нами.       — Зачем? — удивлённо, с еле заметной усмешкой спросил Лука. Другой на его месте хоть немного да испугался бы, но ситуация его скорее забавляла.       — Для выяснения некоторых обстоятельств.       — И?       — Нам поступил сигнал, что вас видели в этом районе. Есть свидетельские показания: похожего на вас мужчину видели с Моникой Джек, которая пропала без вести. Она считается жертвой на «Шоссе слёз»*, а предполагаемый убийца сейчас по некоторым данным как раз скрывается в провинции Квебек… — с небольшим заиканием начал объяснять молоденький парень, чуть старше самого Луки.       — Какой ещё предполагаемый? Он нормальный вообще? Они что, сами не знают, кого ищут?.. Какое шоссе? Ха-ха, какой поворот событий. Какой же бред.       — Довольно, Сэм, — вдруг жёстко перебил своего напарника второй полицейский. Он, судя по всему, был старшим. — Сэр, пройдёмте с нами в машину.       Лука ничего не ответил. Посчитал, что доказывать ничего не нужно и его брыканье может усугубить положение. В таких ситуациях лучше вести себя тихо, лишнего не болтать.       Полицейские, явно довольные собой, нацепили на «преступника» наручники, несправедливо и не объяснив ничего толком. Один из них, что покрупнее (тот, что младше), вёл Луку под локоть до са́мой казённой машины.       А буквально через несколько минут из кустов вышел Генри с небольшим пакетом. Он улыбался, подходя к скамейке и ожидая увидеть Луку.       Там его не было.       Тогда он проверил все ближайшие скамейки, даже заглянул под них. Потом ближайшие обшарил кусты, а в конце — весь парк. Час поисков не изменил результат и оставил с огромным щекотящим привкусом шваха.       — Да блять… С ним не соскучишься, — с укором прошептал парень, грустно смотря на полумесяц вверху. — Ну не к родителям же он вдруг ушёл… Где этого дурака искать теперь?       Бессильно махнув рукой, он закурил сигарету и поплёлся прочь из парка хмурый и в тяжких размышлениях.

***

      Лука сидел, положив ногу на ногу. Он смотрел вбок, на высоченный стеллаж с многочисленными папками дел в комнате участка. Полицейские недовольно смотрели на него, пытаясь вызвать хоть какие-то эмоции. Но задержанный не шевелился абсолютно, смотря теперь на настенные часы.       — …ита-ак. Вы всё же утверждаете, что ничего не знаете об убийствах на шоссе? И о Монике тоже? — спросил устало один из мужчин, но ответа на вопрос не ожидал, ибо продолжил дальше. — У вас даже нет документов, подтверждающих вашу личность. На слово мы поверить не можем.       — Да, Джордж! И ещё… — взволнованно продолжил его напарник, Сэм. Несмотря на своё по-детски мягкое лицо и манеру речи, его телосложение было внушающе крепким. — …мы задерживаем вас до выяснения обстоятельств.       — Ладно.       Равнодушный ответ Луки удивил двух блюстителей закона. Они переглянулись, потом старший из них прошептал что-то Сэму, и тот быстро вышел из комнаты. Сато наконец-то проявил эмоции — нахально улыбнулся. Правда, этого полицейский не ожидал никак. Он хлопнул по столу, от чего звякнула карандашница и полетели бумаги — настолько он был нетерпелив.       — Так, мистер…       — Эттвуд. Алекс Эттвуд, — Лука брякнул первое, что пришло в голову — фамилию своего дорогого врача, который уже мёртв. Но имя заменил на другое на всякий случай. Это всё же лучше, чем говорить настоящие инициалы, ведь имя «Лука Сато» уже пустили по городу, надеясь найти сбежавшего психованного. Хотя, судя по этому задержанию, неизвестных убийц ищут дотошнее психов.       — Это мы проверим. Так вот, мистер Эттвуд, вам придётся некоторое время провести в камере, раз уж вы немногословны и у меня образовалось важное задание… — тут мужчина громко и болезненно кашлянул. — Встаньте, я вас проведу.       Лука послушался.       Они втроём шли по короткому и тёмному коридору со старыми дверями по бокам, пока не упёрлись в короткую лестницу и не спустились до помещения с тремя камерами. Джордж всю дорогу деловито и размеренно покачивал в руке ключами от камер, где в скором времени будет коротать время Лука. Ещё он часто кашлял в кулак так жалко, так болезненно, что выбесил Луку почти до предела.       К счастью, в камерах был лишь один человек — оборванец в грязной одежде. Он то ли спал, то ли притворялся спящим. В любом случае, не был громким и спасибо.       — Завтра продолжим разговор. Надеюсь, вы за ночь одумаетесь и расскажите что-то полезное следствию, — сказал вежливо Джордж и победно кашлянул напоследок.       Вместе с Сэмом они ушли, очевидно, на упомянутое ранее задание.

