Человек свободный.

      Чёрный чай, который заварил гостю Генри, и недавно сваренные макароны оказались вкусными. Да и в целом на душе Луки было на удивление по-настоящему спокойно за эти безумные три дня.       Чай допивали молча, думая каждый о своём. Но долго так продолжаться не могло, ибо одному из присутствующих хотелось всё знать, а второму было, что рассказать, поэтому первым не выдержал Генри:       — Где тебя, чёрт возьми, носило?       — О, если скажу — не поверишь, — Лука загадочно улыбнулся и отпил ещё глоток.       — Нет уж, говори. Иначе я тебя… выгоню, — Генри сделал наигранно суровое лицо.       — Ладно. Вчера меня забрали копы и я сидел в каталажке.       Наступило молчание, лицо хозяина дома окаменело. Подобная новость может, мягко говоря, удивить любого человека, а в случае с этими двумя — тем более.       Лука наслаждался реакцией друга, но не показывал этого. Он только больше наклонил кружку, закрывая нижнюю часть лица с озорной улыбкой: было бы невежливо так открыто смеяться над Генри.       Но вот Генри вздохнул. Начал волноваться и одновременно сердиться на Сато и даже поставил кружку, чтобы в порыве её не выронить.       — …Серьёзно? Это же, блять, не шутки тебе. Как так вообще получилось?! Да что ж ты за человек такой, а? Что ты опять натворил? И это я ещё к вопросу о твоём глупом побеге не возвращался!       Лука поспешил перебить, пока парень не испортил ему настроение:       — Знаю. Но, поверь, я и сам удивился в тот момент. Да ты не бойся, — заметив уж слишком много эмоций на лице собеседника, ещё быстрее начал разъяснять Лука. — Они вообще меня перепутали с каким-то преступником. А про сбежавшего психбольного даже и разговора не было. Так что остынь.       — Хорошо, раз так. Хотя ты и сам не намного лучше преступника… — тут Генри помолчал, будто что-то обдумывал. — Я очень боюсь. Боюсь, что тебя найдут, и я ничем не помогу. А ещё мне не нравится, что ты не беспокоишься о своей жизни вообще. Пофигист. Да и, знаешь, твой побег — это… просто кошмар!       Такая искренность, которая должна была растрогать или вызвать уважение, у Луки вызвала уже привычное в последнее время раздражение. Ему не понравилось слово «пофигист», с ним он себя уж точно не ассоциировал.       — Всё сказал? Я знаю, что делаю. Хватит себя вести, как мать озабоченная.       На это у Генри Хагена не нашлось слов, точнее, он понимал их бесполезность. Только развёл руками и покачал головой, а потом, допив остатки чая вместе с чаинками, пересел со стула на кресло, подальше от Луки. Кухня вновь была в тишине.       Но ненадолго.       Сато отодвинул стул, который, оказывается, умеет издавать ужасно скрипучий звук, подошёл к другу со спины. Положив руки ему на плечи, вздохнул. Генри задрал вверх голову с грустной улыбкой, поправил свои светлые волосы. Потом сказал тихо и обречённо:       — Странный ты.       Со стороны смотрелось мило: больно уж нежно Генри глядел в голубые глаза друга. Лука сморщился от этого, несильно ударил по плечам парня.       — Ой, не делай такое лицо больше. Тошнит.       — А от чего тебя не тошнит? Тебе всё не нравится, как я посмотрю, — закатил глаза Генри.       Лука подумал несколько секунд, поглаживая подбородок, а потом спокойным тоном выложил:       — От наркотиков.       Генри мгновение пялился на него, а потом просто взорвался от смеха. Он закрыл лицо руками, когда смех уже перешёл грань между громким и беззвучным, и теперь дрожали только плечи со спиной. Сато же никак не изменился в лице, стоял, будто бездушная кукла, а не человек.       — К-хм, ха-ха… Всё ясно… Прости, но я тебе ничего не дам, Лука, — слегка успокоившись, твёрдо ответил Генри. После окончания приступа смеха он нахмурил светлые брови, пожал плечами и развёл в стороны руки как извинение.       — Не удивлён. Ну тогда, может, сделаем вид, что я покупатель? Правда, денег нет… Хм, глупо, глупо. Забудь.       Но тут Генри опять тихо рассмеялся, без всякой злобы или наигранности, и около губ появились ямочки. Они шли его аккуратному лицу.       — Да ла-адно, чего ты такой суровый? Я пошутил, но, похоже, неудачно, — подходя ближе к гостю сказал Генри с улыбкой. — Здесь у меня только белый*, уж извини. А вот если б мы были в притоне, я бы тебе более широкий ассортимент предоставил. Надеюсь, не против героина?       В ответ ему была тишина. Старый друг был, как обычно, немногословен. Просто кивнул: выбора всё равно больше не было.       Тогда Хаген плавным жестом пригласил его в коридор, ведущий в небольшую по сравнению с кухней гостиную.       Комнатка была с такими же светло-коричневыми обоями, как и запомнил Лука, но мебель стояла уже новая. В одной её части находился мягкий по виду диван с четырьмя подушками, а в другой — письменный стол, заваленный всякой швалью, бумагами. Ещё у стены был длинный стеллаж с книгами. На полу лежал большой прямоугольный расписной ковёр, судя по ворсу и рисунку, сделанный вручную и сто́ящий немало.       Когда Лука проходил к дивану, заметил, что сбоку от него висит старое, с трещиной в углу зеркало в полроста. Он задержался около него на секунду: повернулся к своему отражению полубоком, посмотрел на лицо пристально.       — Ужас… — только и промямлил он, потом оттянул мизинцем нижнее веко глаза. Глаза выглядели уставшими. Поморщился.       На радость Луки диван был и в самом деле мягкий (а может, просто продавленный). Вокруг него крутился слегка уловимый запах духов Хагена. Но это его отнюдь не портило, ибо Генри Хаген не пользовался ядрёными дешёвыми одеколонами.       А пока Лука устраивался поудобнее, Генри присел на корточки около стола, согнулся так, что его не было видно. Открыл самый нижний ящик, после чего что-то внутри глухо щёлкнуло. Генри с явным усердием отцепил дощечку в ящике, которая закрывала небольшое пространство в глубине стола.       Тайник с наркотиками.       — Для себя приберёг? — Лука вытянул шею, пытаясь разглядеть эту любопытную самодельную конструкцию, но ничего толком не разглядел.       — Типа того. Но для тебя не жалко, не волнуйся.       — Какая щедрость. Удивлён.       — Да ладно, будто я бы не поделился с тобой, — уже закрыв свой так называемый «сейф» и направляясь к Луке, обиженно сказал наркоман. Только вот по его интонации Сато не понял, действительно ли он обиделся или просто шутит. — Кстати, у меня только порошок, на иглу не надейся.       Лука пожал плечами.       — Но хочу сказать, что ты всё равно останешься доволен как ощущениями, так и сервисом, — шутливо сказал Генри, и Сато наконец-таки изменил свою каменную мину на лёгкую улыбку.       Парень размеренным шагом подошёл к уже по-хозяйски развалившемуся на диване Луке и с шумом повалился рядом с ним, вытянув ноги.       Но не успел он положить на стол свёрток с героином, как краем глаза заметил движение: Лука повернулся к нему, посмотрел ему прямо в зелёные глаза, осторожно и очень медленно протягивая руку к другу. Тот удивлённо взглянул на худые руки друга, и потом отклонился назад, не зная, чего ожидать. Но Лука придвигался всё ближе и ближе, как волк на зайца, а его выражение лица было привычно нечитаемым. Порой такое умение — стирать все эмоции с лица — бывает полезно, но сейчас Генри это вовсе не нравилось. Он тихо сглотнул, когда холодные пальцы Сато уже слегка касались его левой руки. Лица их были неподвижными и находились на жалких десяти сантиметрах друг от друга. Щёки Генри еле заметно покраснели.       Ощущалась странная атмосфера; практически гробовая тишина заставила Генри сто раз мысленно провалиться под землю. Генри подозрительно посмотрел на друга, потом на его губы. Сощурился, сжал руками шенилловую обивку дивана в ожидании чего-то. Лука резко наклонился ещё ближе к уже вообще ничего не понимающему другу, у которого, к тому же, было глупое выражение лица. Но в последний момент, когда их губы должны были бы встретились, повернул голову набок и быстро выхватил завёрнутые в крафтовую бумагу маленькие пакетики с наркотическим порошком из рук Хагена. Теперь свёрток был у него.       — Что ты… — Генри поджал губы и смущённо отодвинулся на край дивана, пока Лука разрывал и кидал бумагу от свёртка на пол.       — Да ладно, я знаю, что нравился тебе во времена школы. Сейчас что-то изменилось? — выкинул Лука смущающие слова с нейтральным лицом, непринуждённо болтая свисающей с дивана ногой. Он говорил это таким тоном, как говорил бы о погоде. — Интересно, а ты догадывался, что я знал это ещё с того момента, как мы познакомились? И не смотри так на меня, это жутко бесит.       — Боже, прекрати ёрничать. И… нет, не знал, — Генри несильно ударил его по плечу, ещё больше краснея. Лука чуть улыбнулся и тактично промолчал, но через секунду на его лице опять не было эмоций. — И вообще… ты… мне не нравился. Я тебе не педик.       — А кто ж тогда?       Генри будто впал в неожиданный ступор.       — А? — переспросил он, хотя по его взгляду в одну точку где-то на стене стало ясно, что он ничего не слушал и не будет. Его лицо уже не выглядело смущённым, но задумчивым.       Сато даже и не пытался повторять вопрос, совсем не обращая внимание на перемены в настроении друга. Ему это и не нужно, в конце концов. Пусть Генри и дальше сидит, погрузившись в нежданно нахлынувшие глубокие раздумья. А псих пока что собирался с мыслями, ведь наркотики — штука серьёзная.       Но он не поменял свои взгляды на очевидный вред этого пленительного яда и, как и прежде, не собирается потом на них садиться. Это просто ещё один пункт в его списке дел, которые он хочет сделать на свободе. Он понимает, что не выкарабкается потом со своим ужасным иммунитетом, который ухудшился за время пребывания в психушке. Да и ментально ему будет очень тяжело: возможно, шизофрения поглотит его окончательно, а Лука и без того чувствовал, что после выполнения плана он не сможет жить дальше. А он хотел пожить ещё хотя бы неделю.       — Почему наркотики? — послышался голос отмеревшего Генри. Лука тоже вздрогнул, отгоняя мысли.       — Потому, что хочу попробовать новое и… чисто ради любопытства. А если я удовлетворил твои вопросы, предлагаю вернуться к героину.       Генри только слабо улыбнулся, начиная сворачивать небольшой кусок бумаги в трубочку. А Лука ждал, задумчиво смотрел на движения рук друга и думал:       — У всех свои способы выживать в этом странном мире: кто-то ворует, чтобы прокормить себя, кто-то честно и добросовестно учиться, а потом работает, кто-то зарабатывает нелегальным путём. Даже у самого ленивого человека есть способ — не зарабатывать вообще, и это тоже вариант, хоть и проигрышный. Не могу осуждать ни один из этих вариантов, ведь сам являюсь чем-то «между». Генри, ты лучше меня даже с такой зависимостью. Я не хочу портить тебя своим присутствием. Скоро я уйду.       — Эй, ты чего завис? Я уже всё подготовил. А то ты так сидишь, смотришь в душу, что мне даже страшновато стало.       Сато вздохнул и помотал головой. Генри же сидел в умиротворённой позе лотоса.       — К-хм, ты на все сто уверен? — вдруг спросил Луку Генри, и показалось, что он это сделал больше для того, чтобы вселить уверенность в себя, а не в друга. Впрочем, лицо Луки и без того было абсолютно спокойным и решительным.       — Естественно, — с закрытыми глазами пробурчал как будто заученный ответ Лука.       Генри вздохнул то ли с грустью, то ли с облегчением. Дабы не слишком затягивать этот весь процесс, он протянул аккуратно свёрнутую бумагу — педант во всём. Лука сжал губы, и те превратились в тёмную, ровную полоску, когда немного дрожащие (а всё из-за нервов от такой не вполне законной работы) руки Хагена замерли в нескольких миллиметрах от поверхности стола с рассыпанным на нём дорожками наркотиком.       — Расслабься.       И вот белого порошка не осталось на столе вовсе: оба занюхали по очереди.       Сначала Лука не почувствовал ничего, кроме мелких частиц в носу. Но спустя несколько секунд, минут, а может, и часов он почувствовал уменьшение частоты дыхания; потом появились расслабление и лёгкость. Создавалось чувство, будто он погружался в тёплую воду. Он не следил за временем, не ощущал его, проваливаясь куда-то в межпространство. Это странное чувство казалось таким привлекательным.       — Ах… — Лука плавно откинулся на спинку дивана, немного сползая вниз для удобства. Пошло общее подавление центральной нервной системы.       Он почувствовал то, чего и хотел. Ещё одно желание в новой жизни сбылось. Но, как ни странно, Лука не чувствовал от этого щенячий восторг или что-то в этом роде. Он не чувствовал ничего, кроме приятности и лёгкой тошноты (для первого раза это не удивительно). Да и Генри наслаждался, судя по его полузакрытым глазам и вялой позе.       — Ге-энри… Ах-ах-аха, кто бы подумал, что мы вот так будем сидеть тут под кайфом вместе… — тихо, но достаточно громко для того, чтобы услышал друг, сказал Лука. От героина у него неожиданно появилось желание поговорить. — Честно, я рад, что встретил тебя.       — Да, повезло, что я не… переехал, — неровным голосом ответил Генри. — А то шлялся бы ты сегодня не пойми где.       — Не-эт… я не про это, — напористее сказал парень, хлопая по дивану кулаком. — Я в целом… Рад, что мы встретились ещё в школе.       Генри усмехнулся, возможно, думая, что друг просто издевается, и всё сказанное им — сарказм, но усмехнулся по-доброму. А потом ему уже было всё равно: он пребывал в эйфории и нирване. Они оба перестают испытывать душевную и физическую боль, появляется ощущение комфорта. Ощущение лёгкости приводит к потере контроля над собой и утрате чувства реальности.       А Лука всё бубнил в трансе, словно сам себе, поглощённый дурью:       — Какой нелепый. Я запутался. Что вообще означает моё «я»? Может быть, я смеюсь. Нет. Это не смех. Я плачу? — тут Лука вытер мокрую дорожку на щеке и, взглянув на влажную ладонь, усмехнулся. — Что я делаю? Что… я чувствую сейчас?.. Я не знаю. Совсем. Мне тошно… Никто не поможет мне. Я никому не помогу. Слишком много эгоизма в моих действиях… Но я рад.       И так они сидели рядом, но находились в разных мирах, очень далёких друг от друга. Сидели и пребывали каждый в своём пространстве.       Луке, который уже сполз с дивана на пол и лежал там с распростёртыми руками, привиделся образ безглазого человека в пёстром детском костюме, который появлялся с периодичностью в пару минут в углах комнаты. Несмотря на его страшную внешность (напоминал человека, заживо сгоревшего в огне, — такая у него была кожа), у Сато он страха не вызвал — только глупую улыбку. А о Генри и говорить нечего: у него, казалось, всё было более спокойно.       — Какой… милый мужчина. Вы украли эту одежду? Очень красивая! — неотрывно смотря на того человека, восхитился псих иллюзией. Что это было — шизофрения или такое сильное действие всего лишь первого применения героина — непонятно. Да Лука в тот момент и не задумывался.       Что это было — шизофрения или такое сильное действие всего лишь первого применения героина — непонятно. Да Лука в тот момент и не задумывался. Это состояние невесомости и беспамятства особенно ценно и приятно, а к приятным вещам Лука Сато относится положительно, особенно после безрадостного времени в больнице.       С полузакрывшимися глазами он разглядел, как Генри наклоняется над ним сверху вниз, с дивана на пол. Всё было как у тумане из прелестного мира фантазий. Он сказал развязно:       — Лука, дай я тебя обниму. Ты такой смешной лежишь…       И Генри, неуклюже сползая вниз, к другу, всем своим немаленьким телом навалился на худого Луку. Тот, конечно, разозлился, но ему так не хотелось открывать рот или, более того, кричать в возмущении, что он просто обвис в руках друга, как амёба. Кто знает, что у Генри творилось в голове в тот момент? Впрочем, в этих дебрях копаться не стоит: под аффектом может взбрести в голову всё, что угодно.       Естественно, Лука ничего толком из своего бреда не запомнил: ни странные, пугающие тени в помещении, что мерещились ему, ни смеющиеся голоса и радужные краски, ни свои тихие бормотания. Но ощущение окрылённости запомнилось однозначно.       Через неизвестное количество времени настала апатия и Луке стало в разы хуже, чем ещё до героина: это закончилось действие дури. Он отключился в объятиях друга.