***

      Скоро утро: в маленьком зарешёченном окне почти под самым потолком виднелось предрассветное небо. Лука не спал.       Это всё из-за привидевшихся образов. Конечно, к ним псих уже привык, но всё же под пляшущие изуродованные силуэты нелюдей на стенах не заснёшь, даже если имеешь некоторую привычку. Местами появлялись всякие шумы будто из подполья; Луке слышалась глухая песня. Её слова были непонятны, как если бы были инопланетного языка, но они всё же были. Пела женщина, правда, спустя час песня прервалась её душераздирающим визгом; потом настала апатия, что продолжалась вплоть до рассвета.       Сато в спокойные моменты всё думал о Генри и о том, как он потом его найдёт, когда выйдет из этой каталажки. А он выйдет в самом скором времени, в этом он не сомневался. Кто бы мог подумать, что Лука Сато за короткое время будет сбегать из-под стражи дважды?..       Человек из соседней камеры прокряхтел, потом взвыл, хотя прежде спал смирно. Этот мужчина напоминал петуха, кричащего рано утром. Его сопение было слышно отлично в тихом пространстве, ибо Лука молчал: лежал на спине на жёсткой скамейке, пялился в потолок и продумывал план действий. За бессонные часы он успел подумать о всяком: о родителях, которые не навещали его в больнице ни разу, о своей ничтожности, о своём вновь брошенном единственном друге, мечтал о будущем… В общем, скучать не получилось, ибо мозг человеческий есть неиссякаемый источник фантазий.       — Эй, чувак!.. — послышалось вдруг из соседней камеры. Под влиянием грёз Лука Сато не сразу расслышал.       Потом он с интересом повернулся к мужчине, что до того момента спокойно лежал, уткнувшись головой в свой старый плащ, и признаков жизни не подавал. Он посмотрел прямо в опухшие серые глаза оборванца и поморщился от его безобразного вида, но спохватился и притворился, будто нос чешется.       — Чува-ак… — уже тише прохрипел тот. Сато развернулся к нему всем телом, показывая открытость к продолжению. — Скажи, ты веришь?       — Э-э… да, полагаю? Верю в себя и ни на кого больше не надеюсь, — ответил Лука, хоть и знал, что его спрашивают совершенно о иной вере. Но отвечать дурачливо интереснее, интереснее и наблюдать за реакцией собеседника.       — Не-эт, я о другом. Ты верующий? У тебя есть религия?       Довольно непривычная тема подвернулась для Сато, считающего себя стопроцентным агностиком, но ему как ни крути хотелось поговорить с кем-нибудь кроме своего голоса в голове, пусть даже с таким странным человеком.       Мужчина улыбнулся вяло потрескавшимися губами, затем присел на скамейку и вытянул голову вперёд, к Сато, по ту сторону решётки. Он начал полушёпотом:       — Можешь называть меня Данте!.. — Лука кивнул, а новый знакомый прищурил в блаженстве и без того маленькие глаза. — Я хочу тебе рассказать о Ней.       — О ком?       — О Птице. О, она прекрасна, ты когда-нибудь поймёшь… Но никто не воспринимает меня всерьёз! Не верит и не слышит!.. — тут Данте, кажется, даже всхлипнул от эмоций, — но я знаю, что она есть, и я не пререкаюсь с неверующими. Она знает всё то, чего не знают люди. Она живёт в Наивысшем мире, чудесном, отгороженном от нашего тонкой гранью, что простирается под взором Ока могучей Птицы.       Лука всё слушал, не перебивая, даже уселся поудобнее на жёсткой скамье, ибо рассказ полоумного обещал быть интересным. Он пока не решил для себя: больной ли этот человек, пьяный ли.       — Лишь бы раньше времени не засмеяться. Ну надо же, такую ахинею городить! — безмолвно насмехался псих и придумывал какой-нибудь уточняющий вопрос.       — Чтобы туда попасть, надо постараться. Птица хранит людей, но всё же они не могут познать истину просто так, когда захотят. О, как бы я хотел уйти к Ней… Я хочу познать правду, хочу увидеть настоящий мир! Я всегда чувствовал, что над всеми смертными есть кое-что высшее, — тут он с благоговением посмотрел на маленькое окно под потолком, зажмурился, — Скоро, скоро я попаду туда. Да, точно. Я же не зря посвящал себя лишь Ей… Я начал свой путь истинный, когда был ещё студентом. Да, тогда я был молод, но вера моя осталась так же искренна и неподкупна. Она мне помогала и давала силы на житьё, когда все меня бросили… Однако я всегда задавался вопросом: сможет ли простой человечек, столкнувшийся с истиной, выжить? Его материальный мозг этого может не воспринять. Но… я чувствую, что смогу. Я желаю. Я верю всей душой, готов принести себя в жертву… О, Птица! Непознанная и величественная! Иногда я даже чувствую её взор на себе, её слежение… Какое это прекрасное чувство!       Данте помолчал минуту, успокоил дрожащий страстью голос и сел удобнее.       — Вера мне помогла выжить в этом жестоком мире. Я был всеми брошен — но только не Ей. Птица всегда со мной. И я обязан идти дальше, до прозрения. Вот так-то, чувак!.. Я должен, я смогу. Преданность моя вечна.       — Как ты пришёл к… ней? Откуда узнал? Это секта какая-то или…       — Нет, нет! — обиженно закричал Джереми на слушателя. — Какая секта?! Нас было пятеро студентов. Нас объединила, сплотила вера в сверхъестественное, во что-то эфемерное, чему подвластна наша жизнь. Откуда вообще взялся человек? Есть много версий: и сотворение Богом из глины, и сошествие инопланетян, и банальная революция обе…       — Так ты придерживаешься креационизма? — перебил Лука Сато, желая говорить конкретно о Джереми. Его очень интересовали причины и чувства; он хотел узнать людей и их замашки. А дискуссировать о вечном он мог бы и сам с собой.       — М-м… если тебе так понятнее. Да. Я верю в Творца. Птица — Мать наша. Я был юн и мой мозг впитывал всё подряд. Но, ох, как я благодарен, что впитал именно это учение!.. О Птице мне поведал мой же учитель. Как потом оказалось, ещё четверо таких же юношей, как я, пропитанные мягкостью и мечтанием чего-то нового, входили в этот, так сказать, кружок. Мы мечтали, наши поэтические натуры приняли Птицу. Учитель Картер вёл у нас религиозное учение. Забавно, что он сам не верил в то, что проповедовал. Потом он убил себя. Повесился с распоротыми руками и оставил на полу рисунок глаза. Никто, кроме нас пятерых, не понял, что это — символ Птицы. Он принёс себя в жертву, и я до сих пор уважаю это. Но что до меня… — прежде говоря с теплом и журя в блаженстве глаза, Джереми примолк на секунду, — то я, боюсь, не настолько жертвенен. Но я всё же верю.       Рассказчик с нетерпением сложил пальцы в замок, уставившись выпуклыми глазами на Луку — ждал его оценки. Пугающее зрелище. Особенно пугал нескончаемый рассказ о Птице, за время которого Лука порядком устал и чуть ли не спал с открытыми глазами. Ему очень многое хотелось критично и жёстко высказать этому человеку, но он нашёл волю сдержаться.       — Птица... Ха-ха, куда только человек не зайдёт, лишь бы восполнить свою душевную неполноценность и слабость воли. Более того, они любой случай превратят в "волю судьбы", с которым ничего якобы не поделаешь. Вера смешна и вредна. Такое не для меня. Ну что за пафос? Блажь полнейшая. Лучше бы рецептом шарлотки поделился, — после секундной паузы ответил он. Потом Лука надменно хмыкнул и отвернулся от своего товарища по несчастью, на что тот демонстративно отошёл в другой конец камеры.       Поговорили — и хватит. Если поначалу что-то кажется интригующим, не значит, что оно будет действительно интересным. Луке было забавно послушать, да и только.       Лука Сато обхватил голову руками, сел на холодный пол, так как от одного слова «скамья» уже тошнило. Со стороны могло показаться, что парня хватил приступ. В душе ему, действительно, было противно от осознания ничтожности и бесполезности своего существования в данный момент; скованный в этом месте, он ничего не мог сделать. Так, сидя за решёткой в неведении о будущем, ему сделалось тошно. А послушав бредни оборванца, Луке стало тошно и за всех людей в целом: как они могут тратить жизнь на такую ерунду, как веру, да ещё и так по-фанатически? Наступила тихая грусть за людей, которые устраивают из своей жизни нелепицу, сами же потом от этого страдая. А наркотики? Без них в этой истории с Птицей не обошлось, уж это Лука понял точно: такой бред сочинять одним мозгом трудно.       Единственное, что его успокаивало — относительная свобода разума и тела.       Затем тоскливые думы Луки постепенно перетекли на человека, который последние три дня находился с ним. Сато вспомнил, как когда-то Генри пригласил его на вечеринку, где присутствовали всякие зазнавшиеся дети буржуев. Но Генри всегда относился к Луке по-особенному, несмотря на его очевидную чуждость общества и нестабильное состояние как социальное, так и ментальное.       — Если задуматься, то зачем он со мной сейчас возится? И почему возился раньше? Неужели я ему не безразличен? — вслух, по привычке, пробубнил заключённый. Потом он сладко прищурил глаза и улыбнулся, наклонил голову к коленям. Его тошнота вмиг улетучилась. — О, как интересно… Дорогой Генри выбрал себе тварь в пару. Или это всего лишь мои догадки? Весьма забавные догадки, хи-хи.       Ровно через десять минут после монолога, который был подслушан краем уха сокамерником, в комнату вошёл вчерашний коп Джордж. Кажется, он был не в настроении: швырнул куртку на стул в углу, туда же отправились папки с бумагами — дела.       Мужчина начал прохаживаться по комнате, иногда зло смотря на всё, что было в окружении: стол, потолок, настольная лампа, решётки. Данте крайне взволновался, а вот Сато было всё равно. Он лишь подошёл ближе к решётке, обхватил её двумя пальцами и скучающе начал наблюдать за полицейским «маршем».       — Чего? Чего смотрим? — то ли от болезни грубым, то ли специально угрожающим голосом сказал блюститель закона, подходя ближе.       — Можете ещё ближе подойти? Хочу вам кое-что рассказать… — загадочно ответил Лука, наклонив голову набок и косо смотря на оттопыренный карман брюк, где легонько позвякивали ключи. Полицейский сощурил глаза и цыкнул.       — Я и отсюда слышу прекрасно! Говорите. Как вас там… Эрвуд.       — Эттвуд. И вы не поняли. Не в ваших интересах мне перечить, ибо я хочу рассказать о Монике, той жертве, — тут он сделал многозначительную паузу, и она сработала: Джордж изменился в лице, напрягся. — Вы же хотите узнать о больше? Хе-хе, конечно, хотите, тут и дураку ясно.       Полицейский, сам того не зная, попался. С кислым лицом он покорно подошёл на метр.       — Так достаточно близко?       — Ну можно ещё немного, — тут Джордж пристал практически вплотную. — Да! Итак…       Да, достаточно близко для того, чтобы убить. Равный рост, равные силы: Лука худой, но безумен, Джордж болен и немолод, но насторожен.       Лука молниеносно вытянул руки между решёток и с максимальной силой, на какую только мог, ударил с двух сторон по ушным раковинам полицейского. Тот от неожиданности и боли выпучил глаза, зажимая уши, из которых потекла кровь. Его руки задрожали, лицо стало сначала розовым, а затем мертвецко-белого цвета. Через пару минут напряжённой боли и попыток прокричать о помощи, полицейский упал на пол. Данте от удивления рот открыл, наблюдая за таким развитием событий.       — Ну вот и прекрасно, — потёр руки убийца. Он присел на корточки, подтянул тело ближе к камере и достал ключи от свободы.       Если бы вместо Джорджа был его сослуживец, Лука бы всё ещё сидел и куковал в камере — не смог бы завалить того громилу. А этот офисник, сразу видно, не привык к физическим нагрузкам. Но, в любом случае, система охраны в этом заведении не самая лучшая.       Лука улыбался во весь рот, а, когда проходил мимо камеры Данте, показал тому язык.       — Э! А меня? — мужчина подбежал к решётке и умоляюще уставился на того, кто может его вызволить. Однако ответного энтузиазма не было замечено.       — Ты? А за что тебя задержали?       — За разбой… — опустив голову и догадываясь, к чему клонит разговор, ответил Джереми.       — Так вот и сиди тут заслуженно. А меня взяли по ошибке. Задерживаться не желаю, — Лука сказал всё отчётливо и раздражённо.       Он уже хотел было беспечно идти прочь, но вдруг вспомнил о препятствии: на проходной явно кто-то дежурил, какой-нибудь охранник или рядовой. Он Луку, неизвестное лицо, точно не пустит и ещё шуму наведёт.       — Нет, не хорошо… Нужно что-то… внушающее доверие, — бубнил Лука и рыскал по комнате в поисках чего-то. Потом вдруг хлопнул себя по лбу:       — Ну конечно же, пропуск! Дурацкая ночь, на утро вообще не соображаю.       Парень вспомнил о пропуске, который пишут полицейские, отпуская своего задержанного. Для подделывания такой нехитрой бумаги на столе было всё необходимое: печать, ручка, листок. А когда Лука порылся в выдвижных ящиках, то нашёл и образец подписи этого Джорджа, и образец заполнения с формулировкой.       Через пять минут усердного черкания подписи копа на черновике, Лука Сато быстро написал себе пропуск, стараясь подделывать несложный почерк мужчины.       — Ну, вот и готово. Что ж, Джереми, прощай, — подмигнув сокамернику, Лука помахал радостно бумажкой в руке.       И его, естественно, выпустили, причём без всяких дополнительных вопросов. Удача преступника и безалаберность органов.       Снаружи разыгралось утро, многие люди уже шли по делам, и никто не обратил внимания на выходящего из участка парня. Да, выглядел он немного помято, но кому какое дело, если никто по сторонам даже и не глядит, а только бежит прямо?       Лука отошёл на приличное расстояние от участка, остановился около фонарного столба на обочине. Оперевшись на него, начал думать о последующих действиях. Как обычно, вслух:       — Нужно найти моего дорогого друга. О, может он сейчас в своём этом загородном доме околачивается? Чёрт, не знаю адрес. Ну что ж, тогда пойду к его старому дому, поностальгирую. Может, он и тот старый дом не продал…       Сказано — сделано. Дорогу до прежнего дома друга Лука помнил и, пожалуй, никогда не забудет.       Сначала нужно пройти перекрёсток, затем дворами и за углом маленького книжного магазина свернуть направо. Если идти быстрым шагом, вполне реально дойти за полчаса.       Впрочем, Сато и не торопился.       Ему понравилась странно тихая атмосфера утра в этом городе, где он не был очень давно. Она так отличалась от вечернего времени, когда вот-вот, кажется, заиграет тревожная музыка на фоне, а из-за тёмного угла выскочит хулиган. Одним словом, приятное утро. Но не вполне тёплое.       — Прохладно. На что я надеялся, когда выбрал футболку, а не кофту? Ну да что уж теперь. Проживу и так.

***

      Дом, в последний раз который Лука видел четыре года назад, не изменился. Разве что около него появился новый куст барбариса. Как удивительно: никто и не знает, что в этом милом, аккуратном домике живёт наркоторговец.       Сато подошёл к дому, озираясь. Постучал в дверной молоток. Скорее всего, здесь Генри появлялся нечасто, иначе почему цветы выглядели завядшими? Но появлялся, это факт: дорожка расчищена, да и куст кто-то же высадил.       — Ладно, это было предсказуемо… — подождав некоторое время, обречённо констатировал гость.       Лука уже зашагал обратно, но, очевидно, надеясь на что-то, обернулся и посмотрел на белый дом снова.       В то же мгновение дверь щёлкнула, открылась, и на пороге появился Генри. Вид у него был не лучше, чем у Сато: заспанный, с мешками под глазами и неряшливой домашней одеждой. Не было его привычной укладки жемчужного цвета волос и тёмной одежды. Хозяин дома удивлённо поднял брови, говоря:       — Не ожидал увидеть здесь… Вообще больше не ожидал видеть.       — Я сам от себя не ожидал. Можно войти? — на удивление робко спросил Лука, похоже, ощущая себя обузой (впервые за последние три дня).       — Конечно. Прошу, — Хаген отошёл в сторону, освободив проход. — Давай быстрее заходи, не июнь месяц ведь.       Лука улыбнулся и кивнул в благодарность.